Алегрия-де-Пио

Эрнесто Че Гевара ::: Эпизоды революционной войны

Мы были обессилены походом не столько длинным, сколько трудным. Высадившись 2 декабря в Лас-Колорадас и потеряв по­чти все свое снаряжение, мы долго шли в новых ботинках по болотистому побережью. В результате почти все бойцы отряда натерли ноги. Однако новая обувь и растертые ноги были не единственными нашими врагами. Мы прибыли на Кубу без про­вианта после семидневного путешествия по Мексиканскому за­ливу и Карибскому морю, начатого 25 ноября из порта Туспан в ненастную погоду, когда навигация была запрещена, отправи­лись на судне, находившемся в плохом состоянии, с непривычки страдая от морской болезни. Все это сказалось на отряде, который состоял из необстрелянных людей.

От моего военного снаряжения остались лишь винтовка, под­сумок да несколько отсыревших патронов. Аптечка пропала, большинство вещмешков были брошены в болото. Всю ночь на 5 декабря мы шли по меже плантации сахарного тростника сентраля[2]в Никеро, принадлежавшего в то время Хулио Лобо. Голод и жажду утоляли тростником, неосмотрительно бросая остатки себе под ноги. Правда, батистовские солдаты уже знали о направ­лении нашего движения, потому что наш проводник, как нам стало известно много лет спустя, был главным предателем и на­вел их на след нашего отряда. Отпустив этого проводника нака­нуне ночью, мы допустили ошибку, которую не раз повторяли в ходе последующей борьбы, пока не поняли, что ненадежных лю­дей из местного населения нельзя оставлять без надзора, когда находишься в опасном районе.

На рассвете 5 декабря среди нас оставалось мало тех, кто мог двигаться дальше. Пройдя совсем немного, люди просили сделать привал подольше, многие теряли сознание. Поэтому был отдан приказ становиться в редком кустарнике, находившемся около плантации сахарного тростника в относительной близости от густого леса. Большинство сразу же уснуло.

К середине дня появились признаки необычного оживления: поблизости стали кружить самолеты "байбер" и авиетки, принад­лежавшие армии и частным лицам. Некоторые из нас машиналь­но продолжали резать тростник, не думая о том, что их могут обнаружить с вражеских самолетов, пролетавших на небольшой высоте. Я, как врач, обрабатывал у товарищей потертые ноги. Я помню, как сделал последнюю перевязку Умберто Ламоте, для которого тот день оказался роковым. В моей памяти запечатлелся усталый, грустный вид Умберто, тяжело передвигавшегося от походного лазарета к своему месту, с ботинками в руках, которые он не мог уже одеть.

Мы с товарищем Монтанэ прилегли, прислонившись головой к дереву, и беседовали о наших детях, поглощая скудный паек, состоявший из половинки копченой сосиски с двумя галетами, как вдруг раздался выстрел, за которым через несколько секунд на нашу группу из 82 человек обрушился шквал пуль, по крайней мере, так показалось моему встревоженному воображению в мо­мент этого боевого крещения. Моя винтовка была не из лучших. Я умышленно попросил оружие похуже, поскольку мое физиче­ское состояние после длительного приступа астмы, продолжав­шегося в течение всего нашего путешествия по морю, было пла­чевным и я не хотел, чтобы хорошее оружие пропадало в моих руках.

Я не могу вспомнить во всех деталях, как все это случилось, - в памяти многое стерлось. Припоминаю лишь, что во время пере­стрелки ко мне подбежал Альмейда (он был тогда капитаном), чтобы узнать, какой приказ был отдан, но в тот момент уже не было около нас никого, кто мог бы отдать его. Как мне стало известно потом, Фидель тщетно пытался собрать людей в зарос­лях сахарного тростника, от которых нас отделяла всего лишь межевая полоса. Неожиданность была слишком большой, а огонь слишком плотным. Альмейда вернулся к своей группе.

Один из бойцов бросил ящик с патронами почти у моих ног. На мое замечание по этому поводу он ответил: "Не время сейчас для ящиков с патронами" - и побежал к зарослям тростника. Мне хорошо запомнилось выражение испуга на его лице. (Позднее этот боец погиб от пули батистовца.)

Вероятно, именно тогда передо мной впервые встал вопрос: кто же я врач или солдат? Около меня лежал вещмешок с медикамен­тами и ящик с патронами. Они были слишком тяжелы, чтобы нести их вместе, и я, взяв с собой ящик с патронами, побежал к зарослям тростника. Я очень хорошо помню, как Фаустино Перес, остановившись на меже, с колена стрелял из автомата. Рядом со мной к тростнику бежал товарищ по имени Арбентоса. Одна и та же очередь настигла нас. Я почувствовал сильный удар в грудь и шею. Мне показалось, что я погибаю. У Арбентосы лилась кровь из носа и рта. Крикнув что-то вроде "я умираю", он начал стре­лять. Казалось, Арбентоса сошел с ума, потому что в тот момент никого не было видно. Лежа на земле, я окликнул Фаустино и сказал ему, что "мне пришел конец" (в действительности слова были покрепче). Не прекращая вести огонь, он бросил на меня взгляд и сказал. что это пустяки. Однако по выражению его глаз я понял, что означала моя рана.

Следуя инстинкту самосохранения, я сделал выстрел в сторону леса. Затем стал думать о том, как бы дороже отдать свою жизнь. И в момент, когда казалось, что все пропало, я вспомнил старый рассказ Джека Лондона, в котором герой, прислонившись к дере­ву, готовится с достоинством уйти из жизни, зная о том, то ему суждено замерзнуть в ледовой Аляске. Это был единственный образ, о котором я вспомнил в тот момент. Кто-то, стон на коле­нях, стал кричать, что нужно сдаваться. И тогда сзади раздался голос, который, как я потом узнал, принадлежал Камило Сьенфуэгосу. Он прокричал: "Мы не сдаемся !.." - добавив затем крепкое словечко.

Ко мне приблизился взволнованный Понсе. Он дышал преры­висто: очевидно, пуля попала ему в легкие. Он сказал мне, что ранен. С полным безразличием я ответил ему, что тоже ранен. Понсе пополз дальше к зарослям тростника вслед за другими бойцами. Какое-то время я лежал один в ожидании смерти. По­явился Альмейда и уговорил меня идти дальше. Несмотря на боль, я поднялся, и мы вместе добрались до тростника. Там я увидел товарища Рауля Суареса, которому пуля раздробила боль­шой палец на руке, и Фаустино Перес делал ему перевязку около дерева. Затем все смешалось под пулеметным огнем низко летя­щих авиеток. Картины из дантова ада чередовались с гротеском: один здоровенный боец пытался спрятаться за тростниковый стебель, а другой, сам не зная для чего, просил тишины, в то время как кругом грохотали выстрелы.

Альмейда собрал группу, в которую входили кроме нас с ним нынешний майор Рамиро Вальдес, бывший тогда лейтенантом, и товарищи -Чао и Бенитес. о главе с Альмейдой мы пересекли последнюю межу и достигли спасительного леса. Как раз в этот момент со стороны зарослей тростника раздались крики "Огонь!" и поднялись клубы дыма и языки пламени. Однако я не могу точно сказать, что там произошло, потому что тогда думал боль­ше о горечи поражения и близости смерти, нежели о бое. Мы шли до тех пор, пока ночь не заставила нас остановиться на отдых. Атакуемые москитами, снедаемые голодом и жаждой, мы легли спать, сгрудившись в кучу. Таким было наше боевое крещение 5 декабря 1956 года неподалеку от Никеро. Так начала коваться будущая Повстанческая армия.