Период закалки

Эрнесто Че Гевара ::: Эпизоды революционной войны

Март и апрель 1957 года явились для партизан периодом реор­ганизации и учебы. Получив подкрепление и выйдя в поход из Дереча-де-ла-Каридада, наш отряд насчитывал около 80 человек. Головным дозором командовал Камило, имевший в своем распо­ряжении четырех человек. За ним шел взвод Рауля Кастро, у которого командирами отделений были лейтенанты Рамиро Вальдес, Хулито и Нано Диасы. Последние никаких родственных связей между собой не имели и были только однофамильцами. Оба они героически погибли под Уверо. Нано родился в Сантьяго, и расположенный в этом городе нефтеперерабатывающий завод имени братьев Диас назван так в память о Нано и его брате, погибшем в родном городе. Хулито Диас, уроженец Артемиса, был ветераном "Гранмы" и Монкады. Со взводом Хорхе Сотуса, остав­шегося все-таки капитаном, находились лейтенанты Сиро Фриас, впоследствии погибший на 2-м фронте имени Франка Паиса; Ги­льермо Гарсия, нынешний командующий Западной армией и Ре­не Рамос Латур, погибший в звании майора в Сьерра-Маэстре. За этим взводом следовал штаб, в состав которого входили Фидель как командир, Сиро Редондо, Мануэль Фахардо, гуахиро Креспо, Универсо Санчес (в настоящее время трое последних имеют зва­ние майора) и я как врач. За штабом двигался взвод капитана Альмейды. Командирами отделений у него были лейтенанты Эр- мо, Гильермо Домингес, погибший в Пино-дель-Агуа, и Пенья. Лейтенант Эфихенио Амейхейрас с тремя бойцами замыкал ко­лонну, выполняя роль тыльного дозора.

Дорогу между Дереча-де-ла-Каридадом и Уверо на автомобиле можно проехать за несколько часов, наш отряд же прошел этот путь за несколько месяцев. Мы двигались медленно, со всеми предосторожностями, преследуя главную цель - подготовить бой­цов к предстоящим боям.

Люди постепенно привыкали к условиям походной жизни. По­чти во всех отделениях (а во взводе, как правило) имелись вете­раны, которые обучали новичков искусству готовить пищу с ми­нимальным количеством отходов продуктов, укладывать вещме­шок и совершать марши в Сьерре. Отделения стали нашей основ­ной боевой единицей, и между ними распределялись запасы про­довольствия, медикаментов и боеприпасов.

Так мы вновь появились в Альтос-де-Эспиносы, где ветераны встали в почетный караул у могилы погибшего здесь Хулио Сено- на. В этом месте мне попался зацепившийся за куст кусок. от моего одеяла, который напомнил мне о "стратегическом отступ­лении на полной скорости". Я засунул его в вещмешок и дал себе твердое обещание никогда больше не терять ни одной вещи таким образом.

Мне выделили нового помощника по имени Паулино, который должен был нести медикаменты. Это облегчало мое положение как врача, и теперь на привалах я мог уделять несколько минут оказанию медицинской помощи бойцам отряда. Мы вновь про­шли по горе Каракас, где из-за предательства Герры у нас состоя­лась такая неприятная встреча с вражеской авиацией. Здесь мои товарищи нашли винтовку, которую бросил какой-то боец, чтобы ему было легче бежать. У нас больше не было излишка в оружии, наоборот, ощущалась его нехватка.

Наступал новый период в нашей борьбе. Уже появился целый район, куда батистовцы не пытались проникать, боясь встречи с нами, хотя, по правде говоря, мы тоже пока не намеревались сталкиваться с ними. Политическая ситуация в стране в то время характеризовалась проявлением оппортунизма различных от­тенков. Известные крикуны Пардо Льяда, Конте Агуэро и другие стервятники из одной и той же семейки без конца выступали с демагогическими призывами к согласию и миру, робко критикуя правительство. О мире стало говорить и правительство. Новый премьер-министр Риверо Агуэро заявил, что, если надо, он напра­вится в Сьерра-Маэстру, чтобы добиться умиротворения страны. Однако несколько дней спустя Батиста выступил с заявлением, что нет необходимости вступать в переговоры с Фиделем и его повстанцами. Он говорил, что в Сьерре вообще никого нет и по­этому о переговорах с "бандой преступников" не может быть и речи.

Так батистовцы провозгласили о своем намерении продолжать боевые действия против повстанцев. Что касается нас, то мы тоже готовились усилить борьбу. В те дни операции против повстан­цев возглавил известный казнокрад полковник Баррера, который впоследствии, будучи военным атташе в Венесуэле, спокойно наблюдал за кончиной батистовского режима.

В тот период в нашем отряде появились три симпатичных че­ловека, которые в конечном счете сделали нашему движению рекламу в Соединенных Штатах, но в то же время их пребывание в Сьерра-Маэстре, особенно двоих из них, стоило нам некоторых издержек. Это были американские юноши, сбежавшие от родите­лей из военно-морской базы Гуантанамо, чтобы включиться в нашу борьбу. Они находились с нами несколько месяцев. Двое из них, не выдержав условий климата и больших лишений, покину­ли нас, так и не услышав ни одного выстрела в Сьерре. Их увез домой журналист Боб Табер. Третий же принял участие в бою при

Уверо. Впоследствии он заболел и тоже уехал от нас. Политически эти юноши не были подготовлены для участия в революции, они присоединились к нам просто из-за желания удовлетворить свою страсть к приключениям. Дружески попрощавшись с американ­скими юношами, мы, особенно я, как врач, которому чаще всех приходилось заниматься ими, вздохнули с облегчением.

В это время правительство, желая всем доказать, что в Сьерра- Маэстре нет никаких повстанцев, устроило для журналистов по­лет на военном самолете, который пролетел над горами на очень большой высоте. Это была любопытная экскурсия, которая нико­го ни в чем не убедила и свидетельствовала о стремлении бати- стовского правительства обмануть общественное мнение с помо­щью всех этих конте агуэро, рядившихся в тогу революционеров и постоянно обманывающих народ.

В эти дни испытаний мне наконец удалось получить брезенто­вый гамак. Такой гамак был настоящим сокровищем, но по уста­новленному повстанцами строгому порядку его мог получить лишь тот, кто, преодолев лень, сделал для себя гамак из мешкови­ны. Все, у кого уже были гамаки из мешковины, имели право на получение брезентовых по мере их поступления в отряд. Я же не мог пользоваться гамаком из мешковины из-за своей астмы. Ворс раздражал меня, и я был вынужден спать на земле. Поскольку у меня не было гамака из мешковины, я не мог рассчитывать на получение брезентового. Такие повседневные мелочи составляют часть личной трагедии, и в условиях походной жизни их замеча­ют редко, но Фидель увидел это и сделал исключение в отноше­нии меня, приказав выдать брезентовый гамак. Я очень хорошо помню, что это случилось на берегах Ла-Платы, когда мы подни­мались к Пальма-Моча. Это было на следующий день после того, как мы впервые отведали конины.

Конина не была деликатесом, более того, она явилась своеоб­разной суровой проверкой способности людей приспосабливать­ся к условиям. Крестьяне из нашего отряда были возмущены и отказались есть свою порцию, а некоторые считали Мануэля Фа­хардо чуть ли не убийцей. Раньше он работал мясником, и теперь его мирная профессия была использована нами, чтобы поручить ему заколоть лошадь.

Эта первая лошадь принадлежала крестьянину по имени Попа, жившему на другом берегу Ла-Платы. Попа, вероятно, уже на­учился читать во время проведения кампании по борьбе с негра­мотностью, и, если ему в руки попадет журнал "Верде оливо", где опубликованы мои заметки, он вспомнит, как в ту ночь в дверь постучались три партизана в изношенной одежде и, перепутав его с одним доносчиком, конфисковали старую лошадь с сильно побитой спиной. Через некоторое время эта лошадь стала нашей пищей. Для иных ее мясо было изысканным яством, а для желуд­ков крестьян явилось испытанием. Они считали, что совершают акт каннибальства, пережевывая мясо старого друга человека.