Варвар и/или добрый дикарь: представления о бразильских индейцах во Франции XVI в.

Окунева Ольга Владимировна
:::
Статьи и материалы
:::
Бразилия

Окунева О.В. Варвар и/или добрый дикарь: представления о бразильских индейцах во Франции XVI в. // Цивилизация и варварство: трансформация понятий и региональный опыт. / Отв. ред. В.П. Буданова, О.В. Воробьёва. – М.: ИВИ РАН, 2012. С. 129–149.


В статье рассмотрена эволюция представлений французских путешественников, поэтов и философов о бразильских индейцах, ставших известными во Франции XVI в. результате частных и королевских экспедиций в Новый Свет. Проанализированы случаи употребления термина «варвар», «варварский» по отношению к индейцам и их образу жизни. Особое внимание уделено тому, каким образом отзывы путешественников о «варварстве» и/или «дикости» коренных жителей Бразилии осмысливались поэтами и философами, у которых «похвала американским варварам» часто использовалась для критики цивилизованных жителей Старого Света.

Ключевые слова: Франция, Бразилия, Новый Свет, индейцы, варвары, дикари.


Настоящая статья посвящена представлению различных оценок французскими авторами XVI в. коренного населения Бразилии и в первую очередь – анализу употребления термина «варвар», «варварский» по отношению к индейцам и их образу жизни. Будут проанализированы оценки как путешественников, непосредственно побывавших в Новом Свете, так и авторов, писавших с их слов, и добавивших новых красок к образу «американского дикаря».

Феномен отождествления Бразилии и Америки, отразившийся в произведениях XVI в., может быть связан с тем, что из всего американского континента раньше всех французы познакомились именно с Бразилией. Уже в первые десятилетия XVI в., невзирая на раздел сфер влияния между Испанией и Португалией по Тордесильясскому договору, формально закреплявшего доступ в Новый Свет лишь за этими двумя странами, за океан отправляются нормандские и бретонские купцы и мореплаватели в поисках ценного красного дерева, давшего название стране. В дальнейшем французское присутствие в Бразилии продолжалось около века; наряду с регулярными, но единовременными экспедициями частных лиц – мореплавателей и купцов из приморских провинций Франции – в Бразилию отправлялись и королевские экспедиции для основания колоний.

«Физическое» присутствие французов в Бразилии оказалось тесно связанным с распространением во Франции сведений об этой далёкой стране, её жителях и их образе жизни. Португалец Перо де Магальяеш Гандаво, автор первой «Истории провинции Святого Креста» (первое официальное название Бразилии, данное португальцами – О.О.), с горечью признавал в 1576 г., что французы «держат эту провинцию в бóльшем почёте и знают о её особенностях больше и лучше нас»[1] (к 1576 г. во Франции уже вышли в свет две достаточно обширные книги о Бразилии: «Особенности Антарктической Франции» Андре Теве (1557) и его же «Всемирная космография» (1575), один из томов которой был посвящен Бразилии; всё это не считая писем путешественников, побывавших в Бразилии, отчётов о плаваниях, комментариев картографов и т.д.)[2]. В достаточно многочисленных произведениях французских авторов, описывавших новые необычные реалии, можно проследить и то, как авторы их оценивали, в том числе – какую характеристику давали обычаям и образу жизни индейцев.

Племена, населявшие атлантическое побережье Бразилии, с которыми французы установили взаимовыгодные торговые отношения, и которых привлекли на свою сторону против португальцев, находились на первобытно-общинном уровне развития. Они жили охотой, рыбной ловлей и собирательством; практиковали подсечно-огневое земледелие, но выращивали непривычные и странные на взгляд европейцев растения; не знали частной собственности, у них не было письменности; их социальная иерархия отличалась от того, что под этим подразумевали европейские наблюдатели, религиозные верования – тем более, и, наконец, самое страшное – эти племена практиковали ритуальный каннибализм по отношению к захваченным в плен врагам. Иными словами, с точки зрения европейского наблюдателя, поводов признать эти народы варварскими (на основании как их дикости, так и видимой чуждости культуре в европейском понимании) было предостаточно (заметим в скобках, что португальские авторы XVI – XVII вв., писавшие о Бразилии, часто так и поступали). Тем удивительней констатировать, что в книгах о путешествиях французских авторов определение «варвар» по частоте употребления в разы уступает эпитету «дикий», и, кроме того, может использоваться там, где общий тон повествования скорее благожелательный или нейтральный по отношению к индейцам, и, напротив, не использоваться там, где речь идёт о весьма отталкивающих сторонах их образа жизни. Это показывает, что определение «варвар», «варварский» по отношению к бразильским индейцам не применяется путешественниками автоматически и заставляет присмотреться к нему повнимательней.

Интересно, что до середины 1550-х гг. в описаниях Бразилии и её жителей термин «варвар» встречается достаточно редко; главенствует определение «дикарь», «дикари», при том, что речь может идти об описании как раз непривычных и от того пугающих реалий жизни бразильских племён. В качестве примера приведём карту мира аббата Деселье 1546 г. с достаточно подробной легендой в картуше «Америка или Бразилия»[3]. Речь там идёт и о воинственности индейцев, и об их антропофагии, и о наготе, и многоженстве, и даже о проявлениях «скверности» их характера, но ни разу не говорится об их варварстве. То же в «Космографии» нормандского картографа и мореплавателя Гийома Ле Тестю, совершившего плавание в Новый Свет в начале 1550-х гг. и выпустившего свой картографический атлас в 1556 г. Описания, сопровождающие карты Бразилии в целом и северной её части, упоминают все вышеперечисленные явления, но оценивают их больше в практическом ключе: при отсутствии термина «варвар» даются такие определения индейцев, как «более / менее послушные, способные на контакт с европейцами («traitables»), при том, что, например, племена северной Бразилии описаны как «хитроумно-злокозненные», «лукавые» (« malins ») по отношению к иностранцам[4].

Термин «варвары», «варварский» начинает чаще появляться в корпусе текстов, связанных с историей основания первой французской колонии на территории Бразилии – уже упоминавшейся «Антарктической Франции», просуществовавшей всего пять лет, но оставившей значительное количество нарративных источников, представляющих не только историческую, но и этнографическую ценность (следует отметить, что ценность эта признаётся всеми бразильскими историками и антропологами; свидетельства французских путешественников об образе жизни, обычаях и верованиях племён атлантического побережья тем более интересны, что не всегда подчинены сверхзадаче описания обращения индейцев в христианство, в отличие от информации, исходившей от португальских иезуитов, которые действовали на территории Бразилии с 1549 г.[5]).

Что же подразумевали под «варварством» индейцев французские авторы 1550-х- 1570-х гг.? Для начала сравним два сравнительно небольших текста, один из которых написан штурманом Николя Барре, непосредственно побывавшим в Бразилии, а другой – католическим священником Клодом Атоном, описывающим ту же экспедицию несколько лет спустя, но лично в ней не участвовавшим. Вот что пишет Атон: «[Глава экспедиции] отправился в одну варварскую* страну, которую многие называют страной дикарей или же страной красного дерева, откуда приходит красное дерево, из которого делают краситель для тканей... [Жителей этой страны] называют дикарями, потому что у них нет истинной религии, ни знания о вечном Боге, но при этом они не поросли шерстью, как другие дикари, которые как раз и отличаются косматой шкурой, как звери. Они [индейцы] являются варварами, поедающими друг друга, особенно врагов»[6]. Таким образом, эпитет «варварский» сначала возникает как синоним для определения «страны дикарей», а затем связывается с антропофагией. Отсутствие же религии закрепляется за понятием «дикари».

А вот что об этом пишет Николя Барре: «Этот народ, по моему мнению, самый варварский и чуждый любым приличиям изо всех народов, какие только есть на земле. Ведь [он] живёт без знания какого-либо божества..., без закона и какой бы то ни было религии...»[7]. Напротив, упоминание антропофагии не сопровождается у Барре оценкой «варвары».

Таким образом, из приведённых отрывков следует, что одно и то же явление (отсутствие религии) объясняется то как «дикость», то как «варварство». Сравнение с другими французскими сочинениями о Бразилии – а именно, «Особенностями Антарктической Франции» Андре Теве[8] и «Историей одного путешествия в Бразилию» Жана де Лери[9] позволяет предположить причины такого расхождения. Как представляется, это связано с тем, что люди книжной культуры в рассуждении о непривычных верованиях других народов отталкиваются – прямо или косвенно – от суждения Цицерона из его сочинения «О природе богов», где утверждается, что не существует на земле настолько диких или варварских народов, которым бы хоть в малейшей степени ни было свойственно понятие божественного. И Теве, и Лери примерно схожим образом воспроизводят его сентенцию[10]. Напротив, у Николя Барре и Клода Атона эта цитата представлена в скрытом и неполном виде, отсюда и выбор эпитета «по вкусу» при описании одного и того же явления[11].

Сравнительно небольшой по объёму текст Николя Барре о пребывании в Бразилии весьма интересен для анализа границ применения термина «варвары» по отношению к бразильским индейцам. Позиция автора раскрывается не через прямое утверждение, а через перечисление фактов, каждый из которых на первый взгляд лишён авторской оценки. Заявив один-единственный раз, что индейцы, по его мнению, являются самым варварским и чуждым приличиям народом, Барре в дальнейшем искусно поддерживает у читателя мысль о том, что варварство – это как раз «чуждость приличиям», отсутствие «вежества», перевёрнутая система ценностей. Индейцы презирают золото, серебро и драгоценные камни, которые так ценят европейцы. Индейцы употребляют в пищу ящериц, крокодилов и змей с таким же аппетитом, как французы – каплунов, зайцев и кроликов. Наконец, они утверждают, что тела врагов для них амброзия и нектар[12].

Схожей логикой, как представляется, руководствуется и Андре Теве, когда называет индейцев «варварами» при описании добывания ими огня: хотя результат этого процесса схож с европейским, способ его достижения отличен – не высекание, а трение. В 1557 г. Теве не скрывал, что для него такая манера получения огня совершенно незнакома; почти два десятилетия спустя, в 1575 г., возвращаясь в своей «Всемирной космографии» к особенностям добывания огня трением, он особо подчёркивает: индейцам нужен огонь, так же как и европейцам, но вот способ получения его полностью различен. Показательно, что и в первом, и во втором своём сочинении о Бразилии в эпизоде с получением огня Теве называет индейцев «варварами» [13].

Иногда французские авторы, которые пишут о Бразилии со слов путешественников, но сами в ней никогда не бывали, могут добавлять эпитет «варвары» там, где он отсутствовал в изначальном тексте. Тот же Лери упоминал, что среди колонистов «Антарктической Франции» было несколько женщин, которых затем выдали замуж, и для «дикарей» вид одетых европейских женщин стало бóльшим удивлением, чем зрелище неизвестного им религиозного обряда[14]. Опиравшийся на книгу Лери французский историк Ланселот Вуазен де Ла Поплиньер добавляет от себя: «...это были первые француженки, которых когда-либо видели варвары, и одеждой которых они больше всего восхитились»[15].

Итак, варварство может трактоваться французскими авторами как незнание или отступление от европейских культурных установок. Это способно вызывать неприятие наблюдателей. Так, основатель «Антарктической Франции» Николя Дюран де Вильганьон жаловался в письме к Жану Кальвину:

[Здесь были] люди свирепые и дикие, далёкие от любой куртуазности и человечности, во всём отличные от нас в образе действий и воспитании, без религии и какого-либо знания о приличиях или о добродетели, о том, что правильно, а что несправедливо; мне даже приходило на ум, не попали ли мы к зверям в человеческом обличье[16]

Порой констатация «странности и отсутствия малейших приличий» может подаваться без видимой авторской оценки, как в приведённом выше высказывании Николя Барре. Однако в пространных описаниях Бразилии у Теве и Лери можно, напротив, встретить и упоминания «приличий», «вежества», «пристойности» (« honnêteté », « civilité », « police civile ») даже среди индейцев; примечательно, что в этих случая термин «варвары» не употребляется. Андре Теве в «Особенностях Антарктической Франции» говорит о «приличиях» среди индейцев всерьёз: возникает даже чувство, что он рад обнаружить среди «дикарей» те добродетели, которые являются таковыми и для европейцев. Так, он отмечает внимание индейцев к старшим по возрасту и «такое приличие, которое заключается в том, что тот, кто первый добыл какую-нибудь крупную дичь, разделит её на всех»[17]. «Благопристойным» для Теве является и обычай хоронить покойников, умерших собственной смертью, а не сжигать их тела[18]. Наконец, даже декларируя отсутствие «приличных манер» в той или иной сфере повседневной жизни, Теве опровергает дальнейшим повествованием собственную посылку[19]. Лери же позволяет себе отнестись к вопросу «приличий» с улыбкой – как к «воистину дикарским приличиям». К примеру, он описывает ситуацию, при которой индейцы, получив в подарок европейскую одежду, бесхитростно задирают рубашки, не желая их помять, и обнажают тем самым то, что рубашки как раз призваны скрывать[20]. Впрочем, он же сообщает, что отсутствие «законов приличия» не мешает индейцам жить в ладу друг с другом и проявлять милосердие и участие к странникам и иностранцам[21] (что не может не служить укором тем, кто наделён и законами, и приличиями, но не спешит им следовать).

Если у индейцев, называемых подчас «варварами», можно найти примеры благопристойности, то существуют ли в Бразилии племена, признаваемые бóльшими варварами и занимающими низшую ступень лестницы развития? Французские авторы XVI в. не единодушны в этом вопросе. Свидетельства «иерархии варварства» мы встречаем у Теве и Лери, отчасти у Гийома Ле Тестю; напротив, Барре и Вильганьон, не признающие «приличий» среди индейцев в целом, о ней не упоминают. Выше уже приводился пример «Космографии» Гийома Ле Тестю, в которой племена северной Бразилии признавались более «коварными» и дикими (что, впрочем, не мешало французам с ними торговать и выменивать у них ценные товары). Наиболее полно идея иерархии варваров выражена у Лери в описании племени уэтака (в современном написании – «вайтака»). Это «свирепые и странные дикари», воюющие со всеми своими соседями, пожирающими сырое мясо подобно волкам и собакам, говорящим на непонятном соседям наречии: «их следует признать одним из самых варварских, жестоких и внушающих страх народов, какие только сыщутся в Вест-Индии и Бразилии», – заключает французский путешественник[22]. Отличия от знакомых Лери индейцев налицо: у одних есть не только враги, но и союзники, другие воюют против всех; одни говорят на языке, понятном и соседям, другие – на неведомом никому наречии; наконец, одни используют огонь – как для бытовых нужд, так и в ритуальных целях (даже если речь идёт об обряде антропофагии), другие пожирают сырое мясо. Интересно, что характеристика уэтака в качестве варваров у Лери весьма напоминает формулировку Николя Барре по отношению ко всем бразильским индейцам: варварство здесь смыкается с «чуждостью» и «странностью»[23]. Что же касается Андре Теве, он тоже упоминает о других племенах к северу французской колонии: они представлены совершеннейшими дикарями и жестокими каннибалами, которые ко всему прочему ещё и находят удовольствие в следовании своим извращённым вкусам; им нет равных по дикости ни в Африке, ни в Азии. Однако вместо напрашивающегося эпитета «варвары» Теве несколько развязно дважды называет их «канальями»[24].

Другое обширное семантическое поле, связанное с понятием «варварство» – это жестокость. В частности, такая сфера жизни индейцев, как война и связанная с ней ритуальная антропофагия, аккумулирует в себе наибольшую частоту употребления термина «варвар», «варварский». Два автора, оставивших наиболее полные описания Бразилии и её жителей – Андре Теве и Жан де Лери – немного разнятся в подходах к употреблению данного термина.

Теве в «Особенностях Антарктической Франции» использует эпитет «варвар» значительно реже, чем Лери: он появляется в замечании о манере вести военные действия («Верно и то, что Америки [т.е. американцы – О.).] и другие варвары обычно используют в своих атаках и битвах весьма устрашающие крики и вопли»[25]), в названии главы («О том, как эти варвары предают смерти своих врагов, которых они захватили на войне, а потом их съедают»[26]) и ещё в одном замечании («В исторических сочинениях нет народа, каким бы варварским он ни был, который использовал бы столь избыточную жестокость, если не считать того, что писал Иосиф Флавий... и [рассказов о скифах]»[27]).

Впрочем, Теве не всегда последователен. Так, говоря об открытии Рио-де-Ла-Платы испанцами (в первый раз индейцы заставили их отступить, многих захватили в плен и съели*; второй раз испанцы взяли верх над местными племенами), Теве пишет, что испанцы не стали наступать открытым фронтом на «этих варваров», а вместо этого применили хитрость. Эпитет «варвар» почему-то не относится к описанию захвата в плен и съедения испанцев, но появляется позже в нейтральном по тону замечании.

В отличие от Теве Лери более последователен в употреблении слова «варвар». Так, в описании войны у индейцев он называет их варварами, т.к. ими движет одна лишь жажда мести и нанесённое однажды оскорбление полагается обязательно смыть кровью; прощение обидчика недопустимо. Это обстоятельство приводит автору на ум Макиавелли и его суждение о том, что новые услуги не должны затмевать старых обид. Лери обрушивается на последователей этого мнения, несколько раз называя их «подлинными имитаторами варварских жестокостей»[28]. Варварство здесь заключается для него в полном противоречии христианской доктрине о прощении ближнего.

Варварство, естественно, – это и умерщвление пленника, а затем употребление его тела в пищу; в соответствующих описаниях Лери неоднократно используется термин «варвары». Но одновременно с этим возникает и новый важный мотив – признание того, что варварство (точнее, варварская жестокость) – удел вовсе не одного лишь Нового Света. Лери обращается к читателям: «Пусть те, кто прочитает о столь ужасных вещах, ежедневно практикуемых варварскими народами Бразилии, подумают также и о том, что делается у нас»[29]. В Старом же Свете (и конкретно во Франции) тоже возможны проявления варварства, самым явным из которых для протестанта Лери стала Варфоломеевская ночь[30]. Эту мысль в дальнейшем разовьёт Монтень в главе «О каннибалах» первой книги «Опытов».

Иногда употребление французскими авторами термина «варвар» в описаниях бразильских индейцев вызывает затруднение в толковании. Например, Андре Теве в «Особенностях Антарктической Франции» утверждает, что «дикари на реке Мараньян» [т.е. в бассейне Амазонки] питаются в основном мёдом с некоторыми варёными кореньями и «это служит этим варварам очень хорошим питанием». В употреблении в пищу мёда нет нечего специфически варварского, тем более, что Теве тут же упоминает вскармливание мёдом Зевса дочерьми критского царя, а также высокую ценность мёда в Афинах, откуда его запретил вывозить Солон[31]. Тот же Теве может говорить о «наших Америках и других варварских народах» при констатации у них натурального обмена и отсутствия денег, утверждая тут же, что древние тоже прибегали к такому обмену, о чём много пишут античные авторы[32]. Возможно – но это лишь предположение – что речь идёт о более или менее «исторической» аналогии с эпохой дикости самой Европы, хотя, с другой стороны, приводимые Теве примеры из античной истории не всегда полностью укладываются в такую трактовку.

После рассмотрения основных случаев употребления французскими путешественниками эпитета «варвар» по отношению к бразильским индейцам хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что частота употребления этого термина в разы уступает обозначению «дикари», оно же, в свою очередь, зачастую не носит эмоциональной окраски. На фоне преобладания таких определений индейцев, как «дикари», «американцы / бразильцы», «тупинамба / тупиникины / маргажеа» [названия племён] и, наконец, просто «они», эпитет «варвар» может отражать некое отступление от общей тональности повествования – чаще всего в сторону негативной оценки. С другой стороны, по отношению к эпитету «варвар» возможно (хоть и редко) применение притяжательного местоимения «наш, наше» для обозначения близости автора к предмету описания, подчёркиванию его осведомлённости в описываемых делах. «Наши дикари», «наши тупинамба», «наши американцы» достаточно часто встречаются на страницах книг Теве и Лери; необычным в этой ситуации было встретить в «Особенностях Антарктической Франции» «наших варваров»[33].

Кроме того, из приведённых выше примеров видно, что и «варвар», и «дикарь» подчас могут выступать как синонимы. Тем интереснее обратить внимание на произведение, в котором понятия «житель Бразилии», «варвар» и «дикарь» отделены друг от друга, причём сведения, относящиеся к Бразилии, почерпнуты из записок путешественников, а не из собственного опыта автора. Речь идёт об иллюстрированном сборнике Франсуа Депрэ «Сборник разнообразных нарядов, используемых как в Европе, Азии, Африке, так и на островах дикарей…»[34]. На каждой странице этого издания размещён парный «портрет» (мужской и женский) представителей той или иной национальности с краткой характеристикой в стихах (одно четверостишие). На гравюре «Житель Бразилии» изображён почти полностью обнажённый индеец с луком и стрелами, представленный согласно античным канонам; подпись гласит:

Человек из мест, где растёт красное дерево,

Таков, как он предстаёт здесь взору.

Их природным занятием является

Заготовка красного дерева и его продажа.

Парная гравюра «Жительница Бразилии» изображает не менее легко одетую женщину со следующей подписью:

Женщины этой страны таковы,

Как их представляет этот портрет.

Они продают иностранцам

Попугаев и обезьян.

Тот факт, что и «бразилец», и «бразильянка» практически не одеты (т.е. их наряд заключается скорее в отсутствии такового) никоим образом не даёт основания назвать их дикарями или варварами, хотя отступление от европейских приличий налицо. Что же касается дикарей и варваров, для них предусмотрены собственные парные изображения. «Дикий человек» изображен покрытым шерстью и обнажённым, с дубиной и щитом в руках; четверостишие под картинкой восхваляет разум, дарованный человеку Создателем, и утверждает, что настоящий дикий человек космат в любое время года. Гравюра под названием «Дикая женщина» представляет собой обнажённую женщину, кутающуюся в плащ из шкур; в подписи подчёркивается, что именно так дикарка и выглядит в своём природном месте обитания. В отличие от дикарей, варвары из «Сборника разнообразных нарядов…» отличаются пышностью одежд; «Женщина из рода варваров» закутана в богатые меха (причём подчёркивается, что это её парадный наряд, который она надевает, чтобы предстать во всём блеске), а в облике «Варвара»–мужчины сочетаются античные и древнегерманские черты, что отсылает зрителя к варвару европейскому, но не американскому / бразильскому.

Анализ употребления эпитета «варвар», «варварский» по отношению к бразильским индейцам во французских сочинениях XVI в. был бы неполным без обращения к поэтическим произведениям, в которых упоминаются Бразилия, Новый Свет и его жители. Многие стихотворения подобного рода являются своеобразными «отзывами» на книги Теве и Лери (оба этих автора позаботились о том, чтобы включить такие оды или сонеты под одну обложку с собственным текстом; в случае с «Историей одного путешествия…» Лери, выдержавшего пять изданий с 1578 по 1611 гг., состав «сопутствующих» стихотворений менялся от издания к изданию).

Обращение к таким стихотворениям весьма интересно, т.к. позволяет проследить особенности художественного осмысления бразильских реалий и их восприятия авторами, не бывавшими в Новом Свете, но узнавшими о нём с чужих слов. Какие же собственные слова они выбрали для упоминания Бразилии, и в каком контексте появляются эпитеты «варвар» / «варварский»?

Сразу же отметим, что данные эпитеты почти всегда эмоционально окрашены; лишь изредка они носят более или менее нейтральный характер. Примером здесь может служить поэма поэта и врача Рене Бретонео, в которой «варвары» – всего лишь обитатели далёких земель (в данном случае – Нового Света), у которых автор в ходе своего воображаемого путешествия намеревается приобрести редкие – а потому и необычайно ценные – специи. Определение «gent Barbare» соотносится здесь с «американским народом», жителями нового континента[35]. Впрочем, и в этом описании возможно найти подтекст: автор утверждает, что намерен «любой ценой» получить у варваров «самые редкие специи»; можно предположить, что в этом случае «варвары» как обладатели сокровищ ревностно их охраняют и, соответственно, отличаются скупостью и нежеланием делиться своими сокровищами. В пользу такого толкования свидетельствует стихотворное описание гравюры с аллегорией четырёх континентов, помещённое во французское издание известного атласа А. Ортелия «Театр вселенной» (1572): в отрывке, посвящённом Америке, нимфа, олицетворяющая новый континент, названа «скупой», а непосредственно следующая за этим определением строка содержит интересующий нас эпитет «варварская»: оба слова по-французски обладают схожими окончаниями (« avare » – « barbare ») и рифмуются между собой[36].

Впрочем, более частой ассоциацией со словом «варвар» для поэтов является дикость и / или жестокость, воплощением которой служит ритуальная антропофагия бразильских индейцев. Всё это не может не приводить в трепет поэтов: один из них заявляет о том, что хотел бы, подобно Лери, отправиться в новые земли и увидеть их своими глазами, но его пугает варварство жителей этих мест. Лери-рассказчик становится проводником в далёкую страну, и с ним поэта уже не страшит жестокость каннибалов[37].

Порой в описании варварства жителей Бразилии поэты, утверждающие, что вдохновляются описаниями Жана де Лери, могут зайти гораздо дальше источника: так, протестантский автор, «давая рецензию» на книгу Лери, представляет её содержание следующим образом: «[В ней] мы видим некогда неведомые народы, весьма удалённые от нашего мира, людей-чудовищ, варваров, чей язык напоминает звучанием свист, и чьё нечестивое чрево насыщается человеческой плотью»[38]. Общая тональность этого утверждения противоречит книге Лери, которая в целом отмечена симпатией к индейцам[39] и весьма последовательна в использовании эпитета «варвар». Впрочем, как показано выше, описания у Лери ритуальной антропофагии действительно аккумулируют большинство эпитетов «варвар», «варварский», встречающихся в книге.

Иногда авторы «сонетов-рецензий» сравнивают варваров Бразилии с лестригонами – народом великанов-людоедов, от которых пострадали спутники Одиссея[40]. В упоминавшейся выше аллегории четырёх континентов «бесчеловечная и варварская» Америка иронично названа «лакомкой». Она охотится на людей как на дичь, а затем отдыхает, утолив свой голод: именно в этом положении она предстаёт взору на описываемой поэтом гравюре[41].

Подчас варварство жителей Бразилии толкуется поэтами как свидетельство того, что они находятся на предыдущей стадии развития, уже пройденной европейцами. Обитатели Нового Света, хотя и носят обличье людей, устрашают своей звериной жестокостью; если бы ход истории не приводил к смягчению и исправлению нравов в других краях, весь мир оказался бы во власти варварства[42].

Если ассоциация варварства и удалённости, жестокости, дикости, недоразвитости является традиционной, то ещё несколько оттенков значения исследуемого термина в устах французских поэтов XVI в. вызывают особый интерес. Речь идёт о «назидательном измерении» понятия, при котором варвар становится укором для цивилизованного европейца. Так, Этьен Жодель в «Оде» на «Особенности Антарктической Франции» Теве заявляет: «Эти варвары ходят совершенно нагими, а мы, оставаясь непознанными, надеваем на себя личины и маски. Этот странный народ не меряется благочестием, мы же подделываем, продаём и переряжаем наше собственное. Эти варвары не обладают таким разумом, как мы, чтобы вести себя, но кто [из нас] не видит, что избыток [разума] служит нам только для того, чтобы вредить друг другу»[43]. Такое развёрнутое противопоставление служит иллюстрацией ещё одного тезиса Этьена Жоделя: оплакивая упадок нравов в современной ему Франции, поэт обращается к Теве со словами, что его книга о Бразилии будет лучше принята «в твоей варварской Америке», нежели во Франции, и замечает, что в Арктической Франции (т.е. метрополии) можно найти ещё больше монстров и варварства, нежели во Франции Арктической (т.е. Бразилии)[44].

Толкование Жоделя весьма интересно при сравнении с вдохновившей его книгой Теве. Как было показано выше, «Особенности Антарктической Франции» не содержали в себе последовательного противопоставления варвара и цивилизованного человека с осуждением последнего. Если отдельные замечания Теве и могли послужить отправной точкой для рассуждения Жоделя, то на других страницах «Особенностей Антарктической Франции» или «Всемирной космографии» встречаются и прямо противоположные суждения и оценки. Как отмечал известный исследователь творчества Теве и Лери Ф. Лестринган, своеобразием книг Теве является именно отсутствие жесткой схемы, упорядочивающей изложение, что, с одной стороны, превращает его повествование в своеобразную «кучу малу», а с другой стороны, сообщает его произведениям большую свободу в фиксации и толковании непривычных реалий[45].

«Ода» Жоделя, вдохновлённая изложением фактов у Теве, но толкующая их в собственном ключе, отличается этим от стихотворных «рецензий» на книгу его главного оппонента – Жана де Лери. Путешественник-протестант, первым заявивший применительно к Бразилии, что варварство её жителей не должно заслонять в сознании читателя примеры современного варварства в Старом Свете, обрёл сторонников в лице поэтов, которые развили его мысль. Эпитет «варварский» появляется в их обличениях гонений на протестантов во время Религиозных войн во Франции. «Французский народ превосходит своей яростью океан, а своим варварством – жестоких лестригонов», – утверждает тот самый поэт, который до этого сравнивал с лестригонами жителей Бразилии и объявлял Лери проводником в Новый Свет[46]. Подобным же образом другой автор называет Францию «варварской по отношению к своим [детям]» и, воображая путешествие в Бразилию в поисках убежища, обещает не открывать индейцам мотивов такого странствия: «если бы они знали, как без малейшей пощады мы пожираем друг друга, они бы решили, что мы приехали [в Новый Свет] оспаривать у них звание дикарей»[47].

Наиболее исчерпывающее суждение об относительности варварства в Новом и Старом Свете вынес Монтень. В отличие от Лери и протестантских поэтов, он не рассматривает эту проблему исключительно через призму Религиозных войн (хотя и не может не привести пример Варфоломеевской ночи как пример настоящего варварства), но ставит более общие вопросы, используя этнографический материал, почерпнутый у Теве и у Лери.

Так, в главе «О Каннибалах» высказывается мысль о том, что суждение о «варварстве» или «дикости» зачастую выносится по весьма субъективным причинам, связанным с отторжением непривычного. «В этих народах, согласно тому, что мне рассказывали о них, нет ничего варварского или дикого, если только не считать варварством то, что нам непривычно», – утверждает философ[48]. Эта мысль уравновешивает рассмотренные выше оценки путешественниками варварства как нарушения европейских культурных установок.

С другой стороны, «эти народы кажутся мне варварскими только в том смысле, что их разум ещё мало возделан и они ещё очень близки к первозданной непосредственности и простоте»[49]; для Монтеня же приоритет «природы» над «искусством» неоспорим. И даже главный аргумент признания индейцев варварами – их каннибализм – приобретает у Монтеня иное звучание:

Меня огорчает не то, что мы замечаем весь ужас и варварство подобного образа действий, а то, что должным образом оценивая прегрешения этих людей, до такой степени слепы к своим. Я нахожу, что гораздо более варварство пожирать человека живым, чем пожирать его мёртвым, большее варварство раздирать на части пытками и истязаниями тело, ещё полное живых ощущений,…чем изжарить человека и съесть его, когда он умер[50]

Монтень замечает: «Мы можем, конечно, назвать жителей Нового Света варварами, если судить с точки зрения разума, но не на основании сравнения с нами самими, ибо во всякого рода варварстве мы оставили их далеко позади себя»[51]. Речь здесь идёт и о том, что индейцы воюют не ради земель или богатств, а единственно ради доблести, что месть их распространяется только на врагов, в то время как европейцы способны на бесчеловечную жестокость и по отношению к собственным соотечественникам, что показала Варфоломеевская ночь.

Таким образом, эпитет «варвар» у Монтеня может нести два вида смысловой нагрузки: в первом случае он соотносится с близостью к истокам, неиспорченностью (положительный смысл); во втором случае «варварской» является испорченность и жестокость, в бóльшей мере характеризующая Европу, нежели Бразилию[52]. Утверждение же, что варварам Нового Света не свойственны пороки цивилизованных жителей Света Старого, всё больше превращает описываемых Монтенем персонажей в «добрых дикарей», хотя, разумеется, наиболее полно этот образ будет разработан мыслителями уже не XVI в., а эпохи Просвещения.

Подводя итог, отметим, что использование французскими авторами термина «варвар» по отношению к бразильским индейцам свидетельствует об эволюции содержания этого понятия применительно к жителям Нового Света. Французские авторы книг о путешествиях могли говорить о варварах в античном понимании слова, т.е. о людях, живущих за пределами цивилизованного пространства, обращая внимание и на чуждость варваров культуре – в европейском понимании слова, и на проявление ими жестокости, не обуздываемой никакими законами, и на своеобразие некоторых их ритуалов, шокирующих европейцев.

Парадокс же заключается в том, что термин «варвар», которым хотели выразить своеобразие индейцев, в результате стал обозначением не столько «инаковости», сколько, напротив, схожести их с жителями Старого Света; новым оказалось лишь то, что в зеркале Нового Света Европа увидела собственное варварское прошлое. С другой стороны, эпитет «варвар», «варварский» по отношению к бразильским индейцам и одновременно – по отношению к французским католикам в устах протестантских авторов также может трактоваться как своеобразный «общий знаменатель», позволяющий сопоставить то, что прежде представлялось несопоставимым. Так в образах, созданных путешественниками, поэтами и философами, варвар родом из Бразилии включается в контекст общеевропейской культурной традиции и становится частью цивилизации Старого Света.

Литература

Монтень М. де. 2006 : Опыты. М., Эксмо.

Окунева О.В. 2011 : Французские свидетельства о путешествиях в Бразилию середины XVI в.: авторские стратегии // Человек читающий: между реальностью и текстом источника. / Под ред. О.И. Тогоевой и И.Н. Данилевского. М., ИВИ РАН, 226–256.

Anonyme [Pierre Poupo ?]. 1972 : Anonyme [Pierre Poupo ?] Sonnet à Jean de Léry (1586 или 1599) // Le Moine R. (dir). Amérique et les poètes français de la Renaissance. Ottawa, Editions de l’Université d’Ottawa, 242.

Barré N. 1878 : Copie de quelques lettres sur la navigation du chevalier de Villegaignon es terres de l’Amérique oultre l’œquinoctial, iusques soubz le tropique de Capricorne; contenant sommairement les fortunes encourues en ce voyage avec les mœurs et façons de vivre des Sauvages du païs; envoyées par un des gens dudit seigneur (1557) // Gaffarel P. Histoire du Brésil français au XVIe siècle. Paris, Maisonneuve.

Bretonnayau R. 1972: J’iray ou le soleil eclost le point du jour, 1583 // Le Moine R. (dir). Amérique et les poètes français de la Renaissance. Ottawa, Editions de l’Université d’Ottawa, 67.

Chinard G. 1978: L'Exotisme américain dans la littérature française au XVIe siècle. Genève, Slatkine.

Desceliers P. 1550, s.p. : Planisphère II, 1550 (« Amérique ou bresil ») // Montaigne J.-M. Le trafic du Brésil. Navigateurs Normands, Bois Rouge et Cannibales pendant la Renaissance. Rouen, ASI Communications. 2000, p. 16.

Desprez F. 1567 : Recueil de la diversité des habits, qui sonts de présent en usage, tant ès pays d’Europe, Asie, Affrique & Isles sauuages, Le tout fait après le naturel. s.l.

France et Brésil. 1955 : Catalogue de l’exposition organisée par les Archives Nationales de France de 24 mai à 27 juin 1955. Paris, Hôtel de Rohan.

G.M.N. 1972 : In Joannem Lerium Ejusque de Americana peregrinatione historiam (s.d.) // Le Moine R. (dir). Amérique et les poètes français de la Renaissance. Ottawa, Editions de l’Université d’Ottawa, 108.

Gonçalvez Salvador J., Bruand Y. 1964: Os franceses na Guanabara. Correspondência da França Antártica // Revista de História. São Paulo, vol. XXVIII, № 57 (janeiro-março), 209–238.

Haton C. 1857 : Mémoires de Claude Haton, contenant le récit des événements accomplis de 1553 à 1582, principalement dans la Champagne et la Brie, publiés par Felix Bourquelot. Paris, vol.1-2.

Jodelle E. 1997 : Ode // Lestringant F. (ed). Le Brésil d’André Thevet. Les Singularités de la France Antarctique (1557). Paris, Editions Chandeigne, 311–313.

L.I.B. 1972: Ad Joannem Lerium Americanae historiae scriptorem (s.d.) // Le Moine R. (dir). Amérique et les poètes français de la Renaissance. Ottawa, Editions de l’Université d’Ottawa, 121.

La Popelinière. 1997: Les trois mondes [1582]. Edition établie et annotée par A.-M. Beaulieu, Genève, Librairie Droz.

Le Testu G. 1991: Cosmographie universelle selon les navigateurs, tant anciens que modernes (1556, extraits) // Lestringant F. L’atelier du cosmographe ou l’Image du monde à la Renaissance. Paris, Albin Michel.

Leite S. 1956–1968 : Monumenta Brasiliae. Roma, Monumenta historica societatis Iesu, vol. 1 – 5.

Léry J. de. 1999: Histoire d’un voyage fait en la terre du Brésil (1578, seconde édition – 1580). Texte établie, présenté et annoté par F. Lestringant. Paris, Librairie générale française.

Lestringant F. 1982: Catholiques et cannibales. Le thème du cannibalisme dans le discours protestant au temps des guerres de religion // Margolin J.-C., Sauzet R. (dir). Pratiques et discours alimentaires à la Renaissance. Actes du colloque de Tours 1979. Paris, Maisonneuve et Larose, 233–245.

Lestringant F. 1991: The Philosopher’s Breviary: Jean de Léry in the Enlightenment // Representations, Winter, Vol. O, issue 33. - Special issue: the New World, 200–211.

Lestringant F. 2005 : Jean de Léry ou l’invention du sauvage. Essai sur l’Histoire d’un voyage faict en la terre du Brésil. Paris, Honoré Champion.

Magalhães Gândavo P. de. 1989: // História da Província de Santa Cruz  // L. de Albuquerque (ed). O Reconhecimento do Brasil. Lisboa, Publicações Alfa, 67–130.

Mapa. 1993: Mapa: Imagens da formação territorial do Brasil. Rio de Janeiro, Fundação Emilio Odebrecht.

Montaigne J.-M. 2000 : Le trafic du Brésil. Navigateurs Normands, Bois Rouge et Cannibales pendant la Renaissance. Rouen, ASI Communications.

Raeders G. 1955: O Brasil do século XVI e Montaigne // ANHEMBI, № 54, vol. XVIII, maio. São Paulo, 452–461.

Raeders G. 1964: Connaissance du Brésil en France au XVIe siècle // Revista do Livro, ano VI, n°25, março. Rio de Janeiro, 111–129.

St. T. 1972 : In Historiam Americanam ad Joanne Lerio conscriptam (s.d.) // Le Moine R. (dir). Amérique et les poètes français de la Renaissance. Ottawa, Editions de l’Université d’Ottawa, 220.

Thevet A. 1997: Le Brésil d’André Thevet. Les Singularités de la France Antarctique (1557). Lestringant F. (ed). Paris, Editions Chandeigne.

Thevet A. 1953 :  La Cosmographie universelle d’André Thevet cosmographe du Roi, illustrée de diverses figures des choses les plus remarquables vues par l’auteur et inconnues de nos Anciens et Modernes…// Les Français en Amérique pendant la seconde moitié du XVIe siècle. Le Brésil et les Brésiliens par André Thevet. Paris, Presses universitaires françaises.

Todorov T. 1989 : Nous et les autres. La réflexion française sur la diversité humaine. Paris, Editions du Seuil.

Villegagnon N. D. de. 1878: Lettre de N. D. de Villegagnon à J. Calvin ; de Colligny en la France Antarctique, 31 mars 1557 // Gaffarel P. Histoire du Brésil français au XVIe siècle. Paris, Maisonneuve.

Vivier, G. du. 1972: Sur le frontispice de ce présent livre [A. Ortelius. Théâtre de l’Univers. Anvers, 1572] // Le Moine R. (dir). Amérique et les poètes français de la Renaissance. Ottawa, Editions de l’Université d’Ottawa, 97–100.



[1] Magalhães Gândavo P. de. 1989, 70-71.

[2] О «бразильском корпусе» сочинений XVI в. во Франции см.: Chinard G. 1978; Raeders G. 1955; Raeders G. 1964; France et Brésil. 1955.

[3] Desceliers P. 1550, s.p. Planisphère II, 1550 (« Amérique ou bresil »).Оригинал хранится в The British Library. Цветное воспроизведение см. в следующих изданиях: Mapa.1993, 35.; Montaigne J.-M. 2000, 16.

[4] Le Testu G. 1991, 185-193.

[5] Leite S. 1956-1968.

* Здесь и далее выделено мной – О.О.

[6] Haton C. 1857, vol. 1, 36, 39.

[7] Barré N. 1878, 380.

[8] Thevet A. 1997.

[9] Léry J. de. 1999.

[10] «Мы уже говорили, что эти бедные люди живут без религии и без закона; так оно и есть. Правда также и в том, что нет ни одного разумного создания, настолько слепого, чтобы не  увидеть в небе, земле, Луне, расположении звёзд, море...дело рук не человеческих. И потому нет настолько варварского народа, который по зову природного инстинкта не имел бы какой-нибудь религии или размышения о Боге» (Thevet A. 1997, 123); «Хотя эта максима Цицерона о том, что нет ни столь грубого народа, ни столь варварской и дикой нации, которая не имела бы какого-нибудь божества, принята всеми за несомненную, я нахожусь в некотором затруднении в применении её по отношению к [индейцам]...» (Léry J. de. 1999, 377).

[11] Об избирательности в воспроизведении положения Цицерона свидетельствует ещё один факт: французский историк XVI в. Ланселот Вуазен де Ла Поплиньер в своей «Истории трех миров» во многом опиравшийся на книгу Лери для описания Бразилии, не идёт вслед за ним при цитировании Цицерона: Лери воспроизводит положение полностью (см. предыдущее примечание), Ла Поплиньер – лишь частично, выбирая эпитет «дикий» и опуская определение «варварский» («Так же как у них [индейцев] нет ни государства, ни закона, ни короля: также у них нет никакой веры, и хотя выражение Цицерона о том, что нет такого дикого народа, который не имел бы чувства божественного, признано всеми, тем не менее они не знают никакого Бога, небесного или земного...») (La Popelinière. 1997, 369).

[12] Barré N. 1878, 381.

[13] «...Чтобы закончить речь об Америке, я решил описать весьма странный способ, который используют эти варвары для получения огня, который у нас добывают с помощью камня и железа...Так вот, у наших дикарей совершенно другой, почти невероятный способ...» (Thevet A. 1997, 201); «Упомянув их охоту и указав, что они жарят свою добычу, необходимо узнать и способ, который используют эти варвары, чтобы получить огонь. Совершенно несомненно, что они не научились ничему подобному ни у людей из наших широт, ни у жителей Азии, африки и Европы, но обучила их этому одна лишь природа, так же как нас она обучила [высекать] огонь из булыжника. Но они действуют совсем иначе, и используют совсем другой способ, испытывая нужду в огне также, как мы...» (Thevet A. 1953, 159).

[14] Léry J. de. 1999, 179.

[15] La Popelinière. 1997, 361.

[16] Письмо Н.Д. де Вильганьона во французском варианте приводит Жан де Лери (Léry J. de. 1999, 69. В дальнейшем оно воспроизводилось в следующем издании: Villegagnon N. D. de. 1878, 392 – 397. [дальнейшая ссылка удалена мной. – О.О.]

[17] Thevet A. 1997, 131.

[18] Thevet A. 1997, 170.

[19] Вот как в «Особенностях Антарктической Франции» начинается глава о «застольных манерах» индейцев: «Легко представить себе, что в своих трапезах эти добрые люди не более благопристойны [ne sont pas plus civils], чем в других вещах». Дальнейшее повествование опровергает эту посылку сразу дважды: во-первых, почти вся глава посвящена описанию пищевых табу, что противоречит мнению о том, что индейцы едят когда придётся, где придётся и что придётся; во-вторых, некоторые их застольные манеры ничуть не уступают правилам европейского хорошего тона, причём индейцы им следуют, а французы в подобных ситуациях – не всегда. Например, они соблюдают за едой похвальное молчание, в то время как французы болтают; они сильно прожаривают мясо и «едят его весьма благопристойно» [la mangent posément], а французы «пожирают» свою пищу [nous qui dévorons à la table] (Thevet A. 1997, 129-130).

[20] Léry J. de. 1999, 151.

[21] Léry J. de. 1999, 439, 461.

[22] Léry J. de. 1999, 152.

[23] Речь идёт о рубрике на полях напротив описания уэтака: «Уэтака, свирепые дикари и их образ жизни – во всём варварский и странный [leur façon de vie du tout barbare et étrange]» (Léry J. de. 1999). Ср. у Барре: « Nation la plus barbare et étrange de toute honnêteté » (Barré N. 1878, 380).

[24] Thevet A. 1997, 232, 233.

[25] Thevet A. 1997, 160.

[26] Thevet A. 1997, 160.

[27] Thevet A. 1997, 163.

* Так, в частности, погиб первооткрыватель Рио-де-Ла-Платы – Хуан Диас де Солис.

[28] Léry J. de. 1999, 337.

[29] Léry J. de. 1999, 334.

[30] Léry J. de. 1999, 377.

[31] Thevet A. 1997, 198.

[32] Thevet A. 1997, 186. Интересно отметить, что во «Всемирной космографии» Теве уже не называет индейцев, занимающихся натуральным обменом, «варварами», но просто «дикарями»: «Дикари торгуют [полученными от европейцев товарами], обменивая их у соседей: так они покупают и продают, имитируя в этом обычаи древних....» (Thevet A. 1953, 162).

[33] Об употреблении французскими путешественниками притяжательных местоимений «наш», «наше» по отношению к бразильским реалиям см.: Окунева О.В. 2011, 226-256.

[34] Desprez F. 1567, s.p.

[35] « J’irai voir…le peuple Américain, // Tout ce monde nouveau : de cette gent Barbare // Quoi qu’il coûte j’aurai l’épice la plus rare… » (Bretonnayau R. 1972, 67).

[36] «...Nous représente ici l’Amérique l’avare // La gourmande par trop inhumaine et barbare…» // Vivier, G. du. 1972, 99.

[37] G.M.N. 1972, 108.

[38] L.I.B. 1972, 121.

[39] О пределах этой симпатии у Лери см.: Lestringant F. 2005, 25, 100-101, 117-165. Именно существование определённых границ, за пределами которых симпатия Лери к индейцам сменяется их осуждением, отличает французского путешественника XVI века от философов эпохи Просвещения – создателей образа «доброго дикаря» (Lestringant F. 1991, 200-211).

[40] G.M.N. 1972, 108.

[41] Vivier, G. du. 1972, 99.

[42] St. T. 1972, 220.

[43] Jodelle E. 1997, 312-313.

[44] Jodelle E. 1997, 312.

[45] Lestringant F. 1991, 86-88.

[46] G.M.N. 1972, 108.

[47] Anonyme [Pierre Poupo ?]. 1972, 242. Cм. также воспроизведение этого сонета в: Léry J. de. 1999, 54. Об использовании этнографических реалий Бразилии (и в первую очередь мотива ритуальной антропофагии) в полемике протестантов и католиков во Франции второй половины XVI в. см. Lestringant F. 1982, 233-245.

[48] Монтень М. де. 2006, 121.

[49] Монтень М. де. 2006, 122.

[50] Монтень М. де. 2006, 127-129.

[51] Монтень М. де. 2006, 129.

[52] Todorov T. 1989, 69.