История индейцев Новой Испании. Фрагмент I

Торибио де Бенавенте [Мотолиниа], отрывок ::: История индейцев Новой Испании

[…]
З
десь начинается рассказ об идолопоклонничестве, обрядах и церемониях, увиденных испанцами в Новой Испании, когда они ее завоевали, и о многих других достопримечательностях той земли.

Глава

о том, как и когда отправились первые монахи, предпринявшие сие путешествие, и о гонениях и бедствиях, постигших их в Новой Испании

индеец и монах - (взято с www.famsi.org) ||| 14,2Kb В году Господнем 1523-м, в день обращения святого Павла, а именно 25 января, отец фрай Мартин де Валенсия, да святится память его, вместе с одиннадцатью братьями отплыли из Испании, направляясь в сию землю Анауак (Анауак — долина в Центральной Мексике, где располагались главные города-государства ацтеков; также название тройственного союза (конфедерации), состоящего из Теночтитлана (город-государство ацтеков), Тескоко и Такубы (владение тепанеков)), посланные преподобным отцом фраем Франсиско де лос Анхелес*, в ту пору генеральным министром ордена Святого Франциска. Даны им были Святейшим Отцом нашим великое благословение и отпущение грехов, а также особый приказ Его Величества Императора, Государя нашего, трудиться над обращением индейцев, уроженцев сей земли Анауак, ныне именуемой Новая Испания.

* - Франсиско де лос Анхелес— магистр ордена Святого Франциска, один из руководителей миссионерской деятельности в Новом Свете.

Господь же поразил и покарал землю сию и тех, кто в ней находился, как туземцев, так и иноземцев, десятью страшными казнями.

Первой казнью была оспа, и началось это следующим образом. Когда капитаном и губернатором был Эрнан Кортес, на землю сию высадился Панфило де Нарваэс, и на одном из его кораблей находился негр, заболевший оспой, каковой недуг в сем краю никогда прежде не был известен, а в ту пору Новая Испания была чрезвычайно густо населена, и когда оспа распространилась среди индейцев, то появилось столько больных и пошел такой мор по всей земле, что в большинстве провинций вымерло более половины жителей, в других чуть поменьше; ведь индейцы не знали средств от оспы, и вдобавок у них есть привычка часто мыться, и они, здоровые и больные, продолжая это делать, мерли как мухи, целыми семьями. Умирали многие также от голода, ибо заболевали все сразу и не могли ухаживать друг за другом, и некому было доставлять хлеб или что другое. И во многих местах бывало, что все в доме умирали, а похоронить столь великое множество мертвых было невмоготу, и, чтобы избавиться от зловония, исходившего от трупов, на них обрушивали дом, так что их дом становился их могилой. Недуг сей индейцы назвали «великой проказой», ибо оспа была столь тяжелой, что покрытые язвами походили на прокаженных; следы ее и доныне сохранились у уцелевших, и тело их испещрено оспинами.

Затем, одиннадцать лет спустя, приехал испанец, больной корью, и от него она передалась индейцам, и ежели бы на сей раз не позаботились о том, чтобы они не купались, и о других средствах, корь стала бы не меньшим бичом и мором, чем предыдущий недуг, но и при этом погибло много народу. И год этот назвали «годом малой проказы».

Второй казнью было то, что множество испанцев погибло при завоевании Новой Испании, особенно же города Мехико*, ибо, когда Эрнан Кортес высадился на побережье того края, он, движимый присущей ему отвагой и желанием придать храбрости своему войску, велел потопить все корабли и лишь тогда двинулся в глубь страны; и, пройдя сорок лиг, он вступил на землю Тласкалы, а это одна из самых больших и людных тамошних провинций, и, войдя в ее густо заселенную часть, он обосновался в одном из дьявольских капищ — в селении, называемом Текоаотцинко; испанцы же прозвали его Торресилья (Торресилья — башенка (исп.)), ибо расположено оно на высоте; и, пребывая там, он две недели сражался с окружившими его индейцами племени отоми, людьми низкого сословия, вроде наших крестьян. Собралась их тьма-тьмущая, ибо края эти весьма многолюдны. Индейцы в глубине этого края говорят на том же языке, что и в Мехико, и поскольку испанцы с теми отоми храбро сражались, то когда об этом стало известно в городе Тласкала, оттуда вышли знатные индейцы, и предложили испанцам свою дружбу, и повели их в Тласкалу, и дали им богатые подарки и припасов вдоволь, выказывая большую любовь. Но испанцы в Тласкале не задержались, а, несколько дней передохнув, выступили в поход на Мехико. Великий правитель Мехико по имени Моктесума принял их миролюбиво, выйдя навстречу с большой торжественностью, в сопровождении множества знатных особ, и дал много драгоценностей и подарков капитану дону Эрнану Кортесу, и оказал всем его спутникам весьма радушный прием; и так пробыли они в Мехико много дней, живя в безопасности и в согласии с тамошним владыкой. В это время прибыл в те края Панфило де Нарваэс, привезший больше солдат и лошадей, намного больше, чем их было у Эрнана Кортеса, каковые солдаты, которые стали затем под знамя и начало Кортеса, преисполнились бахвальства и гордыни и слишком понадеялись на свое оружие и силу, за что Господь подверг их страшному унижению: когда индейцы вознамерились изгнать их из города и начали на них нападать, сделать это удалось без большого труда, и во время бегства погибло больше половины испанцев, а уцелевшие почти все были ранены, и та же участь постигла дружественных испанцам индейцев, все они едва не погибли и с большими трудностями сумели вернуться в Тласкалу, ибо на всем пути их сопровождала неприятельская орда. Добравшись же до Тласкалы, испанцы там залечили раны и отдохнули, ни на миг не падая духом; затем, собравшись с силами, отправились в победоносный поход и совместно с войском тласкальцев покорили принадлежащие Мехико земли. А дабы завоевать сам город Мехико, они в Тласкале соорудили бригантины**, каковые ныне стоят на причале в Мехико; бригантины сии были доставлены из Тласкалы в Тескоко на расстояние пятнадцати лиг разобранными на части. Затем бригантины собрали и спустили на воду, а к тому времени испанцы уже покорили множество индейских селений, другие же индейцы им помогали, — так, большое войско из Тласкалы поддержало испанцев супротив мексиканцев, ибо Тласкала всегда была заклятым врагом Мехико. В самом же Мехико и на его стороне было сил куда больше, ибо за него стояли все главнейшие владетели того края. Испанцы подошли к Мехико и осадили город, отрезав все дороги, и, сражаясь на воде с бригантин, не пропускали в Мехико ни подмогу, ни продовольствие. На дорогах же ожесточенно сражались капитаны, сокрушая все подряд в захваченных ими частях города; ибо до того, как испанцы додумались уничтожать здания, все, что они днем успевали захватить, ночью, когда они отходили в свои лагеря и убежища, индейцы захватывали снова и снова расчищали дороги. Но когда испанцы стали разрушать здания и преграждать дороги, то после многодневных боев им все же удалось завоевать Мехико. В войне этой было великое множество погибших с одной и с другой стороны, и как начинают сравнивать число убиенных, то говорят, что людей там пало больше, чем в Иерусалиме при завоевании его Титом и Веспасианом***.

* - Лишь за одну ночь 30 июня 1520 г., известную в истории испанских завоеваний как «Ночь печали», когда войска Кортеса решили покинуть восставший Теночтитлан, испанцы потеряли 860 человек убитыми, всю артиллерию и почти всех лошадей.
** - Готовясь ко второму походу на Теночтитлан, Кортес приказал построить 13 бригантин для ведения боя против мятежной столицы ацтеков со стороны озера Тескоко. Усилиями тысяч индейских носильщиков разобранные суда были перенесены из Тласкалы к озеру, затем собраны и подготовлены к штурму.
*** - Во время пятимесячной осады римскими войсками Иерусалима (70 г. н.э.), возглавляемой полководцем Титом (7—79 гг. н.э.), по свидетельству историка Иосифа Флавия, с обеих сторон погибло свыше 1100 тысяч человек (Иосиф Флавий. Иудейская война. Книга шестая, ГХ:3.).

Третьей казнью был страшный голод, наступивший сразу же после взятия города Мехико, ибо по причине опустошительных войн индейцы не могли сеять, — одни защищали свою землю и помогали мексиканцам, другие сражались на стороне испанцев, и то, что одни сеяли, другие вытаптывали, и стало нечего есть; и хотя в этих краях и прежде бывали годы засушливые и неурожайные, а порой с суровыми холодами, индейцы в такие годы питаются тысячью видов корней и трав, перенося годы недородов легче и с меньшими страданьями; однако в тот год, о коем я говорю, была ужасная нехватка хлеба, называемого в этих краях «сентли», когда он в початках; испанцы же называют его словом «маис» и многими другими, привезенными сюда, в Новую Испанию, с островов; итак, стало не хватать маиса, и даже испанцам пришлось из-за этого весьма туго.

Четвертой казнью были кальпихес, или хуторяне, и негры, ибо, как только разделили землю, конкистадоры наши поселили в усадьбах и принадлежавших к ним селеньях своих слуг и негров, дабы они собирали дань и ведали сельскими работами. Оные слуги и негры поселились и поныне живут в селеньях, и, хотя в большинстве своем они испанские крестьяне, на сей земле они стали господами и помыкают исконными хозяевами здешнего края, как если бы те были их рабами; впрочем, мне не хотелось бы обличать их дурные нравы, и о своих чувствах я умолчу, скажу лишь, что они понуждают служить им и бояться их, словно они тут всевластные исконные господа, и ничего иного они не делают, только и знают, что требовать, и, сколько бы им ни давали, никогда не бывают довольны и везде, где находятся, причиняют смуту и порчу, инда смердит от их дел, как от падали, и ничем иным они не занимаются, только отдают приказы; они суть трутни, пожирающие мед, который приносят бедные пчелы, сиречь индейцы, и сколько бы те несчастные ни отдавали, наглецам все мало. В первые годы эти касики столь безнаказанно помыкали индейцами, заставляя носить грузы, и посылая вдаль от дома, и налагая множество других повинностей, что многие индейцы поумирали по их вине и от их рук, что хуже всего.

Пятой казнью были чрезмерные налоги и прочие повинности, к коим понуждали индейцев; поскольку у индейцев в кумирнях, а также у их владык и вельмож и во многих погребениях были накопленные за долгие годы большие запасы золота, испанцы стали требовать с них непомерную дань; индейцы же, набравшись страху во время войны с испанцами, отдавали все, что имели; однако требования дани не прекращались — едва выплатят одну, их принуждают нести другую, и, дабы исполнить все эти требования, они продавали своих детей и свою землю, а многие, кому не удавалось выплатить дань, погибали кто под пытками, кто от жестокого содержания в тюрьме, ибо обращались с ними как со скотом и ценили меньше, чем скотину.

Шестой казнью стали золотые прииски, ибо, кроме того, что испанцы получили энкомьенду (Энкомьенда — здесь: форма эксплуатации индейского населения в испанских колониях, когда подневольные обязаны отрабатывать трудовую повинность, а также платить дань со своего урожая) на сбор дани и наложение повинностей на индейцев, они сразу же принялись добывать золото, и сколько рабов-индейцев доныне там перемерло, того никому не счесть; золото здешнего края стало как бы золотым тельцом, коему поклонялись, как Богу, ибо из самой Кастилии приезжают сюда, терпя столько трудов и опасностей, дабы поклоняться ему, и ежели кто добивается своего, дай-то Бог, чтобы сие не послужило к его погибели.

Седьмой казнью были строительные работы в великом граде Мехико, где в первые годы было занято народа поболе, нежели при сооружении Иерусалимского храма*; на работы сгоняли индейцев толпами, так что по некоторым улицам и дорогам насилу можно было протиснуться, хотя они там весьма широкие; и пока строили, одни погибали под балками, другие разбивались, падая с высоты, третьих настигала смерть под обломками зданий, которые в одном месте разрушали, чтобы отстраивать в другом, особливо же когда рушили главные храмы сатаны. Много индейцев погибло там, и прошло много лет, пока эти храмы изничтожили, а уж камня от них целые горы остались.

* - По библейской легенде, для сооружения храма Господня царь Соломон привлек семьдесят тысяч носильщиков, восемьдесят тысяч каменотесов, три тысячи триста надзирателей за строительными работами (3-я Царств. 5: 15—18).

Обычаи здешних поселенцев не назовешь лучшими в мире: индейцы трудятся на постройках, они же добывают материалы и платят каменщикам и плотникам, и ежели сами себе не принесут еду, то голодают. Все материалы приносят они на себе; большие бревна и камни волокут на веревках, а как орудий труда у них мало, а народу избыток, то бревно или камень, для коих надо сто человек, волокут четыреста; и еще есть у них привычка идти с пеньем и криками, и песни эти и вопли не прекращались ни ночью, ни днем, ибо в первые дни строили они город с превеликим усердием.

Восьмой казнью были рабы, каковых себе заводили испанцы для работы ни приисках. В иные годы испанцы так спешили обзаводиться рабами, что сгоняли их в Мехико целыми толпами, вроде овечьих отар, дабы клеймить своим тавром (Тавр — специальная профильная металлическая пластина для клеймения животных, использовалась также для рабов); тех, кто у самих же индейцев считались рабами, уже не хватало, ибо хотя по здешнему жестокому, дикарскому закону некоторые индейцы числятся рабами, но на самом-то деле их к рабскому труду прежде почти не принуждали; когда ж испанцы стали требовать как подать все больше и больше рабов, а своих рабов у индейцев уже не было, стали они приводить своих детей и масеуалей — это у них простолюдины, вроде наших подневольных земледельцев, — собирали их сколько удавалось и запугивали, чтобы говорили, будто они рабы. А проверкой сего никто особенно не занимался, железо для клеймения было дешево, вот и печатали им на лицах всяческие надписи еще и сверх главного, королевского клейма, инда вся физиономия бывала испещрена, каждый, кто покупал и продавал, свое клеймо ставил, так что сия восьмая казнь тоже была не из легких.

Девятой казнью был труд на приисках, куда за шестьдесят лиг и боле отправляли индейцев с грузом припасов; пища, которую они для себя брали, бывало, заканчивалась прежде, чем они доберутся до прииска, а у иных — на обратном пути, прежде чем дойдут до дома, иных же работавшие на приисках задерживали на несколько дней, чтобы помогали им промывать песок, или же их заставляли строить дома и прислуживать, и припасы у них кончались, они умирали или на приисках, или в пути; денег же на покупку еды у них не было, и никто им денег не давал. Другие возвращались столь истощенные, что сразу погибали, и от трупов этих индейцев и тех, что умирали на приисках, зловоние шло такое, что начинался мор, особливо же было это на приисках в Оахиекаке (Оахиекака — провинция в южной части современной Мексики), где на пол-лиги в окружности и на большом отрезке дороги можно было пройти только по грудам мертвых тел и костей; а всяческих стервятников и воронов, слетавшихся клевать трупы, было столько, что они тучей застили солнце; из-за всего этого многие деревни, дальние и в окрестностях городов, опустели; иные индейцы убегали в горы, оставляя свои дома и усадьбы без призора.

Десятой же казнью были раздоры и партии, на которые разделились находившиеся в Мехико испанцы, что грозило наибольшей опасностью, и мы эту землю потеряли бы, кабы Господь не наслал на индейцев некое ослепление; вследствие сих раздоров и раскола некоторых испанцев казнили, некоторые подверглись оскорбленьям и изгнанию. Когда дело доходило до драки, бывали и раненые, и умиротворить, уговорить дерущихся было некому, кроме монахов, ибо горстка испанцев была разделена на сторонников одной или другой партии, и монахам приходилось идти к ним либо для того, чтобы помешать стычке, либо чтобы разнимать дерущихся, не страшась выстрелов и ударов шпаг и конских копыт; мало того что монахи старались установить мир, дабы эта земля не была утрачена, им вскоре стало известно, что индейцы готовятся к войне и припасли множество оружия, дожидаясь желанной для них вести, — намеревались же они на дороге в Ибуэрас убить нашего капитана и губернатора Эрнана Кортеса*, вступив в предательский сговор с теми индейцами, что его сопровождали, и узнал он об этом уже поблизости от места, где была устроена засада; главных зачинщиков заговора Кортес казнил и так избавился от опасности; а индейцы в Мехико тем временем дожидались, когда враждующие меж собою испанцы ослабеют, дабы напасть на оставшихся и всех перерезать, чего не попустил Господь, не пожелавший, чтобы пропало то, что с такими трудами было завоевано ради служения Ему; не иначе как сам Господь вдохновлял монахов, примирявших испанцев, и заставлял неизменно им повиноваться, как истинным отцам своим; солдаты-испанцы сами просили наших честных братьев (священнослужителей высокого сана тогда там не было), чтобы они, пока не прибудут епископы, употребляли власть, дарованную им папой; так, когда мольбами, когда суровым выговором, они предотвратили великие бедствия и гибель многих наших воинов.

* - Речь идет о походе Кортеса с отрядом из 170 человек на подавление мятежников во главе с Кристобалем де Олидом в Гондурас, где последний основал колонию Новая Галисия (Ибуэрас). В ходе этой военной экспедиции группа солдат попыталась осуществить заговор против Кортеса и его окружения.

Глава

о том, как некоторые индейцы стали приходить к нам для крещения и как начали они усваивать христианскую веру, и о том, какие у них были идолы

Наши проповедники вскоре обрели некоторую бойкость языка и начали проповедовать уже без книг, индейцы же перестали взывать к своим идолам и поклоняться им, разве что вдалеке от нас и украдкой, и множество их собиралось по воскресеньям и по праздникам послушать слово Божие; первым делом надобно было им объяснить, кто есть Господь Единый и Всемогущий, иже несть Ему ни начала, ни конца, Создатель всего сущего, безграничный и в премудрости своей и благодати, сотворивший весь мир видимый и невидимый, охраняющий его и дающий ему жизнь, а затем им говорили о том, что считали более уместным и подходящим в ту пору; после чего надобно было объяснить, кто такая Пресвятая Мария, ибо индейцы до тех пор лишь называли имя «Мария» или «Пресвятая Мария» и, произнося его, думали, что это имя Бога, и все изображения, которые видели, называли «Пресвятая Мария». Разъяснив сие, а также бессмертие души, им рассказывали о дьяволе, в коего они верили, и о том, как он их морочит, и о злобных его кознях и стараньях, чтобы ни единая душа не обрела спасения; слушая такие проповеди монахов, многие индейцы настолько пугались и ужасались, что дрожмя дрожали, и некоторые бедняки и нищие, коих в этом краю не счесть, стали приходить просить о крещении, дабы обрести царство Божие, со слезами и вздохами и даже назойливостью требуя окрестить их.

Индейцы сии с великим усердием заботились о доставке дров для своих дьявольских храмов — во дворах и в самих храмах сатаны у них всегда стояло множество всяческих жаровен, порой весьма больших. Обычно жаровни стояли перед алтарями их идолов, и огонь в них горел всю ночь. Было у них много круглых домов, или храмов сатаны, одни большие, другие поменьше, соответственно величине селения; вход в сии капища походил на вход в преисподнюю, и на нем была изображена пасть страшной змеи с ужасными клыками и зубами, и у некоторых змей торчали настоящие клыки, инда смотреть на них, а тем паче входить внутрь оторопь брала; особливо же страшна была подобная преисподняя в Мехико, прямо скажешь, настоящий ад. В таких местах постоянно, ночью и днем, поддерживался огонь. Капища сии, или преисподнии, были круглые в основании и невысокие, с низким полом,—не надо было подниматься по ступеням, как в другие храмы, многие из коих тоже были круглые, однако высокие, и подниматься туда приходилось по многим ступеням; такие храмы были посвящены богу ветра, именуемому Кецалькоатль. Среди индейцев одни были приставлены приносить дрова, другие — поддерживать огонь, бодрствуя ночами; почти то же самое делали они в домах своих господ, где огонь горел во многих помещениях, и ныне они тоже зажигают и поддерживают огонь в домах господ, однако не так, как прежде, ибо осталось таких домов из десяти один. Ныне же возжигается иной огонь, огонь благочестия в сердцах окрещенных индейцев, когда они изучают «Ave, Maria» («Радуйся, Мария» (лат.)), и «Pater Noster»(«Отче наш» (лат.)), и христианское вероучение; а дабы они лучше усваивали, и притом с удовольствием, молитвы «Per signum Crucis» («Знамением Креста» (лат.)), «Pater Noster», «Ave, Maria», «Credo»(«Верую» (лат.)) и «Salve» («Здравствуй» (лат.)), их учат петь и заставляют запоминать заповеди на их языке, положенные на простой и приятный распев. Обучение сие производилось с большой поспешностью, народу собиралось множество, и стояли они толпами во дворах церквей и обителей, а также в своих селениях, часа по три-четыре упражняясь в пении и запоминании молитв; спешили с обучением чрезвычайно, так что, куда ни глянь, ночью и днем везде и всюду слышалось пение и чтение христианских молитв; сами испанцы немало дивились тому, с каким рвением индейцы читали молитвы и с какою охотой их изучали; и не только упомянутые молитвы учили они, но еще многие другие, а теперь, уже зная их, сами наставляют других в вере христианской, и в деле сем и во многих других делах много помогают дети.

Хотя честные братья сперва думали, что, выбросив идолов из сатанинских храмов и привлекши индейцев к христианскому вероучению и крещению, они дело свое выполнили, уничтожить идолопоклонство оказалось куда труднее и потребовало куда больше времени; индейцы продолжали по ночам собираться, призывать своих демонов и задавать им пиршества, а также совершать издревле заведенные у них обряды, особливо же когда сажали маис, и когда его убирали, и каждые двадцать дней, сколько насчитывают их месяцы*; последний, двадцатый день по всей стране считался большим праздником. Каждый из таких дней был посвящен одному из демонов, и отмечали они празднество человеческими жертвоприношениями и многими другими обрядами. Как будет сказано дальше, было у них в году восемнадцать месяцев, каждый по двадцать дней, и когда эти восемнадцать заканчивались, оставалось еще пять дней, которые, говорили они, лишние и в году не считаются. В оные пять дней также свершались всяческие обряды и устраивались пирушки, пока не начинался новый год. Кроме того, были у них дни поминовения их покойников, дни плача по ним, и в эти дни, поевши и захмелев, они призывали своих демонов ; проводили же такие дни следующим образом: покойника хоронили, оплакивали, затем через двадцать дней снова оплакивали и клали на его могилу еду и розы, а как исполнится восемьдесят дней, опять делали то же самое, и так каждые восемьдесят дней, а как пройдет год, в день смерти покойного оплакивали его и клали приношения на могилу, и так четыре года; после чего это прекращали совершенно и более никогда о мертвом не вспоминали в заупокойных молитвах. Всех своих покойников они называли «теотл такой-то», что означает «бог такой-то» или «святой такой-то».

* - Ацтекский календарь имел двадцатиричную систему счета: год составляли 18 месяцев (вейнтенас); к ним добавлялись еще 5 дней (немонтеми) — так называемые «спрятанные дни», поскольку они не учитывались ни официальным, ни религиозным календарем; затем начинался отсчет первого месяца следующего года.

Когда возвращались издалека их торговцы или другие люди, то родичи и друзья устраивали большой пир и вместе с ними напивались. Великим делом почиталось у них, ежели кто отправится к дальние края и там преуспеет и вернется, даже если он ничего, кроме себя самого, не принес; также когда кто-либо заканчивал строить дом, тоже устраивалось пиршество. Иные трудились по два-три года и копили все, что могли, дабы задать пир своему демону, и не только тратили на это все свое имущество, но еще и залезали в долги, так что им приходилось служить и трудиться еще год или два, чтобы от долгов освободиться; иные же, не имея средств устроить такой пир, продавали себя в рабство лишь для того, чтобы один день почтить угощеньем своего демона. В дни празднеств они приносили служителям храмов кур, собачек и перепелок, приносили свое вино и хлеб, и все напивались допьяна. Покупали для торжества охапки роз и сосуды с благовониями и с какао — это у них очень вкусный напиток, — а также фрукты. На празднествах часто раздавали гостям коврики, и те плясали на них днем и ночью, пока не падали от усталости или от хмеля. Кроме того, справляли много других праздников с разными обрядами, и тогда всю ночь напролет вопили и взывали к своим демонам, и никакими силами, никакими способами невозможно было это прекратить, ибо для них было непомерно трудно отказаться от обычаев, в коих они закоснели; и, чтобы победить и искоренить обычаи сии и идолопоклонство, потратили наши монахи более двух лет, с соизволения и с помощью Господа неустанно проповедуя и увещевая.

Но вскорости братьям нашим сказали, что индейцы своих идолов прячут, зарывают их у подножья крестов или под плитами храмовых лестниц, чтобы, делая вид, будто поклоняются кресту, поклоняться своим демонам; так они надеялись продлить жизнь идолопоклонству. Идолов же у индейцев было превеликое множество, и стояли они везде — в дьявольских их храмах, во дворах, на возвышенностях, в лесах и на холмах, особливо же на перевалах и на высоких горах, везде, где только было высокое место, или просто красивое, или подходящее для отдыха; и каждый, кто проходил мимо, окроплял идола своей кровью, проколов себе ухо или язык, или бросал щепотку здешнего курения, называемого копал, а иной бросит сорванные по дороге розы, а ежели совсем ничего нет, то пучок зеленой травы или соломы; там они и отдыхали, особливо же если шли с ношей, ибо индейцы часто носят на себе изрядно большую и увесистую поклажу.

Идолы стояли у них также у воды, чаще всего близ источников, где им устраивали алтари под большими навесами; и у многих более полноводных источников стояло по четыре таких алтаря, поставленных крестом один напротив другого вокруг источника; и там они бросали в воду много копала, и бумажек, и роз, а некоторые водопоклонники убивали себя там. И близ больших деревьев, например высоких кипарисов или кедров, тоже водружались алтари и совершались человеческие жертвоприношения; и во дворах своих сатанинских храмов они сажали и выращивали кипарисы, платаны и кедры. Ставили также небольшие алтари, с такими же ступенями, помостами и навесами, на многих перекрестках дорог и в разных концах селений и у домов; и во многих других местах были у них как бы молельни с великим множеством разных идолов и рисунков для всеобщего поклонения — очень долго не удавалось все их уничтожить потому, что их было много и в самых разных местах, но еще и потому, что индейцы каждый день их устраивали сызнова; разрушат испанцы десяток алтарей в одном месте, а вернутся — там опять новые поставлены; индейцам ведь не надо было для этого дела искать ни каменщиков, ни каменотесов, ни ваятелей — многие из них сами мастера, камнем камень обрабатывают, — так что никак не удавалось все эти алтари уничтожить и сровнять с землей. Идолы были из камня, из дерева, из обожженной глины, делали их также из теста и из смешанных с тестом семян, одни идолы были большие, другие просто огромные, были и среднего размера, и небольшие, и совсем маленькие. Одни походили на епископов в митрах и с посохами, некоторые были позолоченные, иные украшены бирюзою всевозможного вида. У некоторых был человеческий облик, а на голове вместо митры ступа, и в нее наливали вино, ибо то был бог вина*. У других были различные атрибуты, по которым узнают, какого демона они изображают. Были и подобия женщин, тоже самого различного вида. Были и изображавшие диких зверей— львов, тигров, собак, оленей и всяческих животных, какие водятся в лесах и полях. Были также идолы в образе змей самого различного вида — и вытянутые, и свернувшиеся кольцом, некоторые с женскими лицами. Перед многими идолами приносили в жертву гадюк и других змей, некоторым надевали на шею ожерелье из гадючьих хвостов; есть там такие большие гадюки, которые, вертя хвостом, производят треск, почему испанцы называют их «гадюки с бубенцами»; некоторые из этих змей весьма опасны и свиваются в десять — одиннадцать колец, их укус смертелен, укушенный живет не более суток. Есть и очень крупные змеи, толщиной в человеческую руку. Эти змеи рыжеватого цвета и не ядовиты, их, напротив, весьма ценят как лакомую пищу для знатных господ. Называют их «оленьи змеи», то ли потому, что цветом напоминают оленью масть, то ли потому, что выползают на тропинки и там поджидают оленя, — змея тогда, уцепившись за ветви дерева, хвостом своим обвивает оленя и не выпускает, и хотя у нее нет ни зубов, ни клыков, она высасывает его кровь глазами и ноздрями. В одиночку никто не берется ее поймать, потому что она может схватить человека и удавить, однако ежели соберутся два-три индейца, они настигают змею и, привязав к большой жерди, с превеликой гордостью преподносят ее своим господам. И были у них также идолы, изображающие эту змею. И еще были идолы в виде ночных птиц, и весьма распространены были идолы в виде орлов и тигров. Также были подобия филина и других ночных птиц, вроде коршуна, и всевозможных иных птиц—больших, или красивых, или хищных, или с нарядным опереньем; и главный у них был идол солнца, а также идолы луны и звезд, больших рыб и водяных ящериц, даже жаб и лягушек и всяких крупных рыб, и они говорили, что это боги рыб. Из одного селения на озере возле Мехико забрали нескольких больших, из камня высеченных рыбьих идолов, а потом, когда наши туда вернулись и попросили наловить немного рыбы для еды, им ответили, что, мол, рыбьего бога у них забрали и теперь рыба не ловится.

* - В ацтекском пантеоне божества опьяняющего напитка октли (пульке), изготовляемого из сока агавы, довольно многочисленны: богиня Майяуэль (букв.: «Она из агавы», науатль), Патекатль, ее супруг (также бог лекарственных снадобий), Тецкацонтекатль (букв.: «Покрытое соломой зеркало») и др. Каждый из божеств октли определял и степень опьянения.

Богами почитали они огонь, и воздух, и воду, и землю и все это изображали в рисунках; и на щитах круглых и прямоугольных были у них изображения демонов с дьявольскими гербами. И многие другие твари были у них нарисованные и в виде фигурок — бабочки, блохи и саранча, красиво выточенные и довольно крупные.

Когда наши испанцы покончили с идолами, стоявшими на виду, начались поиски тех, что были зарыты у подножия крестов, словно бы заточены там, ведь ясно, что демон, находясь близ креста, не может не терпеть великую муку, и эти все тоже были уничтожены, ибо хотя и были некоторые плохие индейцы, прятавшие идолов, были также и другие, хорошие, уже окрещенные, которые сие осуждали, почитая обидным для Господа, и доносили о сих делах монахам; и даже среди плохих индейцев находились почитавшие сие дурным делом. Отыскать спрятанных идолов было необходимо не только для того, чтобы предотвратить оскорбленье Господа и чтобы почет и хвала, Ему полагающиеся, не доставались идолам, но также и для того, чтобы уберечь людей от жестокой смерти, ибо многих индейцев продолжали приносить в жертву в лесах, по ночам и в потаенных местах; обычай сей у индейцев весьма крепко укоренился, и ежели им не удавалось принести в жертву столько людей, сколько у них полагалось, они, по наущению дьявола, старались непременно восполнить число жертв...

Глава

о приношениях тласкалъцев в день Воскресения Господня и об их усердных трудах ради своего спасения

В году 1536-м довелось мне в сей тласкальской обители видеть приношения, каких я не видывал ни в одном другом месте Новой Испании, и думаю, таких не бывает нигде; дабы перечислить их и описать, надо бы другое, более искусное перо, каковое сумело бы должным образом оценить и восхвалить то, что, наверное, сам Господь высоко ценит и хвалит. Итак, начиная со Страстного Четверга индейцы приносят в храм Богоматери свои дары и кладут их у ступеней возвышения, на коем находятся Святые Дары, и в течение сего дня и Страстной Пятницы все несут и несут, однако в канун Пасхи, вечером в Страстную Субботу и в скорбную ночь, собирается столько народу, что мнится, во всей провинции ни души не осталось. Приношения состоят из накидок, в кои они одеваются и коими укрываются; бедняки приносят небольшие платки четырех-пяти пядей в длину и чуть поменьше в ширину, каждый из коих стоит не более двух-трех мараведи, а люди еще беднее — платки еще меньше. Женщины же приносят платки вроде тех, которые у нас кладут под статуи, и для того их потом и употребляют,—все они украшены разнообразнейшими узорами, вышитыми хлопковой нитью и кроличьим пухом. Большинство платков — с крестом посредине, и кресты эти весьма различного вида. На иных же изображен посередине щит с вышитыми цветными нитками пятью ранами. На иных — имена Иисуса или Марии, с бахромою и вышивкой вокруг, а на иных вышиты красиво расположенные всякие цветы и розы. И в том году одна женщина принесла плат с вышитым на обеих его сторонах распятием, хотя одна сторона, как присмотреться, казалась все же лицевой, и столь прекрасно было это сделано, что все, кто сей плат видел, и монахи и испанцы-миряне, восхищались работой и говорили, что мастерица, сие создавшая, могла бы и ковры ткать. Накидки и платки они приносят свернутыми, и, как подойдут к ступеням, преклоняют колена, и, почтив святыню, достают свой плат, и, развернув, берут его за два конца обеими руками, подносят ко лбу, два-три раза поднимают руки, затем кладут на ступени и, немного попятившись, снова опускаются на колена, как священники, причастившие знатного вельможу, и при этом читают молитву, и многие приводят с собою детей, за которых тоже несут приношение, и плат этот дают дитяти в руки и учат, как надобно класть его на ступени и преклонять колена; стоит поглядеть, с каким благоговением и почтением они это делают, и кажется, что даже мертвый вдохновился бы и воскрес. Иные приносят копал, сиречь курение тамошнее, и много свечей; у одних свечи большие, у других поменьше, у кого тонкая свеча в две-три пяди, у другого свечечка не больше пальца; но когда видишь, как они их подносят и молятся, то скажешь, что приношение таковое подобно приношению вдовицы, столь угодному Господу, ибо все сие отрывается от самого насущного и приносится в дар с таким простодушием и благочестием, словно в присутствии самого Владыки небесного. Другие приносят крестики величиною в пядь или в полторы пяди и больше, покрытые позолотою и перьями или серебром и перьями. Приносят также кресты, украшенные позолотою и яркими перьями или серебряными лентами, или просто ценимые у них зеленые перья. Кое-кто несет еду на тарелках или в мисочках и ставит ее вместе с другими приношениями. В том году привели барана и двух больших живых свиней; индейцы, что жертвовали свиней, несли их связанными на жерди, как тут обычно носят поклажу, и, войдя с ними в храм и приблизившись к ступеням, они взяли свиней на руки и положили их на ступени, смотреть на это без смеха было невозможно. Приносили также кур и голубей в огромных количествах; столько было этой живности, что монахи и прочие испанцы диву давались, и я сам неоднократно ходил поглядеть и удивлялся, что в нашем старом мире можно увидеть нечто новое; и такие толпы входили в храм и выходили из него, что порою нельзя было протиснуться в дверь.

Дабы принимать и хранить приношения, есть нарочно к тому приставленные люди, и все это отдается беднякам в лазарет, каковой здесь недавно опять основали по образцу лазаретов Испании, и обеспечение ему дается изрядное, и для лечения множества бедняков всего есть вдоволь. Воску приносят столько, что на целый год хватает. Затем, в день Пасхи, выходит до рассвета весьма торжественная процессия с плясками и ликованием. В сей день потешили нас пляскою дети, да такие маленькие, что иные из них еще от груди не отлучены, и так забавно и ловко они плясали, что испанцы от души смеялись и веселились. После чего была проповедь и торжественное молебствие. Многие испанцы весьма изумляются и даже с недоверием смотрят на улучшение нравов индейцев, особливо же недавно прибывшие из Испании, кто не бывал в селеньях, где испанцы живут давно, — не видев того собственными глазами, они думают, что все, что рассказывают об индейцах и об их благочестии, это выдумки, также дивятся они тому, что индейцы приходят издалека, чтобы креститься, венчаться и исповедоваться, и на праздники собираются слушать мессу, но когда эти сомневающиеся все видят своими глазами, их поражает вера столь недавно обращенных христиан. И почему бы Господу не даровать свою милость и благостыню тем, кого он сотворил по своему подобию, ничуть не худшими, чем мы, испанцы? Прежде они никогда не видели, как изгоняют бесов, как исцеляют хромых, не видели, чтобы кто-то возвращал слух глухим или зрение слепым или воскрешал умерших, и то, что проповедники им рассказывают и говорят, это для них диво дивное, вроде хлебов святого Филиппа*, им тоже достаются крохи; Господь, однако же, умножает слово свое, и оно разрастается в их душах и умах, и куда больше плодов приносит милость Божия — она с избытком умножает то, что мы, люди, можем дать индейцам.

* - Автор имеет в виду библейскую притчу о насыщении пятью хлебами пяти тысяч человек: апостол Филипп на предложение Иисуса накормить народ к Пасхе возразил: «Им на двести динариев не довольно будет хлеба, чтобы каждому досталось хотя понемногу», — на что Иисус пятью хлебами наполнил 12 коробов (Иоанн. 6:3—14, см. также апокрифич. Евангелие от Филиппа).

Индейцам же сим почти ничто не мешает удостоиться царства небесного, в отличие от нас, во многих пороках погрязших; в своей жизни они довольствуются малым, столь малым, что едва имеют во что одеться и чем пропитаться. Еда у них до крайности скудная, то же можно сказать и об одежде; для сна у большинства и целой циновки не найдется. Их не лишает сна желание приобрести и уберечь богатство, они не изводят себя ради почета и должностей. Прикрывшись ветхой накидкой, ложатся спать, а проснувшись, уже готовы служить Богу, а ежели хотят покаяться, им нет труда или помехи в том, чтобы как-то по-особому одеться или раздеться. Они терпеливы, чрезвычайно выносливы, покорны как овцы; не помню, чтобы я когда-либо замечал у них злопамятство; они смиренны, всех слушаются, то ли по необходимости, то ли по доброй воле, и умеют только служить да трудиться. Каждый знает, как сложить стену, построить дом, свить веревку, все владеют такими ремеслами, большого искусства не требующими. Удивительно их терпение и выносливость: в болезнях тюфяком им служит жесткая земля, о белье и речи нет, в лучшем случае подстелют дырявую циновку, а под голову кладут камень или кусок дерева, многим же и голову не на что приклонить, так и лежат на голой земле. Дома у них очень маленькие, некоторые покрыты земляною кровлей, некоторые — соломой, иные похожи на келью святого аббата Гилария* и больше напоминают могилу, нежели дом. По тому, сколько добра вмещает такая хижина, можно судить об их богатстве. Живут индейцы в сих хижинах целыми семьями — родители, дети и внуки, — едят и пьют без шума и крика. Годы их и вся жизнь проходят без ссор и вражды, дом они покидают лишь для того, чтобы промыслить необходимое пропитание. Ежели у кого заболит голова или он занедужит и ежели среди них есть легко доступный лекарь, то безо всякого шума и расходов они идут к нему, а коль такового нет, переносят болезнь терпеливее, чем Иов**; не то что в Мехико; там, ежели кто-то из жителей заболеет и, пролежав дней двадцать в постели, умрет, то в уплату за лекарства и советы лекарей приходится отдать все, что имеешь, едва остается на похороны; а за молитвы заупокойные и бдения дерут столько, что жена остается кругом в долгах, а ежели умирает жена, то муж разорен. Слышал я от одного женатого и мудрого человека, что коль заболеет один из супругов и почует близость смерти, то приходится мужу убить жену или жене убить мужа и кое-как схоронить на любом кладбище, дабы овдовевший не оказался мало того что в одиночестве, но еще и в бедности и в долгах; а так удается этой напасти избежать.

* - Гиларий (315—367) — один из отцов католической церкви; епископ города Пуатье (Франция).
** - Имеется в виду ветхозаветная история о страданиях, перенесенных благочестивым Иовом (Книга Иова), откуда пошло крылатое выражение: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»

Когда какая-нибудь индеанка рожает, за повивальной бабкой ходить не надобно, все они это дело знают, а первороженица идет к ближайшей соседке или же родственнице, чтобы та помогла, и терпеливо ждет, пока сама природа возьмет свое; рожают же они с меньшим трудом и муками, нежели наши испанки, многие из которых, поскольку им стараются ускорить роды и применить силу, подвергаются опасности, слабеют и заболевают, так что становятся уже не способны рожать; и ежели у индеанки родится двойня, то по прошествии одного дня с их рождения или же двух их не кормят, а потом мать берет одного на одну руку, другого на другую и дает им грудь, чтобы не умерли с голоду, и кормилиц для них не ищут, и с тех пор каждый из двоих, просыпаясь, знает свой сосок; и для роженицы не наготавливают здесь ни сладкие гренки, ни мед, ни прочие лакомства, и первое удовольствие, какое они доставляют своим младенцам, это обмывают их холодной водой, не боясь причинить вред; и при всем том мы видим и убеждаемся, что большинство здешних людей ходят нагишом, здоровы и бодры, хорошо сложены, выносливы, сильны, веселы, легки на ногу и пригодны для любого дела; и самое главное, когда они уже приходят к познанию Бога, мало что мешает им блюсти и исполнять законы и заповеди, данные Иисусом Христом.

Когда же я гляжу на причуды и увертки испанцев, так и хочется их пожалеть, и первым, более всего, себя самого. Только подумайте, с какой неохотою поднимается испанец с мягкой своей постели, и чаще всего понуждает его к тому яркий солнечный свет; и тотчас он надевает на себя халат (чтобы не продуло) и велит подать ему одежду, словно у самого нет рук взять ее; и одевают его, будто безрукого, и, пока его одевают, он молится, так что легко вообразить, сколько внимания уделяется молитве, и ежели его чуть-чуть прохватит холодом, то он спешит к очагу, покамест ему чистят кафтан и шляпу; совсем расслабившись после постели и жаркого огня, даже причесаться сам не может, причесывать его должен кто-то другой, затем, пока он наденет башмаки или туфли и плащ, колокол уже созывает на мессу, нередко же он отправляется в храм после завтрака, а тут еще лошадь его не оседлана; сами посудите, в каком настроении он входит в храм, но ежели удается поспеть хотя бы к концу службы, он и рад, и тем паче ежели попадется священник, не слишком затянувший мессу, не то у него, видите ли, колени ломит. Есть и такие, что нисколечко себя в храме не утруждают, даже по воскресеньям или по праздникам; а как возвратятся домой, так чтобы им обед был уже на столе, а не готов — серчают, а после обеда спят-почивают; судите сами, много ли времени остается им на то, чтобы разобраться в какой-либо тяжбе или в счетах, чтобы доглядеть за приисками или сельскими работами; и не успеют они с этими делами управиться, как подходит час ужина, и порой они засыпают прямо за столом, ежели не разгонят сон какой-либо игрою; и добро бы так жили год или два, а затем начали вести жизнь более достойную; но нет, такова вся их жизнь, и с каждым годом алчность и пороки только усугубляются, так что все дни и ночи и почти всю жизнь свою они не вспоминают ни о Боге, ни о своей душе, разве что изредка мелькнет в уме благое намерение, для исполнения коего вечно не хватает времени...