Лопе де Агирре – скиталец

Мигель Отеро Сильва ::: Лопе Де Агирре, князь свободы

Через семнадцать дней плаванья по морю с бригантин увидели берега острова Маргариты, то было двадцатого июля одна тысяча пятьсот шестьдесят первого года, до того дня погода была хорошей и благоприятствовала плаванью, но вблизи острова вдруг поднялась такая буря, что бригантины потеряли друг друга из виду. Может быть, Лопе де Агирре не стал приставать в Пуэрто‑де‑ла‑Мар потому, что то было единственное укрепление на острове, а может, так случилось по вине лоцманов Хуана Гомеса и Хуана де Вальядареса, которые были один конопатчиком, а другой простым матросом на высоких постах, во всяком случае, обе бригантины причалили не у южной оконечности острова, на которую они взяли курс, а гораздо севернее.

«Сантьяго», пройдя по разбушевавшимся волнам, бросает якорь у берега, который индейцы гуайкерй называют Парагуаче. Парагуаче – синяя бухта, окруженная зелеными невысокими холмами, неожиданно совсем близко прокукарекал петух, Петух! кричит Эльвира, много месяцев уже скитальцы не слыхали родного петушиного крика.

«Виктория», которой командует начальник штаба Мартин Перес де Саррондо, обогнув мыс, причаливает в Банда‑дель‑Норте, что почти на две мили севернее Парагуаче, если идти по суше. Весть о появлении двух странных кораблей облетела остров из конца в конец. Священник Педро де Контрерас клялся и божился, что это пираты, потрошители домов, насилующие женщин; господи защити! но пирога индейцев, подошедшая к самому борту «Сантьяго», обнаружила, что на судне – честные испанские мореплаватели и командует ими хромой и невзрачный старик. Лопе де Агирре, для которого уловки и хитрости были в войне самым действенным оружием, спрятал солдат с копьями и аркебузами под палубой, а на виду оставил только женщин и больных. Вслед за индейцами к кораблю приблизились двое белых жителей Парагуаче, один из них весьма разговорчивый, назвавшийся Гаспаром Родригесом, поднялся на борт, Лопе де Агирре принял его в высшей степени любезно и красочно изложил печальную историю, которую сам выдумал. Вот что осталось от нас, вышедших из Перу завоевывать новые поселения под власть короля. Наш генерал и предводитель, отважнейший Педро де Урсуа, умер от лихорадки на суровой реке Амазонке. После той беды солдаты провозгласили меня, Лопе де Агирре, своим вождем, с тем чтобы я вывел их к какому‑нибудь хорошему порту. Мы едва живы от голода, усталости и болезней, мы не стоим на ногах. Прежде чем отправиться дальше, в Номбре‑де‑Дьос, мы должны запастись продовольствием и лекарствами, за которые хорошо заплатим, ибо у нас осталось еще немало денег и имущества, взятого с собой из Перу. Позвольте, ваша милость, преподнести вам в подарок этот карминный плащ с золотым галуном, перстень с изумрудами и серебряную чашу, сделанную в Потоси.

Гаспар Родригес вернулся на берег очарованный и раструбил всем о щедрости незадачливых перуанцев, жители, побуждаемые одни милосердием, а другие алчностью, спустились с холмов, нагруженные продовольствием, свежезабитыми барашками, ощипанными курами, мешками с кукурузой и юккой, корзинами с фруктами, кувшинами с вином – ни дать ни взять благочестивые пастухи на пути в Вифлеем.

 

Губернатор Хуан Сармьенто де Вильяндрандо пришел в этот мир под счастливым знаком. Ему не хватало шести месяцев до тридцати лет, а он уже получил высшую должность на Маргарите, причем стоило ему это немногих забот весьма приятного свойства – всего‑навсего жениться на внучке судьи Марсело Вильялобоса, близкого друга короля Карла V. Сей августейший император отдал Вильялобосу в дар остров жемчугов, о чем была сделана соответствующая запись, Вильялобос получил остров в пожизненное владение и с правом передать его своим потомкам. Таким образом, дочь судьи Вильялобоса донья Альдонса Манрике получила его по наследству и преподнесла в качестве прекрасного подарка своей дочери Марселе и дону Хуану Сармьенто де Вильяндрандо в день бракосочетания, увенчавшего их любовь.

Они поженились три месяца назад, и донья Марсела уже беременна, у нее родится мальчик, сын, который до конца своих дней будет губернатором, самым деятельным и осмотрительным из всех, каких знал остров Маргарита за свою историю, эти розовые мечтания роятся в голове у губернатора, лежащего в белом гамаке, меж двух деревьев, как вдруг в городе Эспириту‑Санто появляются два земледельца, они приносят необычайную весть, и перед доном Хуаном де Вильяндрандо замаячили надежды, которые давно уже не давали ему покоя: быть не только мужем доньи Марселы Вильялобос, но вдобавок могущественным владельцем несметных богатств.

– В Парагуаче встала на якорь одна бригантина, а в Банда‑дель‑Норте – другая, на них более сотни голодных и немощных людей, они вышли из Перу по приказу вице‑короля, прошли самые большие реки во вселенной, они просят помощи у вашего превосходительства, говорят, что тотчас же отправятся дальше, они нашли страну Омагуас, которая много богаче самого Эльдорадо, сундуки у них набиты золотом и серебром.

Дон Хуан де Вильяндрандо выскакивает из гамака и велит скорее позвать алькальда Мануэля Родригеса де Сильву, рехидора Андреса де Саламанку и главного альгвасила Косме де Леона, чтобы вместе с ними изыскать способ во имя человеколюбия помочь несчастным скитальцам. В ту же ночь они оседлали коней, губернатор Вильяндрандо сел на своего самого лучшего, белого, по кличке Лусеро, и отправились по дороге на север, торопясь добраться до Парагуаче с первыми лучами зари.

Когда они скакали через селения, к ним присоединились несколько местных жителей и любопытствующих, а когда кавалькада добралась до песчаного морского побережья, в ней было уже более двадцати всадников; Лопе де Агирре специально сошел с «Сантьяго» на берег и почтительно встретил их, поцеловал руку губернатору и преклонил колени, выказывая таким образом не только уважение, но повиновение и смиренность.

– Встаньте, – любезно, по своему обыкновению, сказал дон Хуан де Вильяндрандо, – я знаю, что вы предводитель похода, и мы отнесемся к вам со всем почтением, которого ваше положение достойно. Мы готовы оказать всяческую необходимую вам помощь и поддержку.

– До самого смертного часа мы будем благодарны вам за вашу доброту, – ответил Лопе де Агирре, в то время как его солдаты помогали прибывшим спешиться, а затем отвели лошадей подальше и привязали их к деревьям.

Лопе де Агирре был так красноречив, что совершенно очаровал молодого губернатора, он живо описывал реку Мараньон и найденные ими чудесные сокровища страны Омагуас и закончил свою речь просьбой разрешить его солдатам спуститься на берег с аркебузами и пиками, чтобы совершить кое‑какой торговый обмен с почтенными местными жителями, губернатор с удовольствием ответил ему согласием; тогда Лопе де Агирре снова поднялся на «Сантьяго» сообщить приятную новость, и тотчас же на палубе появились все солдаты, прятавшиеся в трюмах, они выскочили в кольчугах и с оружием в руках, салютный залп из аркебузов вспугнул птиц и заставил заколотиться сердце губернатора и его спутников.

Лопе де Агирре сошел с корабля на берег, на этот раз за ним следовали пятьдесят хорошо вооруженных мараньонцев, и произнес он уже не медоточивые, но следующие слова:

– Сеньоры, мы пришли из Перу и вернемся в Перу, но вернемся в Перу войною, скажу вам, между прочим, что в наши намерения не входит служить королю, ибо король Испании такой же человек, как любой из нас, и заслуг у него не больше, а сил на их достижение он потратил несравненно меньше. Поскольку мы не можем положиться на вас и у нас нет никаких оснований доверять вам, мы приказываем вам сложить оружие и стать нашими пленниками до тех пор, пока мы не сделаем надлежащих приготовлений и не двинемся дальше.

– Что это значит? – воскликнул перепуганный губернатор. Никогда еще уши его не слыхали столь кощунственных речей, в ребра ему упирались наконечники пяти пик, в голову целились два аркебуза, другие были нацелены на его товарищей, все до одного проворно сдали оружие; Диего де Тирадо вскочил на горячего гнедого коня алькальда Родригеса де Сильвы, точно так же завладели двумя серыми кобылицами баск Николас де Сосайя и метис Франсиско Карьон; Лопе де Агирре, не торопясь, сел верхом на белого губернаторского коня, никогда еще не носил на себе Лусеро столь ловкого, столь одержимого, столь дьяволоподобного всадника.

Как непохоже было на радостный отъезд губернатора из города Эспириту‑Санто его плачевное возвращение! Генерал Лопе де Агирре благородно предложил губернатору взять его к себе на круп Лусеро, губернатор оскорбленно отказался, сочтя это предложение издевательством, он оскорбленно отказывался на протяжении первой лиги пути, на середине второй ноги у него начали опухать и высокомерие сгорело на солнце, он согласился сесть на круп коня, но постарался при этом держаться подальше от всадника, которого презирал и коснуться которого было ему противно, в таком жалком положении въехал он в столицу острова и таким увидала его огорченная донья Марселита.

Начальник штаба Мартин Перес де Саррондо, присоединившийся к людям Лопе де Агирре на выезде из Парагуаче, возглавляет процессию всадников, въезжающих победно и торжественно под вечер двадцать второго июля, дня святой Магдалины, в город Эспириту‑Санто, всадники палят в воздух из аркебузов и кричат на виду у оцепеневших и онемевших в дверях своих домов горожан: Да здравствует принц Лопе де Агирре, вождь непобедимых мараньонцев! Да здравствует свобода!

 

Меры, которые принял Лопе де Агирре, захватив власть на острове Маргариты, не были ни бессмысленны, ни жестоки, как о том рассказывали вашей милости. Первым делом он заключил губернатора Вильяндрандо и других пленников в крепость Пуэбло‑де‑ла‑Мар, каменное сооружение, открытое всем ветрам, с узкими оконцами и венчающей его зубчатой башней. Пленники без оков и кандальных цепей свободно расхаживали по двору, а а по истечении трех дней им всем было разрешено вернуться домой.

С добрым намерением стереть все символы и следы имперского владычества на острове Лопе де Агирре повелел топорами разбить круглый деревянный помост на городской площади, где именем короля вздергивали на виселицу людей, затем приказал разбить Дверь помещения королевской казны, конфисковал золотые монеты и сжег хранившиеся в казне книги, в которых велись королевские счета, а также все платежные ведомости и записи, история острова начиналась сызнова.

В целях предотвращения смуты и бунтов Лопе де Агирре издал следующий указ: «Его превосходительство Государь Лопе де Агирре, Гнев божий, Князь Свободы, принц королевства Тьерра‑Фирме и Чили со всеми провинциями, в них входящими, великий и твердый вождь мараньонцев, повелевает, чтобы под страхом смерти все население, все живущие и находящиеся на острове принесли и сдали Его превосходительству все имеющееся у них оружие, которым они владеют в целях защиты или нападения, и также под страхом смерти повелевает он собраться в городе всем находящимся за его пределами, а тем, что находятся в городе, не выходить из города без его разрешения и повеления, ибо так ему угодно». В этот же самый день он приказал всем каноэ, пирогам и другим суденышкам, плававшим вдоль берегов, пришвартоваться в гавани и велел тщательно их охранять, чтобы ни на одном из них никому не удалось сообщить на большую землю о том, что происходит на острове.

Желая пополнить ряды мараньонцев отважными и ловкими людьми, Лопе де Агирре произносил речи и приводил многочисленные доводы, приглашая местных жителей под свои знамена. Он не хотел набирать солдат силой, ему нужны были добровольцы, которые вместе с ним пошли бы войною на Перу, дабы покарать злодеев судей и рехидоров. В результате таких усилий пятьдесят местных жителей, в большинстве молодых, правда, троим перевалило уже за сорок, записались в войско Лопе де Агирре, которое в их глазах было поборником свободы.

Лопе де Агирре с жаром занялся снабжением армии, он обязал богатых жителей острова сдавать скот и продовольствие на прокорм его войска; заставил этих же богачей разместить у себя в домах и содержать солдат‑мараньонцев и велел им сделать опись всех вин и съестных припасов, хранящихся в подвалах.

А поскольку островитян, трудившихся на полях и разводивших скот, правители и торговцы постоянно обманывали и обирали, Лопе де Агирре повелел поднять цены на их продукты и больше платить им за труды; за курицу, которая раньше стоила два реала, теперь должны были платить три, барашек, прежде продававшийся за четыре реала, ныне продавался за шесть; точно так же и в таких же размерах поднялись в цене коровы и телята, кукуруза и фрукты.

И наконец, Лопе де Агирре постарался защитить честь порядочных женщин. Начиная доньей Марселой, супругой губернатора, и кончая не менее добродетельными супругами слуги Хуана Родригеса и плотника Педро Переса, все женщины с почетом принимались в том самом доме, где жила дочка Эльвира, дочь вождя. Лопе де Агирре без колебаний применял смертную казнь, если какой‑либо солдат осмеливался дотронуться (против воли жертвы) до тела порядочной женщины.

Основываясь на этих столь разнообразных обстоятельствах, мы и сказали выше, что правление Лопе де Агирре на острове Маргариты не было ни жестоким, ни бессмысленным, как о том рассказывали вашей милости мстительные монахи и дурные летописцы.[31]

Того, что случилось потом, не ожидали ни я, ни ваша милость: Лопе де Агирре был покинут и продан другом, которому доверял больше всех, в которого больше всех верил, и с этого момента душа вождя стала еще чернее, еще недоверчивее. Педро де Мунгиа был моим самым близким товарищем, моим братом в радостях и печалях издавна, со времен незабываемого восстания, дона Себастьяна де Кастильи в Лос‑Чаркас, вместе ходили мы убивать генерала Педро Инохосу, вместе получали прощение на условиях, что будем сражаться против мятежа Франсиско Эрнандеса Хирона, вместе бились при Чукинге, где я был ранен в ногу и охромел навсегда, вместе вернулись в забытый богом Куско, вместе отправились в поход Педро де Урсуа на завоевание сокровищ страны Омагуас, вместе встретили страшные события, уготованные нам судьбой на реке Мараньон. Я назначил тебя начальником моей стражи, освободив от этой должности Роберто де Сосайю, который когда‑то хотел быть, но так и не стал любовником доньи Инес де Атьенса. Кому же, как не тебе, Педро де Мунгиа, в самый опасный и решающий миг мог доверить я, Лопе де Агирре, наиболее важные и тайные поручения?

Трое местных жителей, которые теперь бдительно и ретиво служат у мараньонцев, прибыли в крепость к Лопе де Агирре с сообщением чрезвычайной важности:

– В здешних водах есть два корабля, на которые вашему превосходительству легко наложить руку. Первый принадлежит купцу Гаспару Пласуэле, которого ваше превосходительство заключило в тюрьму за то, что он отказался говорить, где находится его корабль. Пресвятая дева – покровительница Валье явила чудо, указав нам, что корабль спрятан в бухте, в полулиге к северу от Пунта‑де‑Пьедра.

– А другой?

– Другой корабль будто специально приспособлен к планам и намерениям вашего превосходительства. На нем есть пушка и кулеврины, он хорош на ходу, а сейчас стоит на якоре у берегов Маракапаны, это на большой земле, но отсюда недалеко, сразу за соляными копями Арайи. Командует этим кораблем монах Франсиско Монтесинос, дьявольское отродье, глава ордена доминиканцев целой провинции, который отбыл с Маргариты в намерении обратить в христианство индейцев Гуайяны, но застрял в Маракапане. На корабле у монаха тридцать человек, но от них мало проку, потому как о войне они не помышляют и к ней не готовы.

Корабль, оснащенный пушками и кулевринами, в руках у какого‑то монаха! Именно об этом мечтал Лопе де Агирре, именно это было ему нужно. Две бригантины, на которых они добрались до Маргариты, так истрепались, так износились в дороге, что он велел разобрать их и сжечь. В его распоряжении оставались всего‑навсего три малых суденышка, которые он силой отобрал у местных купцов, и одно судно средних размеров, принадлежавшее губернатору Вильяндрандо, которое плотники еще только достраивали. Корабль с пушками под командою монаха стоит на якоре всего в нескольких лигах от него! Лопе де Агирре спешно велит позвать Педро де Мунгиа.

– Выбери себе два десятка лучших солдат, проводником возьми негра Альфонсо де Ньеблу, он верный слуга и хорошо знает местность. Ступай прямо в Пунта‑де‑Пьедру, захвати корабль Гаспара Пласуэлы и весь товар с корабля пришли мне с португальцем Кустодио Эрнандесом, который пойдет вместе с тобой. Сам же с остальными людьми отправляйся в Маракапану, где стоит корабль монаха. Не вступай в сражение, но застань врасплох и одолей хитростью этих простаков, завладей кораблем, расскажи им небывалую историю наших приключений на реке Амазонке, распиши им индейцев‑людоедов, амазонок с тремя грудями и золотой ночной горшок принца Куарики, а как только монах Монтесинос зазевается, убей его без лишних размышлении, остальное же будет проще простого и сплошным для тебя удовольствием, труп монаха выкинь в море и возвращайся без промедления в порт Момпатаре на корабле, оснащенном артиллерией. Поторапливайся, Мунгиа!

Педро де Мунгиа отобрал двадцать человек, и прежде всех – уроженца Хереса Родриго Гутьерреса, приходившегося ему кумом. Они вышли из Пуэбло‑де‑ла‑Мар на большой пироге, которая в случае надобности могла вместить тридцать пять человек, и взяли курс на северо‑восток. Шесть матросов, охранявших корабль Гаспара Пласуэлы, сдались при первом же залпе двадцати аркебузов. Педро де Мунгиа захватил корабль и на пирогах отправил Лопе де Агирре все, что было в корабельных трюмах, а было там несколько арроб соленой рыбы и лепешки. Измена пришла позднее.

– Друг мой и кум Родриго Гутьеррес, – сказал Педро де Мунгиа вполголоса, они сидели на корме, солнце начинало освещать спокойные воды, корабль Гаспара Пласуэлы направлялся в Маракапану, – много раз думал я, что вся эта наша затея на службе у Лопе де Агирре кончится не чем иным, как провалом и погибелью. Все тираны, восстававшие в Индийских землях против короля, кончали жизнь виселицей или гарротой, даже такие могущественные, как Писарро, или жестокие, как Карвахаль, или великодушные, как Эрнандес Хирон.

– Ты полностью прав, – помолчав немного, ответил Родриго Гутьеррес, не поднимая глаз, ибо всегда смотрел в землю.

Педро де Мунгиа удовольствовался и таким согласием кума и пошел дальше в своем вероломстве. Он поговорил о том же с солдатами Антоном Пересом и Андресом Диасом, и те выказали полную готовность следовать его повелениям, должно быть, почуяв возможность спасти свои уже ничего не стоившие жизни. А если младший лейтенант Хуан Мартин, которому Лопе де Агирре поручил лично убить монаха Монтесиноса, попытается оказать сопротивление, не останется другого выхода, как утихомирить его кинжалом.

Никто не воспротивился позорному делу Педро де Мунгиа, даже младший лейтенант Хуан Мартин. Подняв белые флаги, они причалили к побережью Маракапана, как им и советовал Лопе де Агирре, однако не затем, чтобы напасть под маской дружелюбия, но для того, чтобы, забыв стыд, перейти на сторону короля Филиппа. В доказательство искренности своих намерений и повиновения они сдали аркебузы, кольчуги и шпаги доминиканскому монаху по имени Альваро де Кастро, который так перепугался, что намочил сутану. Когда появился сам глава доминиканского ордена провинции, они сделали ему полный доклад о походе, начатом в Перу губернатором Педро де Урсуа, о восстании Лопе де Агирре на земле Мачифаро, о смертях, которые приключились вслед за тем, возложив всю вину за пролитую кровь на злодея‑вождя мараньонцев, Педро де Мунгиа называл Лопе де Агирре не иначе, как жестоким тираном, жестоким тираном, стократно жестоким тираном.

Глава ордена чрезвычайно обеспокоился, услыхав ужасы, о которых сообщил ему Педро де Мунгиа с приспешниками, страх объял всю Маракапану, более ста человек с аркебузами и копьями поднялись на вооруженный корабль главы доминиканцев и отправились вырывать Маргариту из лап лютого зверя, хотя кровавые преступления, о которых рассказывал Педро де Мунгиа, способны были остудить и самые горячие головы.

Лопе де Агирре вначале решил, что Педро де Мунгиа не возвращается потому, что его схватили и повесили люди доминиканского главы. Он так верил своему начальнику стражи, что не закрадывалось даже подозрения. В довершение бед злоязыкий Мандрагора, его личный дух, был нем как могила. Лопе де Агирре собрал своих военачальников и сказал им в великом гневе и раздражении:

– Если окажется правдой, что мой верный капитан и друг Педро де Мунгиа умер от грязных рук гнусного монаха, то, клянусь вам, за то расплатятся все монахи вселенной, ибо кровь и сотни монастырей не стоит крови одного солдата‑мараньонца. Я найду тебя, Франсиско Монтесинос, монах‑преступник, я отыщу тебя, где бы ты ни спрятался, живьем сдеру с тебя мерзкую шкуру и сделаю из нее барабан.

Тяжкая скорбь по поводу предполагаемой смерти Педро де Мунгиа сменилась адской яростью, когда проводник‑негр Альфонсо де Ньебла, единственный из шестнадцати посланных не захотевший перейти на сторону короля Кастилии, бежал из Маракапаны и на каноэ добрался до крепости с роковыми вестями:

– Начальник стражи Педро де Мунгиа перешел на службу к его величеству, корабль отца‑доминиканца плывет сюда, но не затем, чтобы сдаться вашему превосходительству, а чтобы дать жестокое сражение, у них огненные снаряды, пушки и двести аркебузов, Педро де Мунгиа, ставший пособником и наперсником монаха, плывет вместе с ними.

Начальник стражи Педро де Мунгиа перешел на службу к его величеству! Никогда еще не испытывал я такого жестокого удара, даже в те минуты, когда двести неправедных плетей раздирали мне спину на площади Потоси, даже когда полумертвым рухнул я в битве при Чукинге, даже когда суровые беды принудили меня убить такую красавицу донью Инес де Атьенса. Начальник стражи Педро де Мунгиа перешел на службу к его величеству, и измена эта означает, что теперь в руках у моих врагов все мои планы и намерения, и я уже не смогу внезапно атаковать Номбре‑де Дьос, захватить провинцию Панама, пополнить наши ряды беглыми неграми, сколотить армию в три тысячи человек, завладеть галерами и пушками, напасть на Перу с большим и непобедимым флотом и под знаменем свободы одолеть короля Испании, все обратилось в дым и несбыточную мечту. Будь проклят ты, сукин сын Мандрагора, что не дал мне предвестья об измене, в день моей смерти ты унесешь мою душу в ад, но в этот час измены и вероломства я вышвыриваю тебя из моего тела, тупой Мандрагора, я тебя проклинаю и изрыгаю. Я пролью кровь, и она потечет по долинам острова Маргариты, кровь твоих развратных монахов и злонамеренных правителей, король Филипп, и не будет такой беды, что поколебала бы мой мятежный дух до самой моей смерти, пусть даже меня покинут и предадут все мои военачальники, мои мараньонцы, мои дети.

Первый раз в жизни видела дочка Эльвира, что он теряет рассудок, первый раз увидела она его таким старым, это был уже не твердый вождь мараньонцев, не Князь Свободы – дряхлый, безумный, глубоко несчастный солдат выкрикивал непонятное во дворе крепости. И тогда дочка Эльвира подошла к нему и сказала дотоле неслыханное: «Отец, поцелуйте меня».

 

Лопе де Агирре владел островом Маргариты сорок дней и за это время отдал приказ о двадцати пяти казнях, которые впоследствии осуждались и порицались учеными и писателями. В списке, составленном его недругами, смерти эти приведены в следующем порядке:

1. Смерть Диего де Балъкасара.

Перед тем как бросить якорь в водах Парагуаче, жестокий тиран отдал приказ казнить гарротой капитана Диего де Балькасара, и бесчеловечное приказание было исполнено двумя неграми по имени Франсиско и Хорхе, которые выполняли роль

– Чинопочитание и низкопоклонство Диего Балькасара перед монархами и судьями отвратительно, – говорит Лопе де Агирре. – В городе Сиудад‑де‑лос‑Рейес он играл в карты с вице‑королем Уртадо де Мендосой и сам раболепно похвалялся такой привилегией. Никогда не забуду, как нескладно поступил этот Диего де Балькасар, когда после смерти губернатора Урсуа его назначили главным судьей, а он во всеуслышание сказал: «Принимаю жезл во имя короля Филиппа, нашего государя, и никого иного». Я тогда еще хотел наказать его за оскорбление, но мерзавец ускользнул от правосудия, спрятался за спиною принца Фернандо и кричал при этом без стеснения: «Да здравствует король! Да здравствует король!» Здесь, у берегов Маргариты, настал его последний час, не потащим мы дальше за собою, к тому же против его воли, этого матерого холуя и поклонника королевской задницы.

2. Смерть Гонсало Гираля де Фуэнтеса.

Не успел испустить дух Диего де Балькасар, как жестокий тиран приказал казнить гарротой другого офицера по имени Гонсало Гираль де Фуэнтес, который в свое время был великим другом принца дона Фернандо и, невзирая на то, предостерег однажды Лопе де Агирре от готовящихся против него козней. Напоминание о той услуге не помогло, ему даже не дали исповедаться, веревка, затянутая на шее, оборвалась, добивали его кинжалами и выбросили в

– Действительно, – говорит Лопе де Агирре, – этот Гонсало Гираль был одним из тех, кто предупредил меня о заговоре принца дона Фернандо и его покойных военачальников против меня. Измена радует, изменник раздражает, гласит пословица. Услыхав приговор, Гонсало Гираль побелел и упрекнул меня в грехе неблагодарности. Дело в том, ответил я ему, что по глазам твоим видно, что продашь ты меня так же, как продал дона Фернандо. Что же касается веревки, клянусь вашей милости, оборвалась она потому, что Гираль де Фуэнтес сопротивлялся вместо того, чтобы смириться и умереть как подобает солдату.

3. Смерть Санчо Писарро.

В самый день прибытия в Парагуаче жестокий тиран послал одного солдата по имени Мартин Родригес с проводником индейцем гуайкери наземным путем в Банда‑Норте, где стояла на якоре бригантина Мартина Переса де Саррондо. Солдат Мартин Родригес должен был передать краткое поручение: «Без промедления, ваша милость, выходите к нам, а по дороге предайте смерти капитана Санчо Писарро». Кровожадный начальник штаба Мартин Перес де Саррондо с превеликим удовольствием выполнил полученный приказ. Сойдя на берег, он с пятью людьми отошел подальше, и в лесочке они лишили жизни Санчо Писарро, заколов его кинжалами и пиками, как приказал им жестокий

– Проклятый Санчо Писарро, – говорит Лопе де Агирре, – не давал мне покоя с самого начала похода. Посудите сами, ваша милость, этот Санчо Писарро был любимым и уважаемым офицером у генерала Педро де Урсуа и у Хуана Алонсо де Ла Бандеры, оба доверяли ему самые рискованные задания, Санчо Писарро, лукавый трухильянец, умел скрывать свои намерения, Санчо Писарро, низкий хитрец, в критическую минуту мог без колебаний выпалить из аркебуза в грудь своему недругу, дай господи, чтобы этого недруга не звали Лопе де Агирре! необходимо было схватить его за руку, не дать подобной беде приключиться.

4. Смерть Алонсо Энрикеса де Орельяны.

Через два дня после высадки на Маргарите жестокий тиран отдал приказ повесить на площади города Эспириту‑Санто капитан‑интенданта Алонсо Энрикеса де Орельяну, поскольку ему сказали, что этот Орельяна в день прибытия напился пьяным и принялся кричать, славить победу. Казнь свершили в полночь, не позволив виновному и слова сказать себе в защиту и не дав ему исповедаться, о чем он смиренно

– В распоряжении и под охраной капитана Алонсо Энрикеса де Орельяны находились все боеприпасы и огнестрельное оружие нашего лагеря, – говорит Лопе де Агирре. – Представьте себе, ваша милость, в самый день высадки в город Эспириту‑Санто, не зная еще, остались ли на острове приверженцы губернатора и не выступят ли они против нас, чтобы отбить его, этот капитан Алонсо Энрикес де Орельяна уходит со своего поста в крепости, забирается в местную таверну и пьет до тех пор, пока его не выволакивают оттуда в бесчувственном состоянии. Негр Эрнандо Мандинга, который помогал класть его на носилки и который никогда не лжет и не распространяет клеветы, свидетельствует, что Орельяна в пьяном бреду грозился взбунтоваться, подобную похвальбу слышал от него и бакалавр Гонсало де Суньига, но никому об этом не сказал. Я велел без промедления вздернуть на виселицу шумливого капитан‑интенданта Алонсо Энрикеса де Орельяну и воспользовался случаем с повышением назначить на эту должность самого верного моего друга Антона Льамосо, который, несмотря на всю свою преданность, выше сержанта еще не поднялся.

5 и 6. Смерть Хуана де Вильяторо и Педро Санчеса дели Кастильо.

Два дня спустя из лагеря жестокого тирана бежали пятеро солдат, а именно Гонсало де Суньига, Франсиско Васкес, Педрариас де Альместо, Хуан де Вильяторо и Педро Санчес дель Кастильо.

Генерал Лопе де Агирре, ревевший и бушевавший как тигр, велел позвать губернатора Вильяндрандо с его алькальдами и пригрозил, что, если не найдутся беглецы, он убьет их самих. Перепуганный губернатор и устрашенные алькальды отдали приказание прочесать все дома и горы на острове, но поймать пятерых бежавших мараньонцев, и так велико было проявленное усердие, что в конце концов нашли Кастильо и Вильяторо и привели их в кандалах, а еще раньше добровольно сдался Педрариас де Альместо, у которого была большая рана на ноге, Суньига же и Васкес так и не были найдены. Жестокий тиран велел повесить на одном дереве обоих – Кастильо и Вильяторо, и неожиданно для всех помиловал Педрариаса де

– Будь прокляты все бакалавры на свете! – говорит Лопе де Агирре. – И Васкес, и Суньига, и Педрариас – бакалавры, и они одни вышли живыми из этой переделки. Ваша милость прекрасно знает, что все мятежи в Новом Свете терпели поражение потому, что трусы и клятвопреступники переходили на сторону короля. Кордовец Хуан де Вильяторо и Педро Санчес дель Кастильо, родом из Бадахоса, были повешены ночью, тотчас же после поимки, а Педрариаса де Альместо я освободил от наказания по причине, о которой скажу позднее или вообще никогда не скажу.

7. Смерть Хоанеса де Итурриаги.

На десятый день своего пребывания на острове жестокий тиран распорядился убить капитана Хоанеса де Итурриагу, который был его любимым другом и земляком и которого в лагере уважали за высокие душевные качества. Капитан Итурриага сидел‑ужинал, пил вино в обществе других мараньонцев, как вдруг вошел начальник штаба Мартин Перес де Саррондо с десятью своими подручными, и на глазах у всех они застрелили его из аркебузов, сказав, что делают это по приказу генерала Лопе де Агирре. На следующее утро, похоже, жестокий тиран сожалел о совершенном преступлении, ибо повелел предать земле капитана Хоанеса де Итурриагу с большими почестями, и отец Педро де Контрерас отслужил торжественную

– Ни в этой казни и ни в какой другой я ничуть не раскаиваюсь, – говорит Лопе де Агирре. – Теперь я понимаю, что в ошибке моей был повинен злодей Мартин Перес де Саррондо, мой начальник штаба, который завидовал тому, что все в лагере любили отважного баска капитана Хоанеса де Итурриагу. Я тогда был в отчаянии, что все не возвращался Педро де Мунгиа, отправившийся на захват корабля монаха Монтесиноса, он долго не возвращался, и я начал бояться, что он не вернется вообще. В дурной час пришел ко мне начальник штаба с наветом на капитана, злоба ослепила меня, и я поверил его словам. А когда в голове у меня прояснилось, было поздно. Немного полегчало от того, что похоронили капитана Хоанеса де Итурриагу с почестями, которых он заслуживал. Погребальная процессия вышла из крепости, более часа пробыла в церкви и завершила церемонию на кладбище. Впереди монахи и регенты несли крест, четыре человека, верхом на мулах, глухо били в литавры, им отзывались нестройным гулом тамбурины и барабаны, посреди процессии шел я, Лопе де Агирре, удрученный и в трауре, в знак траура по земле волочились знамена, церковные колокола печально звонили, рожки и свирели надрывались в похоронном плаче, алтари были затянуты черным крепом, отец Контрерас пропел requiem aeternam,[32] но капитан Хоанес де Итурриага был мертв и не мог видеть и принять почести, которые ему воздавали.

8, 9, 10, 11 и 12. Смерть Хуана де Вильяндрандо, Мануэля Родригеса де Сильвы, Косме де Леона, Педро де Касереса и Хуана Родригеса.

Жестокий тиран был еще вне себя от гнева, в который привело его бегство Педро де Мунгиа, и разъярен мыслью о приближении корабля монаха Монтесиноса, который уже видели в лиге от Пунта‑де‑Пьедры, с сотней стрелков из аркебузов и тьмою вооруженных стрелами индейцев на борту, не говоря уж о пушках и кулевринах. Прежде чем выйти с ними на бой, жестокий тиран приказал казнить самого губернатора Хуана де Вильяндрандо, алькальда Мануэля Родригеса де Сильву, главного альгвасила Косме де Леона, рехидора Педро де Касереса и слугу Хуана Родригеса, которые содержались пленниками в крепости Пуэбло‑де‑ла‑Мар. Однажды в понедельник он велел вывести их из темных камер и подземелий, не снимая кандальных цепей, и пообещал, что им будет сохранена жизнь: «Можете поверить мне, сеньоры, что, даже если монах Монтесинос приведет с собой самое большое во всем Новом Свете войско и будет биться со мной и в этом бою погибнут все мои товарищи, даже в этом случае никому из вас не грозит опасность и никто из вас не лишится жизни». Услыхав такие слова, пленники воспрянули духом, но злокозненный тиран и не думал выполнять свое обещание. Едва их снова развели по камерам, как пришел тот самый безжалостный Франсиско Карьон, что предавал смерти донью Инес де Атьенса в мараньонской сельве, следом за ним по лестнице спустились два негра со зловещими веревками в руках и четыре солдата с обнаженными шпагами; Франсиско Карьон сказал несчастным пленникам, чтобы они скорее поручали душу богу, потому что сейчас они умрут и нет времени звать отца‑исповедника; губернатор Вильяндрандо горько посетовал, ссылался на то, что генерал Лопе де Агирре всего несколько минут назад клялся и давал честное слово, что сохранит им жизнь; остальные четверо злополучных пленников только жалобно охали; но злодей Франсиско Карьон не захотел слушать их доводов и приказал неграм удушить их одного за другим гарротой, первым губернатора, который был самым бравым из них, затем алькальда Мануэля Родригеса, за ним главного альгвасила Косме де Леона, потом слугу Хуана Родригеса, а последним – рехидора Педро де Касереса, потому что был он параличный и больной, жалость брала убивать такого. Узнав, что его приговор приведен в исполнение, жестокий тиран безмерно обрадовался и велел похоронить пятерых покойников в двух вырытых в углу крепости ямах. Но, перед тем как закопать их, он собрал всех своих солдат у циновки, где лежали бренные останки пятерых казненных, и произнес следующую чудовищную речь: «Смотрите, мараньонцы, что вы наделали! За плечами у вас зло и беды, которые чинили вы на реке Мараньон, где убили вашего губернатора Педро де Урсуа, и его заместителя Хуана де Варгаса, и еще многих других, где вы провозгласили принцем и клялись в верности дону Фернандо де Гусману и ставили под присягой свои имена, а ныне убит на острове здешний губернатор с алькальдом и судьями, вот они, смотрите! Пусть теперь каждый из вас позаботится о себе хорошенько и сражается за свою жизнь, ибо нигде в мире не сможете более вы жить в безопасности без меня после того, как совершили столько преступлений. И пусть никто не говорит: я этого не делал, я этого не видел, ибо я – всего‑навсего человек и ничего подобного не мог совершить, если бы не ваши»

– В жизни не слышал более лживой и обманной истории, чем та, которую вашей милости рассказали, – говорит Лопе де Агирре. – С этим губернатором Вильяндрандо и его алькальдами я раз и другой обратился в высшей степени милостиво; совсем недолго подержал их в плену и выпустил на свободу, отпустил домой и попросил их по‑доброму помогать мне править на острове, попросил их дружбы, и они обещали и поклялись. Ай‑ай‑ай, через три дня мои шпионы донесли, что губернатор со своими алькальдами пытаются меня провести; я приказал, чтобы собрали и тщательно охраняли все пироги индейцев аруаков, которые приплыли на остров торговать, губернатор же Вильяндрандо и его главный альгвасил Косме де Леон вместо того, чтобы выполнять мою волю, посоветовали индейцам аруакам разойтись по домам со своими пирогами и сплетнями; тогда я велел снова бросить их в тюрьму и заковать в кандалы. Потом я еще раз дал слово сохранить им жизнь, да, так было, но вслед за тем пришел ко мне солдат‑португалец Гонсало де Эрнандес и рассказал о новых затеях вероломный обманщиков; губернатор с его дружками не смирились духом в тюрьме, дьявол их побери! а позволили себе отправить гонцов на корабль монаха Монтесиноса, «сойдите, ваша милость, на берег, сразитесь с этими тиранами и уничтожьте их», говорилось в том послании. Вот тогда терпение мое сменилось гневом, и я отдал их в руки капитана Франсиско Карьона, дабы он свершил правосудие, ибо я не на праздник вышел с цветами и песнями, но на смертный бой с королем Испании и его управителями. История, которую выслушала ваша милость, правдива лишь в том, что я собрал солдат перед трупами пяти казненных и сказал им, что ни один мараньонец никогда уже не сможет повернуть назад или перейти на сторону врага, ибо никогда им не получить прощения за их преступления, которые в равной мере и мои. Судьба их отныне, даже проживи они тысячу лет, – сражаться вместе со мною до смертного часа.

13. Смерть Мартина Переса де Сарропдо.

Удушив гарротой губернатора с его алькальдами и судьями, жестокий тиран отбыл в Пунта‑де‑Пьедру с восьмьюдесятью пятью стрелками в намерении дать бой и победить монаха Монтесиноса, взять живьем Педро де Мунгиа и казнить его злой казнью. Старшим и главою города Эспириту‑Санто он оставил начальника штаба Мартина Переса де Саррондо, который в честь такого события той же ночью закатил пир. Под открытым небом были зажарены три тучных теленка, вино лилось рекой, не смолкали трубы и барабаны, а в непристойных куплетах делались намеки на зад главы доминиканского ордена провинции. Жестокий тиран не нашел и следов упомянутого монаха вблизи Пунта‑де‑Пьедры, поскольку корабль успел поднять паруса и направиться к Пуэбло‑де‑ла‑Мар (оба искали друг друга, да разминулись); тогда Лопе де Агирре поспешно повернул назад и воротился в город Эспириту‑Санто, где никто его так скоро не ждал. Неподалеку от города он встретил капитана пехоты Кристобаля Гарсиа, который сообщил ему скверные вести: начальник штаба Мартин Перес де Саррондо сверх меры развеселился на празднике и, хлебнув лишнего, говорил странные вещи, которые обнаруживали его темные намерения; он говорил, что во Франции не карают за преступления против Испании; сказал, что если в силу каких‑либо обстоятельств не стало бы старого Лопе де Агирре, то есть у них Мартин Перес де Саррондо, чтобы заменить генерала мараньонцев; Кристобаль Гарсиа понял, что начальник штаба затевает бунт, собирается убить Лопе де Агирре и удрать на кораблях во Францию. Кристобаль Гарсиа был простым конопатчиком, которого Лопе де Агирре возвел в капитаны, всем, чем он стал, обязан он Лопе де Агирре и потому пришел предупредить его об опасности. Услыхав такое, жестокий тиран порешил убить Мартина Переса де Саррондо и, возвратившись в крепость, велел доставить к нему начальника штаба; он попросил одного солдата, юного годами, по имени Николас де Чавес, встать в дверях и, как только начальник штаба ступит за порог, выстрелить ему в спину из аркебуза, и юноша с гордостью выполнил просьбу. Однако выстрел Николаса де Чавеса не убил начальника штаба наповал, хотя ранил его серьезно, тот упал, заливаясь кровью, но, будучи простолюдином крепкого сложения, снова поднялся и, вопя точно бешеный зверь, заметался по залу, пачкая кровью стены и пол. В конце концов трое офицеров налетели на него с кинжалами и шпагами, но и тогда он, имевший на совести столько смертей, все не желал умирать, просил исповеди, это он‑то, никому никогда не позволявший исповедаться, и наконец тот же самый Николас де Чавес прикончил его кинжалом, вонзив в горло этому

– Тысячу смертей и еще столько же заслужил Мартин Перес де Саррондо, – говорит Лопе де Агирре. – Никогда бы король не простил его, никогда не простит бог его на том свете; готовил мне мерзкую измену, но и она не помогла бы ему получить прощение у короля или бога – слава небу! – моей погибли хотят, о ней радеют люди, которых я считал самыми верными, которых награждал и привечал, – мой начальник стражи Педро де Мунгиа, мой начальник штаба Мартин Перес де Саррондо; теперь я жду предательства от Антона Льамосо, так мне подсказывает сердце, и глаза мои убедятся в этом, ну что, Антон Льамосо, вы тоже хотите убить своего брата, хотите запятнать честь вашего отца?

Последние слова Лопе де Агирре проговорил громко, глядя в лицо Антону Льамосо, который стоял тут же. Словно палящий луч упал с небес и воспламенил немудрящего Антона Льамосо. Выпучив глаза, он грохнулся на колени подле растерзанного трупа начальника штаба и так ответил на оскорбления вождя:

– Славный генерал Лопе де Агирре, Князь Свободы, брат и отец мой, клянусь костями всех моих дедов и прадедов, что никогда мне и в голову не забредало гнусной мысли пренебречь твоей властью и твоими правами. Превыше имени бога и всех святых почитаю я твое высокочтимое имя, отец мой. Будь навеки проклята и да горит в адском огне веки вечные душа подлого Мартина Переса де Саррондо, который затевал против тебя измену и преступления. Я напьюсь его крови, я высосу его мозги и сердце!

И, подтверждая свои слова действием, он кинулся на мертвое тело и хлебнул крови, струившейся из рассеченного горла, а потом губами присосался к мозгам, вылезавшим из разбитого черепа.

– Хватит! – закричал Лопе де Агирре.

14. Смерть Мартина Диаса де Алъмендариса.

В лагере у жестокого тирана был дворянин по имени Мартин Диас де Альмендарис, двоюродный брат покойного губернатора Педро де Урсуа, которому жестокий тиран сохранил жизнь, но тот был у него вроде пленника. Под конец он дал ему разрешение остаться на Маргарите, если он того пожелает, после того, как мятежные корабли отправятся в дальнейшее плаванье. Но неожиданно жестокий тиран сменил милость на гнев и послал Франсиско Карьона с четырьмя палачами к Мартину Диасу де Альмендарису, и те предали его жестокой

– Мартин Диас де Альмендарис не мог быть мне другом, – говорит Лопе де Агирре, – ибо между нами легла кровь его двоюродного брата. Ваша милость должны знать, что хороший генерал не оставляет врагов у себя за спиной. По этой причине я велел его убить.

15 и 16. Смерть Хуана де Санхуана и Алонсо Паредеса де Риверы.

Корабль монаха Монтесиноса кружил у берегов Маргариты, то будто собираясь высадить стрелков и дать бой, то будто намереваясь принять на борт тех солдат, которых жестокий тиран держал у себя против их воли и которые попытались бы уйти от него. Однажды, когда корабль находился вблизи берега, в прибрежных зарослях обнаружили двух прятавшихся солдат‑мараньонцев, Хуана де Санхуана и Алонсо Паредеса де Риверу. Жестокий тиран обвинил их в том, что они ждали случая бежать на корабль к монаху, и велел повесить их на

– А как еще следует поступать с теми, кто норовит перейти на сторону врага? – говорит Лопе де Агирре. – Может быть, вы знаете, ваша милость?

17 и 18. Смерть Хаиме Домингеса и Мигеля де Лоаисы.

Из двенадцати бунтовщиков, которые на далекой земле Мачифаро пришли убивать губернатора дона Педро де Урсуа, только трое или четверо остаются в живых, моя усопшая Инес де Атьенса. Один из них – Алонсо де Вильена, который прежде был грапезничим принца дона Фернандо, а ныне является генерал‑лейтенантом жестокого тирана и непременным участником всех его злодейств и преступлений. Алонсо де Вильена начинает предчувствовать провал безумной затеи Лопе де Агирре, Алонсо де Вильена придумывает‑измышляет, как облегчить свою вину, защитить себя от королевского правосудия, Алонсо де Вильена распускает слух, что, мол, он собирался восстать против тирана, разумеется, негры‑палачи идут схватить его, но Алонсо де Вильена уже успел улизнуть и спрятаться в надежном месте. Жестокому тирану не удалось учинить расправу над Алонсо де Вильеной, пришлось довольствоваться двумя его сподвижниками; первый, по имени Хаиме Домингес, пал от семи кинжальных ран, нанесенных Хуаном де Агирре, дворецким и родственником тирана; второго звали Мигелем де Лоаисой, и он был удушен неграми на

– За изменами Педро де Мунгиа и Мартина Переса де Саррондо последовали другие, как и подсказывало мне сердце, – говорит Лопе де Агирре. – Не знаю, достигла ли ушей вашей милости весть о том, как капитан Педро Алонсо Галеас попросил меня дать ему ненадолго горячего коня, принадлежавшего ранее губернатору Вильяндрандо, как я неосторожно дал ему коня, как он пошел на хитрость и сделал вид, будто конь понес, и скрывшись из виду, доскакал до берега, а там на заранее приготовленной для него пироге индейцев гуайкери перебрался на большую землю. Сукин сын Алонсо де Вильена убежал, из города и оставил с носом своих товарищей. Много еще измен начертано на звездах; может, я останусь совсем один, без поддержки и помощи в мой последний час, но и тогда рука моя не устанет биться с сильными мира сего и карать подлецов, в том клянусь господу нашему богу.

19. Смерть Аны де Рохас.

Самой бесчеловечной из всех казней, совершенных жестоким тираном на Маргарите, была – боже мой! – казнь доньи Аны де Рохас, самой красивой и знатной дамы в городе Эспириту‑Санто, которую поэты должны воспеть как «ясное сияние дня». Один коварный островитянин рассказал тирану, что бунтарь Алонсо де Вильена, до того как сбежал, частенько бывал в доме упомянутой дамы, что именно там ковались планы его убийства, донья Ана присутствовала при этих разговорах и выказывала свое одобрение. Благородная дама была тотчас же брошена в тюрьму, а поскольку она сопротивлялась тому, чтобы на нее надевали кандалы, оскорбленная тем, что тюремщики могут увидеть и притронуться к ее прекрасным ногам, жестокий тиран разгневался и повелел вытащить ее из тюрьмы и казнить гарротой. Дьявольское сердце жестокого тирана не тронули мольбы отца Контрераса и многих в высшей степени добродетельных дам, которые пришли просить его о милосердии. Донья Ана де Рохас была повешена на городской площади, и солдаты стреляли из аркебузов по ее красивому трупу, который раскачивался на ветру, дувшем

– На самом деле, белокурая и голубоглазая донья Ана де Рохас была очень красива, хотя и не так, как донья Инес де Атьенса, господи спаси! – говорит Лопе де Агирре. – Этот проклятый ангелочек задумал убить меня, вообразила себя новой Юдифью, как сама призналась у виселицы, а меня – ненавистным Олоферном, поработившим ее отчизну. Побуждаемая злым умыслом, донья Ана пригласила меня откушать в ее доме и угостила вкуснейшими на вид пирожными, внутри которых было столько яду, что хватило бы отравить целое войско, и, без всякого сомнения, я бы умер, если бы не был вовремя предупрежден (двумя ее черными рабами) о ловушке, подстроенной мне нежной и хрупкой дамой. Что же касается разговоров о том, «что мои мараньонцы будто бы стреляли по трупу доньи Аны де Рохас, поверьте, ваша милость, это сплошные выдумки моих недругов, монахов, что хотят выставить меня перед всем светом более свирепым и злым, чем я есть. Никогда бы не позволил я зазря тратить порох и пули, стрелять в труп безоружной женщины.

20 и 21. Смерть Диего Гомеса де Ампуэро и отца Франсиско де Саламанки.

Донью Ану похоронили на местном кладбище, и тут жестокий тиран узнал, что супруг прекрасной висельницы, благородный дворянин по имени Диего Гомес де Ампуэро, безутешно оплакивает ее смерть. Этот Диего Гомес де Ампуэро по причине старости и недугов давно уже не в силах был наслаждаться телом своей супруги, хотя, судя по всему, прежде времени зря не терял, ибо успел зачать в ее лоне восьмерых детей. Ныне же Диего Гомес де Ампуэро находился в имении, в полулиге от города, поправляя собственное здоровье, ибо ничего другого ему уже не оставалось; жестокий тиран узнал о слезах, которые безостановочно лил вдовец, оплакивая свою жену, и решил успокоить его – лишить жизни. А для того и с этой целью послал он некоего Бартоломе Санчеса Паниагуа, главного альгвасила лагеря, севильца столь дурных наклонностей, что до того, как отправиться в Индии, он занимался кражей христианских детей по андалузским деревням и продавал их маврам. Этот свирепый палач в сопровождении двух альгвасилов явился в поместье к Диего Гомесу де Ампуэро и объявил, что они пришли казнить его, на что благородный дворянин ответил: «Доньи Аны нет, и мне жизнь не в радость» – и попросил одного: позволить ему пригласить священника для исповеди. Паниагуа дал согласие на то, чтобы пришел монах Франсиско де Саламанка из ордена доминиканцев, и без лишних слов задушил гарротой обоих, сперва кающегося, а потом исповедника, невзирая на то, что Лопе де Агирре дал указание казнить только

– Наш главный альгвасил Бартоломе Санчес Паниагуа возвратился в крепость в страхе и растерянности оттого, что превысил свои полномочия, – говорит Лопе де Агирре. – Генерал Агирре, сказал он мне, я пришел просить прощения у вашего превосходительства за то, что убил монаха, который в вашем приказе не значился, но глупый монах сверлил меня таким гневным взглядом, будто я сатана. Не печалься о содеянном, мой добрый Паниагуа, ответил я ему, но если желаешь получить полное мое прощение тотчас же, ступай скорее, отыщи другого монаха по имени Франсиско де Тордесильас из того же ордена, он как раз вчера исповедовал меня и наотрез отказался отпустить мне грехи. Да поторапливайся, Паниагуа, чтобы твоими стараниями оба монаха в братском единении одновременно попали на небо.

22. Смерть отца Франсиско де Тордесилъаса.

Главный альгвасил Бартоломе Санчес Паниагуа пришел к монаху Франсиско де Тордесильасу из ордена доминиканцев, чтобы убить его, и застал монаха молящимся на коленях перед алтарем великой чудотворицы Пресвятой девы – покровительницы Валье. Хитрый Паниагуа выволок монаха из церкви, чтобы не совершать святотатства, и втолкнул в ближайший дом. Добродетельный слуга господа понял, что настал его последний час; он упал ничком и, впившись губами в землю, прочитал Miserere mei, Credo, Pater noster[33] и другие молитвы; и так молился бы до рассвета, но палачи прервали его, сказав, что он злоупотребляет набожностью, пора честь знать, пусть готовится к смерти, а сами взялись за дело, накинули ему на шею веревку, чтобы удушить гарротой. И тогда святой монах взмолился, прося палачей казнить его самой лютой казнью, ибо желал таким способом принести себя в жертву всемилосердному господу и очистить свою душу. Я выполню твою просьбу, сказал злобный Паниагуа и накинул петлю ему прямо на лицо, веревка изувечила лицо монаха, кровь залила его с ног до головы. Видя, однако, что несчастный мученик никак не умирает, они снова накинули ему веревку на шею и задушили, как и

– Монахи – дело особое, – говорит Лопе де Агирре. – Уверяю вас, ваша милость, я почитаю и выполняю все установления святой матери римской церкви и глубоко верую в заповеди господни, но проклинаю и ненавижу монахов всей силой своего христианского сердца, а сила эта недюжинная. Разврат, творимый монахами в этих землях, столь велик, что ни одному из них, слава богу, не удастся уйти от адского пламени. В Индийские земли пришли они не души спасать, но заниматься торговыми делишками, копить бренные богатства без меры, дешевле, чем за тридцать сребреников, продавать церковное таинство, тешить похоть свою с нестарыми женщинами, которые заодно служат им кухарками, задаром и немилосердно пользоваться трудом доставшихся им индейцев. Монахи, живущие здесь, в Новом Свете, враги бедных, они жадные до власти, они обжоры и сластолюбцы, скупцы и лентяи, развратники и завистники. А гордыни‑то у них, святой боже! больше, чем у самого сатаны. У этого Франсиско де Тордесильаса, который только что умер от руки главного альгвасила Бартоломе Санчеса Паниагуа, а перед смертью напоказ выставил себя мучеником, гордыни было больше, чем у кого‑либо, и был он из всех монахов самым подлым. Раскаиваешься ты, что предал смерти дона Педро де Урсуа и еще других на реке Амазонке? – спросил он меня посреди исповеди. Да, раскаиваюсь, ответил я ему. Раскаиваешься ты, что лишил жизни губернатора этого острова, его алькальдов и судей? – спросил он меня. Да, раскаиваюсь, снова ответил я. А раскаиваешься ты, что восстал с оружием на своего законного короля, славного Филиппа Испанского, коего хранит бог? – спросил он меня под конец. А вот в этом, последнем, я совсем не раскаиваюсь и ничуть не сожалею, поскольку это не грех, ответил я ему. И он не отпустил мне грехов, сказав, что в глазах господа бунт против короля – вина еще более тяжкая, нежели убийство ближнего. Ну, теперь‑то ты мертв на веки вечные, монах Франсиско де Тордесильас!

23. Смерть Симона де Соморростро.

Симоном де Соморростро звали старика лет пятидесяти, который прибыл в крепость в рядах островитян, записавшихся добровольно в войско мараньонцев. «Я буду служить вашему превосходительству, пока не увижу вас владыкою Перу или отдам жизнь за это дело», так сказал Симон де Соморростро, и жестокий тиран принял его в добрый час и выдал ему копье, одежду и кольчугу, какие полагались солдату. Однако через пять дней этот Симон де Соморростро раскаялся в своем безрассудном поступке и предстал перед Лопе де Агирре, прося разрешения покинуть войско и вернуться к себе домой жить, как жил раньше. Жестокий тиран велел позвать своих негров Франсиско и Хорхе и сказал им: «Этот человек говорит, что он слишком стар и устал от войны, отведите же его в надежное место, где бы королевское правосудие не достало его, где бы его не беспокоили островитяне, не пекло бы солнце и не мочил дождь». Негры правильно поняли злонамеренные слова жестокого тирана, взяли Симона де Соморростро и на первом же попавшемся дереве повесили его за – Никто не просил Симона де Соморростро, который вовсе не был так стар, как говорил, никто не просил его идти к нам на службу, – говорит Лопе де Агирре. – Он пришел к нам по доброй воле, а уйти ему присоветовала его трусость. Я не виноват, что он предпочел умереть висельником на дереве, а не воином в битве против короля.

24. Смерть Аны де Чавес.

Тогда же, перед самым отплытием в Тьерра‑Фирме, жестокий тиран приказал казнить одну несчастную женщину, жительницу острова, которую звали Ана де Чавес. Ее обвинили в том, что она дала приют солдату, бежавшему ранее из крепости, что не донесла на него, а помогла беглецу спрятаться в таком месте, где его так и не нашли. И хотя женщина эта клялась всеми святыми, что не знала ничего ни о каком побеге и что никого не укрывала, жестокий тиран не поверил ее словам и велел повесить ее

– Эту ведьму из ведьм звали Ана де Чавес, или Мария де Чавес, или Исабель де Чавес, но местный люд знал ее просто как Чавес, и никто не верил, будто у нее был муж, как положено по христианскому закону. Все в городе Эспириту‑Санто шептались и перешептывались, что привечала она у себя в доме молодых людей не затем, чтобы молитвы читать, но чтобы забавляться с ними. Я никогда не позволял моим солдатам чинить насилие или бесчестье над женщинами, я их оберегаю и защищаю от всякого зла. Честных женщин я глубоко почитаю, а к шлюхам и потаскушкам вроде той, что звалась Чавес, я отношусь без уважения и наказываю их за пороки и мерзость, как они того заслуживают.

25. Смерть Алонсо Родригеса.

Все уже погрузились на только что достроенный корабль, принадлежавший губернатору Вильяндрандо, и на три судна, отобранных у местных купцов, когда жестокий тиран совершил на Маргарите последнюю казнь, на этот раз жертвою стал его верный друг адмирал Алонсо Родригес. На морском берегу оставались только генерал Лопе де Агирре с шестью своими капитанами, и тут подошел к ним адмирал Алонсо Родригес и сказал, что корабли перегружены и надо выгрузить на берег трех лошадей и одного мула, которого вождь мараньонцев очень ценил. Тиран возразил, что эти животные будут нужны в Тьерра‑Фирме, но Алонсо Родригес ответил, что в Борбурате они найдут скота, сколько им понадобится. Лопе де Агирре повернулся к нему спиной и направился к пироге, которая должна была доставить его на борт корабля, но незадачливый Алонсо Родригес, не предполагая, что это будет стоить ему жизни, догнал жестокого тирана и посоветовал ему отступить немного назад, чтобы не намокнуть в набегающих волнах. Не успел он это сказать, как глаза жестокого тирана налились гневом и он шпагой что было сил ударил адмирала по левой руке и рассек ее до кости. На минуту Лопе де Агирре раскаялся в своей несдержанности и велел хирургу залечить рану, но потом, подумав еще немного, приказал палачам прикончить адмирала, сказав, что теперь этот Алонсо Родригес навсегда станет ему врагом, а он не намерен таскать за собою врагов в собственном

– Глазам моим предстал раскинувшийся над всем морем призрак измены, совершенной Педро де Мунгиа, он закрывал мне путь, и в эту минуту подходит адмирал Алонсо, дважды надоедает мне и перечит, да простит его бог! – говорит Лопе де Агирре. – Напоследок должен вам сказать, ваша милость, что те двадцать пять казней, которые и впрямь были произведены по моему приказу на Маргарите, я бы с превеликим удовольствием отдал за одну‑единственную, такую желанную – казнь изменника Педро де Мунгиа, но воля божья не дала мне этой радости.

 

Корабль монаха Франсиско Монтесиноса оборотился призраком, что кружил у берегов острова, мрачным вороном, что разнес бы по всем портам тайные намерения Лопе де Агирре, злым демоном, что разрушил, бы все его надежды на славу и на свободу. Чего бы только не дал вождь мараньонцев за то, чтобы сойтись с монахом в решающей битве; он мог в ней погибнуть, но это его не страшило, ибо он мог в ней и победить, мог отбить у главы доминиканцев его оснащенный артиллерией корабль и покарать должным образом за измену Педро де Мунгиа!

Однако битвы с проклятым монахом так и не произошло. Вначале корабль появился в водах неподалеку от Пунта‑де‑Пьедрас; Лопе де Агирре с шестью десятками пехотинцев и двадцатью пятью всадниками спешно вышел ему навстречу; но корабль успел повернуть в сторону Пуэбло‑де‑ла‑Мар. Лопе де Агирре вернулся в Пуэбло‑де‑ла‑Мар и стал поджидать монаха; его яростное нетерпение было вознаграждено, когда однажды во вторник, на рассвете, он увидал его на горизонте, королевские флаги развевались на марсе, королевские вымпелы украшали нос и корму. Лопе де Агирре, подошел к самой крепости со своими ста пятьюдесятью стрелками; десять солдат волокли пять бронзовых фальконетов, кавалерия растянулась по берегу боевым строем. Люди Лопе де Агирре тоже несли знамена и стяги, но они не горели имперскими цветами Испании, они были обожжены черным и красным – символическими цветами мятежа, две красные шпаги скрещивались на черном поле, женщины острова шили их ожесточенно и с любовью, теперь же мараньонцы развернули их с кличем: Да здравствует Князь Свободы!

Нет, сражения так и не было. Сто пятьдесят стрелков Лопе де Агирре вызывающе пальнули в воздух; монах спустил на воду четыре пироги, которые, похоже, собирались причалить к берегу, но потом остановились на почтительном расстоянии, где их нельзя было достать ни из аркебузов, ни из фальконетов; и выстрелы корабельных кулеврин тоже не доставали берега. Неожиданно монах Монтесинос послал вперед одну пирогу под белым флагом мира (в пироге находились двадцать метках стрелков, запаливших уже шнуры своих аркебузов), но Лопе де Агирре был не из тех, кого можно обвести вокруг пальца, он встретил их градом пуль и заставил отступить. Вслед за тем обе стороны потеряли час в пустой перестрелке, пули не долетали до цели, уходили в воду. Долетала только брань, оскорбления, крепкие испанские словечки, которые костей не ломают:

– Изменники! Иуды!

– Трусы! Юбочники!

– Рабы тирана!

– Лакеи монаха!

– Сукины дети!

– Недоноски!

– Лютеране! Каины!

– Рогоносцы!

– Дерьмо вонючее!

– Свиньи! Сводники!

– Грязные козлы!

– Шлюхи!

– Бандиты! Кастраты!

Грязная брань – и ничего более! Лопе де Агирре, убедившись и уверившись, что солдаты доминиканца никогда не сойдут на берег сразиться с ним и что его собственные солдаты тоже никогда на корабль не взойдут, тихо вернулся в крепость и там продиктовал каллиграфу Педрариасу де Альместо письмо «в высшей степени великолепному и преподобному сеньору монаху Франсиско Монтесиносу, главе доминиканского ордена провинции», еретический и грубый язык которого заставил благочестивого главу ордена Святого Доминика многократно осенять себя крестным знамением:

«Мы здраво разумеем, что живы волею Божией, ибо река, море и голод всечасно угрожали нам смертию, а посему те, кто будет биться с нами, да разумеют, что будут биться с духами умерших… Солдаты Вашего преподобия называют нас изменниками, их должно покарать, дабы они такого не говорили, ибо напасть на дона Филиппа, короля Кастилии, одни щедрые и великие духом способны… Однако же хотелось нам всем быть вместе и чтобы Ваше преподобие было нашим Патриархом, ибо тот, кто ничем не лучше других, вовсе ничего не стоит».

«Cesar о nihil[34]» – таков был девиз Лопе де Агирре, и в конце письма он начертал его еще раз.

Получив письмо от тирана и ответив на него вежливо и здраво – «именем Бога прошу вашу милость перестать чинить зло на острове и уважать честь храмов и женщин», – монах Франсиско Монтесинос решил самолично отправиться в суд Санто‑Доминго и сообщить о бесчинствах, которые творились на Маргарите. В Санто‑Доминго он прибыл на корабле в сопровождении Педро де Мунгиа и еще восьмерых своих соратников, а шестеро других перебежавших к нему мараньонцев остались в Маракапане. Рассказы монаха были так страшны и в искренность его слов настолько поверили, что председатель Сепеда срочно созвал судей, крепость стала готовиться к обороне, вытащили артиллерию, достали со складов боеприпасы, в каждом квартале создавались свои стрелковые группы и соединения. Один судья на корабле отбыл в Кабо‑де‑ла‑Велу, Санта‑Маргариту, Картахену и Номбре‑де‑Дьос; другой, на другом корабле, направился к островам Пуэрто‑Рико, Ямайке и Кубе; они везли с собою совершенно одинаковые письма для губернаторов этих земель: «извещаем Ваше превосходительство о том, что на острове Маргарита появилось чудовище по имени Лопе де Агирре, которое намерено навязать нам жесточайшую и кровопролитнейшую из войн».

– Он пойдет в Номбре‑де‑Дьос, и никуда больше, ибо через Номбре‑де‑Дьос лежит его путь в Перу, – говорил Педро де Мунгиа с полной уверенностью.

В Номбре– де‑Дьос так серьезно готовились к обороне, что можно было подумать, будто ожидается нападение флота самого Сулеймана Великолепного. Во главе всего войска был поставлен капитан Хуан де Уманья, его заместителем назначили капитана Франсиско Лосано, который специально по этому случаю прибыл из Верагуа со всеми своими людьми; соорудили бастионы с переходами, укрепленными песком и камнями, переплетенными проволокой; четыре пушки дулами уставились в сторону моря; за каждым земляным бастионом укрывался офицер с двадцатью пятью солдатами; более шестисот вооруженных людей встали на защиту города, не считая восьмисот негров, которые запаслись острыми мачете. Дни шли за днями, за вином и игральными костями смелость разгоралась в хвастунах, «я один управлюсь, выпущу кишки из этого хромоногого ничтожества, возомнившего себя тираном», «глаза мои увидят тебя продырявленным как решето, чтоб‑тебе‑лопнуть‑Лопе». И так продолжалось до тех пор, пока, выбрав ночь потемнее, капитан Хуан де Уманья, обеспокоенный и встревоженный этими похвальбами, заглушавшими страхи и опасения, велел поднять ложную тревогу: ударили в набат, два десятка стрелков дали нестройный ружейный залп, спящие в ужасе повскакали с постелей, женщины кричали: «Ave Maria Purissima»[35] и «Господи, защити меня!», с десяток хвастунов попрятались в кухнях и нужниках, «Лопе де Агирре идет!», «Идет жестокий тиран удушить нас гарротой!»

– Какая жалость, что Лопе де Агирре все не идет, – сказал капитан Хуан де Уманья.

А между тем в Санто‑Доминго собрали флот, который должен был сразиться с тираном, где бы он ни находился, и разгромить его. Адмиралом должен был стать Хуан де Охеда, у которого была слава дерзкого воина. Без сомнения, это был могучий флот, он состоял из четырех кораблей с более чем тысячью вооруженных людей, не говоря уж о пушках и божьем благословении, а также чрезвычайно полезных помилованных грамотах для изменников, которые захотят перейти на сторону короля: «Настоящим даем власть и право нашим королевским именем прощать и миловать всех людей и солдат, кои переходят к нам на службу, каковы бы ни были преступления, измены и бунты, тирании и убийства ими сотворены в то время, пока они находились под командою тирана. Я, Король».

Могучему флоту понадобилось бы несколько недель, чтобы выйти в море. И если бы с помощью небес он в конце концов все‑таки отчалил, то несчастный тиран Лопе де Агирре к тому времени уже был бы мертв.

Вождь мараньонцев вынужден был изменить все свои военные планы. Когда корабль главы доминиканцев исчез с горизонта, для Лопе де Агирре стало совершенно ясно, куда он направился. Изменник Педро де Мунгиа донесет губернаторам и судьям короля о моем плане неожиданного нападения на Номбре‑де‑Дьос и Панаму, а оттуда – на Перу. Все порты этого моря будут бодрствовать днем и ночью с оружием наготове, а Номбре‑де‑Дьос – более, чем остальные.

– Мы не пойдем на Номбре‑де‑Дьос, мы нападем на побережье Борбурата, менее других охраняемое, – обращается Лопе де Агирре к Диего Тирадо, Николасу де Сосайе и Хуану де Агирре, онемевшим от удивления. – Мы продвинемся в глубь губернаторства Венесуэла, дадим сражение и одержим победу, казним в Эль‑Токуйо губернатора Кольадо, потом перевалим через Анды и выйдем в Новую Гранаду, чтобы разделаться там со сторонниками короля, которые выступят нам навстречу, а затем через Попайан и Кито победителями, триумфально, войдем в Перу, и уж там в решающем бою одолеем короля Испании, завоюем свободу для Чили и Лос‑Чаркас, Перу и Кито, Новой Гранады, Венесуэлы и Панамы.

Он был похож на лунатика, этот человечек, предрекавший невозможные подвиги, но так уж повелось, что грубые мараньонцы верили в его мечтания.

– Я не боюсь королевских войск, пусть они дрожат от страха при звуке наших имен, – говорит Лопе де Агирре. – А вот измен я боюсь, они опаснее любого боевого оружия; боюсь позорного прощения, которое сегодня король дает, а завтра отбирает, король нарушит свое слово, как нарушил его, когда велел повесить Мартина Роблеса, Томаса Васкеса, Алонсо Диаса, Хуана де Пьедраиту и многих других. Вы, мараньонцы, пошедшие за мною, отказавшиеся от испанского подданства и предавшие смерти нескольких управителей короля, вы не получите прощения никогда. Правда, дети мои?

Совсем немного оставалось до отплытия, когда Лопе де Агирре рассказали о том, что на острове с воинственными намерениями появился метисский вождь по имени Франсиско Фахардо, уроженец Маргариты. Этот Франсиско Фахардо был сыном испанского дворянина Франсиско де Фахардо и доньи Исабель, из семьи потомственных касиков, внучки касика Чарай‑мы и двоюродной сестры касика Найгуаты. Славный родитель Фахардо, получив по распоряжению доньи Альдонсы Манрике должность заместителя губернатора острова, воспользовался своим положением и стал грабить индейцев гуайкери, дурно обращаться с ними и продавать в рабство. А донья Исабель из семьи потомственных касиков так была влюблена в своего мужа, что никогда ему не перечила, даже видя, какие беды чинит он людям ее расы.

Вот что рассказали Лопе де Агирре местные жители. И еще они рассказали, что сын испанца и доньи Исабель (тот самый Франсиско Фахардо, что высадился вчера на острове с шестью десятками испанцев и двумя сотнями индейцев в поисках тирана Агирре, которого он собирается схватить и убить), мужественный и рассудительный юноша в расцвете талантов, обладает приятной наружностью, смелостью и силой, которую уже испытали его враги, и все эти свои достоинства он целиком и полностью отдал на службу королю Испании. Начинал Фахардо мирно и спокойно, ходил от холма к холму, уговаривая индейцев идти в вассалы к королю Филиппу, красноречиво изъяснялся на языках племен куманагота и гуайкери, благодаря его проповедям многие, прежде воинственно настроенные, оставили свои маканы[36] и взялись обрабатывать землю бок о бок с конкистадорами. Но когда белые капитаны принялись унижать и избивать местных жителей, насиловать индианок, которые сопротивлялись их ухаживаниям, и когда касик по имени Пайсана взбунтовался против насильников и захотел отомстить за нанесение обиды, вот тогда метис Франсиско Фахардо ничтоже сумняшеся вступил в союз с угнетателями. Его верность короне дошла до такой крайности, что он захватил в плен касика Пайсану, не приняв даже во внимание, что тот поднял белый флаг, и вздернул его на виселице рядом с десятью сопровождавшими касика индейцами из племени карака.

Лопе де Агирре едко рассмеялся. Выходило так, что отважнейший воин Франсиско Фахардо, сын и внук индейских касиков, жестоко бьется за то, чтобы отдать в зависимость королю братьев по крови. В то время как я, Лопе де Агирре, солдат и баск, на мое счастье благородного происхождения, отказался от испанского подданства и отдаю жизнь за свободу тех, кто родился в Индийских землях. Лопе де Агирре казнил невесть сколько испанских капитанов за то, что они не хотели отречься от своего короля; Франсиско Фахардо казнил невесть сколько воинов‑индейцев за то, что они восстали против королевского ига; Лопе де Агирре и Франсиско Фахардо – не из одного теста, правда, дети мои?

Обдумав все как следует, Лопе де Агирре написал письмо к Франсиско Фахардо, прося его и убеждая оставить лагерь короля и присоединиться к мараньонцам. «Мне сообщили об отваге и мужестве, присущих Вашей милости, и я знаю, что упомянутые достоинства Ваша милость отдает на защиту дела Короля, Вашего сеньора, сие меня смущает и печалит. Ваша милость гордится тем, что его мать – жена индейского касика, Ваша милость говорит, что нежно любит свой народ, как же в таком случае может Ваша милость служить тем, кто несет рабство, мучения и смерть братьям по крови? Капитаны и правители короля властвующие на землях Венесуэлы, вырывают у живых индейцев внутренности и скармливают их своим псам, привязывают пленников‑индейцев к деревьям и сжигают их заживо, закапывают их в песок по шею и заставляют умирать от жажды, привязывают к конским хвостам, и кони волокут за собой по земле их тела, прожигают им руки и ноги расплавленным свинцом, четвертуют их и сажают на колы с немыслимой яростью, все это своими глазами видела Ваша милость, в Вашем присутствии такое творил злодей эстремадурец Хуан Родригес Суарес. Я приглашаю Вашу милость под наше знамя сражаться вместе против испанского короля за свободу индейцев, негров и всех людей, живущих в этой части света. Искренне и от всей души предлагаю Вашей милости должность начальника штаба, на должность сию никто не назначен с того времени, как Мартин Перес де Саррондо замыслил предать меня и мне пришлось примерно его наказать. Переходите, Ваша милость, на нашу, мараньонскую сторону, Вы будете у нас почитаемы, станете начальником штаба, и хватит, Ваша милость, тратить свои таланты и доблести на тех, кто Вас презирает и Вам заведует, кто только и ждет удобного момента, чтобы отрубить голову Вашей милости и избавиться от метиса, который им ненавистен». Возмущенный Франсиско Фахардо ответил, что не принимает и даже слушать не желает никаких предложений из уст тирана, «никакого понимания, говорил дальше Фахардо, нет у того, кто сомневается в моей верности Королю, нашему сеньору, я вызываю Вашу милость, сеньор тиран, давайте сойдемся пешими или верхами, чтобы решить наш спор с копьем в руке».

Лопе де Агирре не обратил внимания на хвастливые угрозы сына индейских касиков. Он заперся с солдатами в крепости, а потом вывел их потайным ходом прямо на морской берег, совершил там свое последнее преступление на острове, о котором уже рассказывалось, – казнил адмирала Алонсо Родригеса, потом все погрузились на четыре корабля и взяли курс на Борбурату. За вычетом тех, кто перешел к королю вместе с Педро де Мунгиа и теми, что сбежали после, у Лопе де Агирре оставалось сто пятьдесят мараньонцев. Кроме того, он вез с собой две сотни индейцев и индианок прислуги, восемь черных рабов, несколько лошадей, шесть артиллерийских орудий и столько оружия и боеприпасов, сколько смог захватить. И еще отправился с ним против собственной воли, хотя и было дано обещание сделать его епископом Перу, лиценциат Педро де Контрерас, священник и викарий острова Маргариты.

Матрос по имени Педро Барбудо, с кандалами на ногах, плывет лоцманом на самом большом и новом корабле, на том же корабле, где плывет и Лопе де Агирре. На остальных трех кораблях маленькой флотилии нет компасов (тиран не позволил иметь компасы); при свете дня они без труда следуют за судном Лопе де Агирре; ночью идут, ориентируясь на фонарь, который зажигается на корме капитанского корабля. До Борбураты всего два дня пути, сказали им в Пуэбло‑де‑ла‑Марте, кто уже плавал туда. И вот прошло четыре дня и четыре ночи, а корабли все дремлют в невыносимом штиле, черт бы его побрал, море кажется огромной лагуной без волн и пенных гребешков. Сначала Лопе де Агирре подумал, что это безветрие – ловушка, в которую заманил его лоцман, чтобы сбить с пути, и чуть было не убил этого самого лоцмана, но потом понял, что на то была божья воля, и тогда он обратился прямо к всевышнему.

– Я, боже благословенный, твой самый преданный раб, я – меч, посланный твоей божественной волей покарать гнусных подлецов, и я не заслуживаю столь дурного обращения. Король Филипп – воплощение дьявола, Люцифер в обличий монарха, покровитель развратных монахов и погрязших в пороках правителей; а я – гнев божий, посланник и исполнитель твоей ярости, не лиши меня своей защиты в этой войне не на жизнь, а на смерть со злобным испанским королем.

– Боже всемогущий, коли хочешь ты мне сделать добро, делай его теперь, а вечную славу оставь своим святым, ибо они тебе служат на небе, а мне моя слава, господи, нужна в этом мире. На небесах столько подлецов и бакалавров, что я не хочу в этот рай, а адского пламени и смерти я не боюсь, и не ты, господь, подвигнул меня к святой вере во имя твое, но мое отвращение к еретикам, отрицающим твое существование, и к фарисеям, что грешат, прикрываясь, как щитом, твоей священной религией. Скажи мне без экивоков – в этой войне, которую веду я с королем доном Филиппом, на чьей стороне ты, боже милосердный?

Несколько мараньонцев слушали его, полумертвые от изумления, другие хором поддерживали его в богохульстве, отец Контрерас, высунувшись из трюма, бормотал дрожащим голосом Ave Maria. Иегова неожиданно изменил свои планы, подул попутный ветер, и на восьмой день плаванья на горизонте проступили очертания Борбураты.

 

Белеют пески, белеют солончаки, белеет морская пена, дробясь о скалы, – то берег Борбураты. В полулиге от берега находится селение Нуэстра‑Сеньора‑де‑ла‑Консепсьон, первая остановка на пути, который, если захочет господь, приведет их в Валенсию, Баркисимето, Эль‑Токуйо, Мериду, Попайян, Кито, Перу. Местные жители и власти, предупрежденные монахом Монтесиносом о появлении Лопе де Агирре на острове Маргариты, покинули свои дома, едва завидели вдали четыре корабля, которые, без сомнения, были кораблями жестокого тирана. Мараньонцы высадились на берег, воткнули в морской песок шпагу и крест – символы своего владычества – и вошли в селение, покинутое жителями. Навстречу им вышел лишь оборванный и обросший человек, который оказался Франсиско Мартином, одним из тех солдат, что вместе с Педро де Мунгиа перешел на сторону главы доминиканцев, а потом решил остаться в Борбурате, когда корабль монаха встал тут на якоре.

– Педро де Мунгиа с Родриго Гутьерресом обманули меня лживыми словами и безоружного сдали людям короля, я – верный и настоящий мараньонец и хочу вернуться к вам, – сказал Франсиско Мартин.

Растроганный Лопе де Агирре обнял его, радушно принял обратно в лагерь, выдал ему одежду и оружие и послал искать трех других сбежавших мараньонцев, бродивших где‑то в округе. Франсиско Мартин проблуждал два дня в зарослях лиан и чертополоха, но товарищей своих не нашел и вернулся в селение, так и не вручив им дружественного послания, написанного Лопе де Агирре.

А между тем жестокий тиран совершил свою первую казнь в Тьерра‑Фирме, приказав убить португальца Антона Фариа. Этот Фариа пытался бежать, его поймали, когда он был уже в лиге от лагеря. Он сказал для очистки совести, будто хотел своими глазами убедиться, что они и в самом деле добрались до Тьерра‑Фирме, а не вынесены морем опять к какому‑нибудь острову. Лопе де Агирре приказал повесить его на самом высоком дереве, чтобы, вознесясь на такую высоту, он разрешил терзавшие его сомнения.

После этого Лопе де Агирре приказал десяти солдатам пойти и поджечь корабли, на которых они пришли с острова Маргариты, и местное судно, стоявшее у берега. Было около шести вечера, и пламя, охватившее корабли, сливалось с пламеневшим закатом.

– Смотрите, мои мараньонцы, как горят наши деревянные корабли и как вместе с ними сгорают все надежды повернуть назад, если кто‑то из вас такие надежды таил, – сказал громко Лопе де Агирре. – Теперь нам не остается другого пути, как сражаться с оружием в руках и пасть в этой битве или победить наших врагов и завоевать Перу, поднять в городе королей наши красно‑черные знамена свободы. За нами – море, пустынное и глубокое, а точнее сказать, за нами – бездна. Впереди же простираются долины и возвышаются горы, которые мы должны одолеть, впереди нас ждут сражения с вассалами короля, от которых мы не станем уклоняться. Смотрите, мои мараньонцы, в пепел превратились наши корабли, и погасший огонь раз и навсегда обрек нас на то, чтобы сражаться и победить.

 

Лопе де Агирре провел в Борбурате восемнадцать дней, стараясь раздобыть лошадей, которые повезут боеприпасы и продовольствие. Мараньонцы обшарили пастбища и поместья и набрали всего два десятка тощих и одичавших молодых кобылиц. К счастью, сам Лопе де Агирре умел объезжать лошадей, это было его профессией, он мог и других научить хитростям этого ремесла.

Несколько солдат, отправившиеся по тропам и тропкам в поисках скота или охотясь за кроликами и голубями, вернулись, изранив ноги об острия, которые скрытно расставили люди короля в зарослях. Увидев их, хромающих, в крови, а некоторые были ранены довольно серьезно, потому что острия были смазаны ядом, Лопе де Агирре пришел в страшную ярость, собрал всех на площади и сказал:

– Люди убивали друг друга во всех краях земли и во все времена, мои мараньонцы, при этом скрывая и замалчивая причины, побуждавшие их убивать, но наш случай не таков. Я, Лопе де Агирре, мало ценящий собственную жизнь, публично и открыто объявляю смертельную войну королю Кастилии, нашему заклятому врагу.

Затем он издал указ, который торжественно возвещали на улицах Борбураты, под звуки трубы и барабанов глашатай выкрикивал на все четыре стороны: «Я, Лопе де Агирре, гнев божий, твердый вождь непобедимых мараньонцев, Князь Свободы, даю обет вести непримиримую войну огнем и мечом против короля Кастилии и его вассалов; всякий испанец, который не станет сражаться за наше дело, будет наказан без права помилования как изменник и расстрелян; все слуги короля будут преданы смерти, даже в том случае, если не примкнут ни к одной из сторон».

 

Никто не может объяснить, зачем и почему воздержался Лопе де Агирре и не применил свой только что выпущенный указ в тот же вечер, когда солдаты привели к нему пленниками алькальда Борбураты Бенито де Чавеса и его зятя, главного альгвасила, Хулиана де Мендосу, которых нашли спрятавшимися в селении неподалеку. Жестокий тиран безо всякого отпустил их на свободу, попрося лишь торжественно, чтобы они по мере сил помогли ему без промедления отправиться дальше на юг.

Однако не столь великодушно поступил Лопе де Агирре, когда ему в руки попался некий Педро Нуньес, бывший, по слухам, скаредным ростовщиком, который на свою беду попытался обмануть вождя мараньонцев. На первый раз между воином и торговцем состоялся такой разговор:

– Ваша милость знает, почему при появлении наших кораблей из Борбураты убежали жители?

– Они убежали из великого страха перед вашим превосходительством.

– А знает ваша милость, на чем основывается их страх?

– Он основывается на тех ужасах, которые рассказывают о вашем превосходительстве по всей Тьерра‑Фирме, сеньор генерал.

– А знает ваша милость, в каких преступлениях обвиняют меня эти рассказчики?

– Сказать по правде, не знаю, сеньор генерал.

– Сказать по правде, ваша милость знает, и я советую вашей милости четко и ясно рассказать все, ежели ваша милость хоть немного дорожит своей жизнью.

– Клянусь вашему превосходительству Пресвятой девой, что я ничего не знаю, сеньор генерал.

– Если ваша милость будет откровенна со мной, даю слово, с вашей милостью ничего дурного не случится.

– Я верю обещанию, данному вашим превосходительством, и скажу то, что знаю, а известно мне лишь, что ваше превосходительство и всех, кто с вами, называют жестокими тиранами и лютеранами, сеньор генерал.

– Это я‑то лютеранин, я, который желал бы видеть на виселице всех Мартинов Лютеров, какие есть на свете? Это я‑то лютеранин, я, который готов принять мученичество во имя заповедей господних? Ваша милость глупа и безумна сверх всякой меры, ежели отваживается повторять подобные выдумки. Слава господу, я не разобью вашей милости голову собственными руками только потому, что не хочу нарушать данное слово.

Три дня спустя солдат‑мараньонец раскопал в прихожей кувшин с оливками, а под ними оказались десять золотых эскудо. На этот раз торговец Педро Нуньес сам, без зова, пришел в дом, где стоял Лопе де Агирре.

– Я законный владелец того кувшина и прошу вернуть мне, как мое имущество, все, что тот кувшин содержит, сеньор генерал.

– Зачем ваша милость делала вид, будто в кувшине одни оливки, в то время как на самом деле в них ваша милость засунула золотые монеты?

– Я поступил так, чтобы спасти золото, которое у меня захотели бы отобрать, сеньор генерал.

– Зачем ваша милость сказала солдату, что горлышко кувшина заварено смолою, в то время как оно было заделано гипсом?

– На этот вопрос я не знаю, как ответить, и на коленях прошу у вашего превосходительства прощенья.

– Сатана меня побери! Ваша милость солгала, поклявшись, будто люди считают нас лютеранами, солгала, называя оливками золотые эскудо, солгала, говоря о гипсе, что это смола, ваша милость – самый подлый лжец из всех, виденных мною. Удушить его гарротой!

И его удушили гарротой, не дав исповедаться.

 

– Прежде чем покинуть Борбурату, мне пришлось казнить солдата по имени Диего Перес за то, что он был слишком мягок для войны, за то, что был бесполезен и никчемен, а главное потому, что я угадал его тайное намерение бежать, – говорит Лопе де Агирре. – Позавчера пришел ко мне отец Контрерас со списком больных, которые, по его словам, не могут следовать с нами дальше, ибо горят в лихорадке и не держатся на ногах, и солдаты эти – некий Паредес, затем Хименес, потом Маркина и Диего Перес; я дал разрешение всем четверым остаться для лечения в Борбурате. На следующий день часов в шесть утра я выехал из дому на недавно объезженной кобылице и неподалеку от селения наткнулся на Диего Переса, он сидел на берегу ручья и смотрелся в воду, эдакий новоявленный Нарцисс. Что ты тут делаешь, Перес, выходит, ты не так болен, как говорил? Нет, мне очень худо, сеньор генерал, ответил он притворно жалобным голосом. Выслушав его, я вернулся в лагерь и послал главного альгвасила Бартоломе Паниагуа с двумя неграми схватить Диего Переса и повесить на сейбе, там он и вылечился от болезни, которой у него не было.

– И еще две смерти приключились в лагере накануне нашего отбытия в Валенсию, – говорит Лопе де Агирре. – Первым расстался с жизнью Франсиско Мартин, мараньонец, возвратившийся к нам после того, как вместе с Педро де Мунгиа перешел на сторону короля, его заколол кинжалом мой дворецкий Хуан де Агирре, который не поверил в рассказанную им странную историю (Хуан де Агирре выкопал откуда‑то доказательство – собственноручно Франсиско Мартином написанные слова: «Лопе де Агирре – величайший изменник и самый жестокий человек из всех, когда‑либо рожденных женщиной»). Второй жертвой стал солдат Антон Гарсиа, которого убил другой солдат по имени Франсиско Арана случайным выстрелом из аркебуза, хотя, по мнению некоторых, он стрелял умышленно, потому как явно имел на него зуб. Ни одной из этих двух смертей я не замышлял, и случились они без моего участия, правда, от наказания виновных я воздержался, поскольку мараньонцам Хуану де Агирре и Франсиско Аране я больше всех доверяю и возлагаю на них самые большие надежды.

 

Лошади уже были нагружены боеприпасами и продовольствием, Лопе де Агирре, при всем своем оружии, отдавал приказ отправляться, как вдруг подошел Франсиско Карьон и сообщил новость, услыхав которую вождь мараньонцев содрогнулся от ярости.

– Из лагеря бежали два солдата!

Бежали Педрариас де Альместо и Диего де Аларкон, да спалит их злая молния! Педрариас де Альместо уже бегал однажды на Маргарите, и Лопе де Агирре проявил тогда безмерное великодушие и не лишил его жизни. Педрариас де Альместо – каллиграф с изящным и четким почерком, он уже начал переписывать письмо к королю Филиппу II, которое Лопе де Агирре диктовал ему по ночам при свете глиняного светильника.

Все думали, что Лопе де Агирре отложит отъезд и займется поисками беглецов – так он был разгневан. Но жестокому тирану пришла в голову уловка дьявольской хитрости. Он велел привести алькальда Бенито де Чавеса и его зятя, главного альгвасила Хулиана де Мендосу вместе с их добродетельными супругами, которые сидели себе дома, ни о чем не зная не ведая, и обратился к ним в таком духе:

– Мне придется увезти с собой в Перу вашу дочь и вашу жену, сеньор алькальд, к тому же, сеньор главный альгвасил, я вижу, дочь сеньора алькальда – супруга вашей милости. Вы знаете здешние места лучше, чем кто бы то ни было, и сумеете найти Педрариаса де Альместо и Диего де Аларкона, где бы они ни схоронились. Обещаю, что доставлю вам ваших женщин в полной сохранности и передам из рук в руки живыми и здоровыми в тот самый день и в том самом месте, когда и куда вы приведете моих пропавших солдат, – и, не ожидая ответа затосковавших супругов, дал приказ отправляться на Валенсию.

Дочка Эльвира, Мария де Арриола, Хуана Торральба и две дамы из Борбураты возглавляли процессию.

 

Как тяжек был тот переход от Борбураты до Валенсии, за каждой горой вставала новая, выше прежней, растения, что попадались на пути, были кривые и в колючках, солнце безжалостно пекло камни, иссохшую землю и головы путников, у лошадей подгибались ноги под тяжестью груза и от жары. Лопе де Агирре шагал в стальной кольчуге, на голове – железный шлем, у пояса – кинжал и шпага, правая рука сжимала аркебуз, низенький и согнутый, он ходил вдоль растянувшегося войска, чутко следил, не упал ли боевой дух людей, помогал уставшим, валившимся с ног, своими руками вытаскивал застрявших лошадей, взваливал себе на плечи куда больше, чем мог снести. Вперед, мои мараньонцы! Выше голову, дочка Эльвира, скоро должна быть река, должна быть тень!

– Когда взбирались на гору, в тело мое вошла адская хворь, – говорит Лопе де Агирре. – Сперва я почувствовал ужасную тоску, она давила мне на сердце, словно предвещая, что дочка моя Эльвира умрет среди этих гор и ущелий, под ногами мне виделись красные и желтые пятна, которых там не было, лоб пылал, как раскаленная жаровня, глаза закипали слезами, а что было потом, и вовсе не помню.

– Он жаловался, что его грудь разрывается от боли, – говорит дочка Эльвира. – Индейцы несли его в гамаке, Торральба из знамен сшила полог, чтобы прикрыть от солнца, которое жгло ему глаза, он вдруг стал звать смерть, кричать: «Я – князь могил!», и просил солдат убить его, «Антон Льамосо, приказываю тебе, убей меня!», Антон Льамосо клал ему на лоб платки, смоченные речной водой, и отец забылся таким глубоким сном, что мне подумалось, он умер.

 

Десять дней стояли мараньонцы лагерем перед Валенсией, и за десять дней ничего не случилось (если не считать, что повешен был солдат Гонсало Пагадор, который пошел искать дынное дерево – папайю и вышел за границу, обозначенную генералом Агирре, переходить которую воспрещалось), на одиннадцатый день они увидели приближавшегося дона Хулиана де Мендосу, главного альгвасила Борбураты, в сопровождении четырех солдат и цепочки вооруженных стрелами индейцев, которые вели двух пленников в кандалах и позорных хомутах, то были беглецы Педрариас де Альместо и Диего де Аларкон. У Педрариаса де Альместо на шее виднелась глубокая, обильно кровоточившая рана.

Хулиан де Мендоса привез жестокому тирану письмо от алькальда Борбураты, в котором говорилось: «Чрезвычайно могущественному сеньору Лопе де Агирре, принцу Перу и Южного моря». Письмо было исполнено учтивости и повиновения, «с зятем моим, Хулианом де Мендосой, посылаю Вашему превосходительству бежавших изменников», «любовью к Богу заклинаю Ваше превосходительство вернуть мне жену и дочь». Педрариас де Альместа, доказавший в деле свою смелость, однако любивший поговорить и прихвастнуть, принялся рассказывать старым товарищам о пережитых приключениях:

– Бежав из Борбураты, мы с Диего де Аларконом спрятались в густых зарослях и не выходили из чащи до тех пор, пока не убедились, что Лопе де Агирре удалился на две или три лиги от селения. Тогда мы безмерно возблагодарили господа, ибо сочли себя спасенными, и побежали прямо в церковь с криком: «Все, кто есть в селении, выходите, станем служить королю, мы пришли затем, чтобы поднять знамя короля, нашего сеньора!» Каково же было наше отчаяние, когда вышедшие нам навстречу алькальд и его слуги, вместо того чтобы встретить нас как блудных сыновей, закричали оскорбительные слова: «Вы арестованы, изменники! Да здравствует генерал Лопе де Агирре!»

– Мне удалось шпагой отразить их нападение, – продолжал Педрариас свой рассказ, – и снова убежать в горы, но Аларкона схватили и заковали в кандалы, правда, я тоже не долго гулял на свободе, голод загнал меня обратно в селение, а там подручные алькальда поймали меня и заковали вместе с Аларконом, для того, нам сказали, чтобы потом обменять на двух женщин, которых генерал Агирре увез с собою.

– На середине пути между Борбуратой и Валенсией, – не останавливаясь, продолжает Педрариас, – я хотел бежать от своих тюремщиков, но Аларкон отказался бежать со мной, со слезами на глазах он сказал, что лучше умрет по‑христиански, чем станет подвергать себя подобному риску. Видя такое, я бросился наземь и поклялся божьим именем, что не сделаю дальше ни шагу, поскольку знал наверняка, что генерал Агирре меня убьет, так пусть же лучше убьют эти, по крайней мере сокращу себе путь, столь тяжкий. Я противился и умолял, я так упорно не желал подниматься на ноги, что дон Хулиан де Мендоса принялся точить о камень свою шпагу, решив отрубить мне голову, о чем я и просил. «Читай Credo, потому что сейчас ты умрешь», сказал он мне, и я принялся молиться так: «Верую во всемогущего бога‑отца и равным образом верую, что вы великий изменник и Понтий Пилат», на что дон Хулиан так обиделся, что схватил меня за бороду и хотел было перерезать мне глотку, но шпага оказалась не такой острой, как он думал, и он не убил меня, а только ранил, вот она рана, на шее. Всю ночь я истекал кровью, словно недорезанный петух, а с зарею пришли дон Хулиан и четверо его солдат и стали умолять меня подняться и следовать дальше, в конце концов они меня уговорили, и вот я пришел, чтобы генерал Агирре прикончил меня.

В этот самый момент подошел Лопе де Агирре и обратился к пленникам:

– Что же вы, глупцы, наделали? Я пообещал натянуть ваши шкуры на барабаны и сейчас исполню свое обещание; посмотрим, воскресит ли вас король дон Филипп, которому вы побежали служить; но, сказать правду, он еще не воскресил и первого покойника.

– Сеньор генерал, – ответил Педрариас, – я перешел к королю, а алькальд его величества схватил меня и отправил к вам. Клянусь богом, если вы даруете мне жизнь, я буду служить лучше, чем кто бы то ни было, и не будет тирана более жестокого, чем я, и не пощажу ни одного алькальда, ни одного слуги короля, которые так славно с тем обращаются, кто к ним возвращается.

Лопе де Агирре смотрел на него пристально, не мигая, и старался понять, была ли правда в том, что сказал Педрариас. Может, он все‑таки поверил в искренность его слов, а может, вспомнил, что Педрариас был его писцом и не окончил еще письма к королю Филиппу, которое он ему диктовал, или, может, повлияли какие‑то другие причины, никому не известные, но только, помолчав немного, жестокий тиран сказал, ко всеобщему изумлению:

– Как‑то в одной книге по истории мне довелось прочесть о поступке великолепного и справедливого римского императора, к которому привели двух преступников, обвиняемых в одинаковом преступлении. Поглядев им внимательно в глаза, император увидел, что первый вполне доволен тем, что сделал, в то время как второй отдал бы душу, лишь бы такого никогда не делать, и потому он простил второго, а первого велел бросить на арену львам. Вот и я хочу в эту трудную минуту воспользоваться своей властью и повелеваю Педрариасу де Альместо жить дальше на земле, а Диего де Аларкону исповедаться, ибо настал его последний час.

Услыхав смертный приговор, Франсиско Карьон с четырьмя палачами схватили Диего де Аларкона; но перед тем как убить, его провели по улицам селения, и глашатай выкрикивал: «Этот приговор вынес Лопе де Агирре, твердый вождь мараньонского народа. Этого человека за служение королю Кастилии приказано четвертовать. Умел натворить, умей заплатить».

А тебя не казнили, вечный счастливчик Педрариас де Альместо. Только шесть раз кольнули кинжалом в рану, но ты излечился так скоро, что к концу четвертого дня уже сидел с пером в руке, переписывал своим красивым почерком письмо, которое Лопе де Агирре, скиталец, составил к королю Филиппу, сыну непобедимого Карла. Письмо, которое (как сказано в «Истории Венесуэлы») «является ярчайшим свидетельством неотесанности его грубой натуры и полно оскорблений, продиктованных наглостью и бесстыдством, присущим этому грубому животному».

«Я твердо разумею, превосходителънейгиий Король и Сеньор, что для меня и моих мараньонцев ты таковым не был, но был жесток и неблагодарен к своим столь добрым слугам, каковых нашел в нас… Не будучи в силах сносить далее жестокость твоих судей, вице‑королей и управителей, я со своими товарищами, чьи имена назову ниже, вышел из подчинения тебе, отказался от своей страны, коей является Испания, дабы с сих земель пойти против тебя жесточайшей войной, какую мы только в силах повести и вынести… Поверь, Король и Сеньор, к этому вынудили нас твои правители, чинившие нам досаду и неправедные кары, коих мы более сносить не могли, ибо для ради детей своих и слуг они отнимали и присваивали нашу славу, наши жизни, нашу честь… Я получил две раны в правую ногу и охромел в битве при Чукинге под началом маршала Алонсо де Альварадо, пошедшего по твоему зову и призыву на Франсиско Эрнандеса Хирона, который восстал против тебя, как восстал я и мои товарищи, и мы не смиримся до самой смерти, ибо на сих землях собственными глазами увидали, сколь ты жесток, сколь неверен и обманен в словах, здесь обещаниям твоим верят менее, нежели книгам Мартина Лютера… Смотри, смотри, Испанский Король, не будь столь жесток и неблагодарен к своим вассалам, тем, что отец твой и ты беззаботны в испанских королевствах, обязаны вы вассалам, кои кровью своей и трудами добыли вам столько владений в здешних землях… Смотри, Король и Сеньор, одним своим королевским титулом с сих земель, где сам ты не ратоборствовал, ты ничего не взыщешь, ежели не станешь вознаграждать первым делом тех, кто трудился тут в поте лица… Известно мне, что немногие короли отправляются в ад, ибо вас числом мало, а были бы вы многи числом, никто из вас не попал бы на не6o, я полагаю вас хуже сатаны, столь обуреваемы вы жаждою власти, ненасытством и голодом, кои утоляете кровью человеческой… И потому, Король и Сеньор, торжественно Божьим именем клянемся тебе я и мои двести стрелков‑мараньонцев, благородных конкистадоров, не оставить вживе ни одного твоего управителя… Я и мои товарищи за правду нашу решили умереть, и тому, как и другим былым делам, ты, редкостный Король, причиною, ибо не соболезнуешь трудам вассалов своих, не желаешь видеть, сколь многим обязан им… Клянусь тебе, Король и Сеньор, христианской верою, что, ежели ты не пресечешь зла на сей земле, небо покарает тебя, говорю тебе, дабы ведал ты правду, хотя я и мои товарищи не ждем и не хотим от тебя милосердия… И потому, прославленный Король, мы не просим у тебя милостей ни в Кордове, ни в Валъядолиде и нигде в Испании, твоем наследном владении, но сострадай сердцем бедным и усталым и напитай их плодами и прибытком сей земли, и смотри, Король и Сеньор, Бог для всех один, как одна для всех справедливость и награда, рай и ад… Божьей милостью мы сами с оружием в руках добудем то, что нам задолжали, ибо нам отказали в том, что по праву наше…

Сын верных твоих вассалов из баскских земель и мятежный до самой смерти из‑за твоей неблагодарности Лопе де Агирре, скиталец».

 

Вождь мараньонцев выполнил данное слово, возвратил алькальду Борбураты жену и дочь, женщины, возликовав душою, пустились в путь в сопровождении главного альгвасила Хулиана де Мендосы, но перед тем со слезами и поцелуями простились с дочкой Эльвирой. Что касается письма к королю Филиппу, то Лопе де Агирре решил послать его с отцом Педро де Контрерасом, которого вел за собой пленником с острова Маргариты, потому что давно задумал поручить ему это дело.

– Я разрешаю вам вернуться в ваш приход, отец Контрерас, с условием, что вы поклянетесь мне святым таинством доставить это письмо в собственные руки королю дону Филиппу II.

Отцу Контрерасу показалась чрезмерной клятва, которой от него требовали, он постарался от нее уклониться, говоря, что дает слово доставить письмо королю, слово мое крепкое и надежное, сеньор генерал.

– Одного вашего слова мало, – сказал Лопе де Агирре. – Клянитесь мне святым таинством, а то я не отпущу вас на свободу.

Тогда отец Контрерас поклялся святым причастием, другого выхода не было, и Лопе де Агирре вместе с ним отпустил лоцмана Барбудо, чтобы тот сопровождал священника и помог бы ему добраться до Королевского суда в Санто‑Доминго.

А между тем кровавая слава жестокого тирана успела распространиться по всему губернаторству Венесуэла, по Новому королевству Гранада, облетела Перу и Лос‑Чаркас и достигла

Чили. Число казненных гарротой перевалило за тысячу, стоило жестокому тирану увидеть монаха, как он тотчас же хватал его за полы и рубил ему голову, даже мальчикам‑служкам не удавалось уйти от его гнева, а женщин, голыми, он привязывал к лошадиным хвостам; Аттила в Галлии не чинил таких бесчинств, Нерон в Риме не пролил столько христианской крови, то был не человеческий дух, но исчадие ада, он смердел серой и дохлыми летучими мышами, а копыта прятал в башмаках, vade retro, exi foras![37]

Доном Пабло Кольадо, губернатором Венесуэлы, овладел неизбывный страх. Лиценциат Пабло Кольадо получил степень бакалавра в Саламанке, собирался пойти в монахи, но любовь одной астурийки помешала его призванию, он женился На ней и отправился в Индийские земли, полезные связи и личные достоинства помогли ему возвыситься до поста губернатора, который он занимает. Однажды в воскресенье он выходит из церкви после мессы и слышит важное сообщение: злобный тиран, называющий себя Лопе де Агирре, высадился в Борбурате; господи, не оставь меня! Борбурата – побережье, отгороженное горами; выступать против тирана с малым числом вооруженных людей и безо всякой артиллерии – немыслимо. Потом ко мне приходят и говорят, что тиран взял Валенсию; что направляется в нашу сторону; что он намерен во что бы то ни стало сразиться со мною, взять меня в плен, отрубить мне голову. А я тут, в Эль‑Токуйо, мучаюсь от геморроя, даже за столом не могу сидеть, не то что верхом на лошади. Я все мечтал отправиться в Куикас, залечить эту хворь, климат там мягкий и воды целебные, как бальзам. Потом прошел слух, что тиран под черными развернутыми знаменами приближается к Баркисимето, а с ним две сотни мараньонцев, отпетых негодяев, и два десятка негров, что затягивают на шеях веревку гарроты, святая Эвлалия, защити!

Тактика губернатора Кольадо – плод невиданной в истории войн осторожности:

– Когда меня известят, что тиран вошел в Баркисимето, мы снимемся с места, жены и дочери – впереди, за ними – все остальные; тиран – в Баркисимето, мы – в Эль‑Токуйо; тиран – в Эль‑Токуйо, мы – в Умокаро; тиран – в Умокаро, мы – в Караче; тиран – в Караче, мы – в Трухильо; словом, кратчайшей дорогой к королю.

Надо было появиться в губернаторском доме капитану Гутьерре де ла Пенье, храброму воину, чтобы дон Пабло Кольадо немного опомнился от растерянности. Гутьерре де ла Пенья был рехидором в Коро, губернатором Маргариты и губернатором Венесуэлы до того, как им стал Кольадо. Замученный геморроем лиценциат, разом забыв все, что их разделяло, принял его так:

– Добро пожаловать, капитан Гутьерре де ла Пенья, назначаю вас генералом нашего гарнизона; вашей отважной шпаге доверяем мы сразиться с тираном Лопе де Агирре и победить его.

– Сеньор губернатор Венесуэлы, я с удовольствием воспользуюсь случаем, который предоставляет мне ваше превосходительство, чтобы с оружием в руках послужить его величеству королю, – ответил Гутьерре де ла Пенья безо всякого страха.

Губернатор Кольадо тотчас же велел вызвать капитана Диего Гарсиа де Паредеса, с которым тоже был не в ладах, и тот, удаленный от дел, жил в городе Куикас, приходите, ваша милость, защищать знамя короля в столь тяжелых обстоятельствах. Через три дня Гарсиа де Паредес прибыл в стольный город Эль‑Токуйо, и его сразу назначили начальником штаба, вознесли выше некуда, потому что на должность генерала уже был спешно поставлен Гутьерре де ла Пенья.

Третьим военачальником, откликнувшимся на зов дона Пабло Кольадо, был Педро Браво де Молина, главный альгвасил Мериды, он прибыл в Эль‑Токуйо с четырьмя десятками всадников, вооруженных копьями и кожаными щитами. Считая тех, кого удалось собрать в Эль‑Токуйо губернатору Кольадо и Гутьерре де ла Пенье, и тех, кого привели с собой Гарсиа де Паредес из Куикаса и Браво де Молина из Мериды, королевское войско состояло из двухсот солдат, и почти все они были на лошадях.

Можно было бы набрать и больше, ваша милость, не сомневайтесь, но имя Лопе де Агирре объяло умы страхом и ужасом. Жители Валенсии, к примеру, с приближением тирана ушли в тростники, что растут по берегу озера Такаригуа, население Баркисимето попряталось в густых зарослях и ущельях, и в Эль‑Токуйо все снялись с места, женщины впереди, и со всем своим скарбом отправились искать надежного убежища. Несколько солдат, записавшихся в войско к Педро Браво в Мериде, захотели вернуться домой, как только узнали, что их отправляют сражаться с жестоким тираном.

– Тех, кто не захочет идти по доброй воле, я приведу насильно, – вынужден был сказать Педро Браво, чтобы пресечь недовольство.

Клянусь вашей милости честью, что страх, который внушал Лопе де Агирре своим противникам, был орудием куда более грозным, чем все его мараньонское войско, и примером тому – страх, овладевший губернатором Педро Кольадо, которого злые языки окрестили за то Педро Говнядо.

 

Вести о принимаемых противником мерах своевременно доходили до ушей жестокого тирана благодаря сообщениям, которые посылал алькальд Борбураты дон Бенито де Чавес, ставший ему другом с того дня, как Лопе де Агирре благородно возвратил его жену и дочь. Вождь мараньонцев, потеряв покой от гнева и жажды славы, вышел навстречу судьбе, ожидавшей его в Баркисимето. Начинался октябрь (месяц, который, согласно пророчеству Мандрагоры, личного духа, что вождь некогда носил в себе, должен был стать месяцем его смерти); генерал приказал барабанщикам дать сигнал к выступлению.

Но перед тем, как выйти из Валенсии, он обратился к солдатам с пространной торжественной речью:

– Ну, солдаты, в дорогу, да не вздумайте свернуть с пути, смотрите, я вас насквозь вижу и знаю, что у кого на уме; смотрите, я знаю, что за люди живут в Перу, они мастера потихоньку подложить свинью; смотрите, я знаю, вы спите и видите, как бы убить меня или бросить в беде, я знаю, вы хотите моей кровью искупить сотворенное вами зло, смотрите, все камни Перу залиты кровью командиров, которых вы убили и кинули в трудную минуту, у вас это в обычае – сперва натворить дел, попользоваться, а потом бежать‑спасаться, искупать содеянное кровью несчастных командиров, которых вы всегда обводите вокруг пальца. Поторопитесь убить меня, не то я вас опережу; того, кто захочет мной поужинать, я съем на обед; и не забудьте, вы все, вместе взятые, не имеете права убить меня, а я вправе убить вас всех. Вы что, забыли, что убивали принца и губернаторов, алькальдов, монахов, священников, командоров и женщин, забыли, что грабили, потрошили, изничтожали напропалую? забыли, что мы ведем войну не на жизнь, а на смерть и что самое меньшее, что они у вас отрубят, это ухо? не знаете разве, что без меня нет вам жизни и никуда вам не уйти, нигде не спрятаться на всем белом свете; и разве вы не хотите стать людьми порядочными, чтобы никто не мог причинить вам зла и чтобы Перу и все остальное стало вашим? Черт меня подери, мараньонцы, если бог даст нам здоровья, никто из вас не будет обойден и каждый станет в Перу командиром над другими людьми, и я сделаю так, что все королевства Перу будут управляться мараньонцами, подобно тому как готы властвовали над Испанией. Что ж, теперь мы из страха смерти не станем брать того, что совершенно очевидно наше и что для нас приготовила наша судьба? Смотрите, в храмах Куско все индейские ведуны как один твердят, что с гор, из земель неведомых должны прийти люди, которые станут владыками Перу, и те люди – мы, мараньонцы, я это доподлинно знаю.

Через три дня мараньонское войско подошло к хижинам, ютившимся вокруг копей, где добывали золото; место это называлось долиной Чируа, а в копях работали рабы. Еще в дороге Лопе де Агирре сказал:

– Хотел бы я встретить этих негров, что работают в копях Чируа, я бы дал им свободу, как дал ее тем двум десяткам негров, что идут с нами, кто знает, может, та сотня негров из Чируа тоже присоединится к нам и пойдет войной на короля, что их презирает, и на хозяев, что держат их в цепях.

Как же стало ему не по себе, когда он увидел, что копи брошены, кирки и палки валяются на земле, куры заперты в курятниках, маис – в амбарах, но ни одной живой души во всей округе, надсмотрщики сбежали, уведя с собой черных рабов.

– В королевствах Перу, которыми мы станем управлять, – сказал Лопе де Агирре, – несчастные, что теперь стонут в рабстве, будут свободными; сама жизнь и справедливость велят нам освободить их; я готов отстаивать свободу рабов точно так же, как собственную жизнь и жизнь своей дочери.

Нагрузившись свиньями, курами и маисом, они продолжили путь к своему поражению, упрямо шагая к затянутому тучами горизонту. Неожиданно начался страшный ливень, как при всемирном потопе, молнии готовы были распороть нутро небес, громы барабанили в сердце гор и заставляли дрожать от страха дочку Эльвиру, дорога вся покрылась озерцами и ручьями, груженые лошади увязали в грязи и скользили по склону, шлемы стали будто свинцовыми; наступил вечер, а ливень не унимался, пришла ночь, а лило по‑прежнему, одна лошадь, испугавшись молнии, сорвалась в пропасть, и тут послышался голос Лопе де Агирре, он словно бросал вызов:

– Ты думаешь, господи, что ливень остановит меня, что я не пойду на Перу и не разрушу мир? Ошибаешься, со мной это не пройдет!

Страшный раскат грома, какого еще не бывало, прогрохотал в ответ на такое богохульство. Но дурной христианин не смирился пред суровостью небес, а, напротив, возвысил голос:

– И если сама природа восстает против наших намерений, мы сразимся с природой и заставим ее повиноваться!

Словно от колдовского заклятья, буря утихла. Пока бушевал ливень, еще в темноте, мараньонцы взобрались на гору, теперь же занималось чистое безоблачное утро, и внизу под ногами простиралась зеленая мирная долина, то была Валье‑де‑лас‑Дамас.

– Вперед, мараньонцы! – крикнул Лопе де Агирре и, чертыхаясь, первым заковылял вниз.

 

Капитан Педро Алонсо Галеас, тот мараньонец, что на острове Маргариты убежал от Лопе де Агирре, придумав такую уловку: каждый день на горячем коне отъезжал все дальше и дальше от лагеря – помните, ваша милость? – так вот этот капитан Педро Алонсо Галеас превратился в еще более опасного противника Лопе де Агирре, нежели изменник Педро де Мунгиа. Ибо Педро де Мунгиа передал королевским правителям все военные планы и намерения вождя мараньонцев, а Педро Алонсо Галеас сообщил достоверные сведения о людях и об оружии, которые были у Лопе де Агирре, и о подлинном духе войска. Педро Алонсо Галеас первым прибыл в Борбурату на каноэ метиса, верного королевского вассала по имени Франсиско Фахардо, и доставил тревожные сообщения королевским властям. Оттуда он отправился в Баркисимето, где его появление было внезапным и тем не менее вернуло покой многим смущенным душам.

– У жестокого тирана всего сто пятьдесят человек, из них – шестьдесят, не более, верны ему беззаветно, остальные же перейдут на сторону его величества, едва представится такая возможность, этого злобного бунтовщика вовсе не нужно атаковать, достаточно подпустить поближе и выждать, пока робкие духом мараньонцы перейдут к нам.

В предсказании Педро Алонсо Галеаса не было ничего невероятного, именно так заканчивались все восстания в Новом Свете, так закончилось восстание Гонсало Писарро, и восстание Себастьяна де Кастильи, и Эрнандеса Хирона, после первого же поражения бунтовщики бросались за помилованием, оставив вождя наедине с его знаменем, и тогда палачи хватали вождя и отсекали ему голову; и Лопе де Агирре не минула бы такая судьба.

Педро Алонсо Галеас не был шпионом жестокого тирана, как многие поначалу подозревали, он оказался ценным перебежчиком, давшим полезные и точные сведения. Это сразу же понял генерал Гутьерре де ла Пенья и восстановил его в звании капитана, которое ему в свое время, еще до начала похода в Омагуас, присвоил губернатор Педро де Урсуа, затем генерал послал его в Эль‑Токуйо за доном Педро Кольадо, который писал жалостные письма и никак не желал ехать в Баркисимето, «у меня весь рот в язвах от жара, что жжет мое тело, геморрой вконец меня извел, я вынужден завтра отправиться в Трухильо, там прохладнее и для здоровья полезней». Педро Алонсо Галеасу пришлось перехватить губернатора на полпути в Трухильо, успокоить его страхи перед войском жестокого тирана, значительно преувеличенным его же воображением, в конце концов жар и геморрой стали меньше донимать слабодушного губернатора, и он согласился ехать в Баркисимето вместе с Педро Браво де Молиной и четырьмя десятками его всадников.

В Баркисимето все командование собралось на совет в то самое время, когда Лопе де Агирре через Валье‑де‑лас‑Дамас направлялся прямо к городу.

– У жестокого тирана сто пятьдесят вооруженных аркебузами стрелков, наше войско насчитывает сто восемьдесят всадников, вражеские стрелки могут превратить каждый дом города в бастион и успешно стрелять оттуда, я предлагаю вывести кавалерию из города, – сказал начальник штаба Гарсиа де Паредес.

Генерал– капитан Гутьерре де ла Пенья и генерал‑лейтенант Педро Браво де Молина полагали, что старый вояка прав, и приняли решение отступить из города, захватив оружие, боеприпасы и продовольствие, и занять позиции в полулиге от города, в ущелье, где протекала река.

Вождь мараньонцев вступил в брошенный город Баркисимето двадцать второго октября, в авангарде шли сорок стрелков с аркебузами наготове, за ними несли знамена: черные, окаймленные золотом, с двумя скрещенными окровавленными шпагами, трубы и барабаны звучали угрожающе и победно, в небо то и дело возносились ликующие крики: Да здравствует твердый вождь непобедимых мараньонцев! Да здравствует Князь Свободы! Всадники Гутьерре де ла Пеньи слушали их с вершины холма; заметив всадников, Лопе де Агирре развернул свое войско боевым строем; тогда королевские солдаты вернулись в укрытие и стали ждать в пещерах, когда люди жестокого тирана начнут переходить на их сторону, как пообещал им Педро Алонсо Галеас.

 

Жестокий тиран разместился в огромном доме, занимавшем целый квартал, окруженном высокой зубчатой кирпичной стеной, который капитан Дамьан де Барриос построил себе для жилья. У дома был такой воинственный вид, что солдаты назвали его крепостью, так они и величали его до конца случившейся там трагедии.

Лучший из покоев Лопе де Агирре отдал дочке Эльвире, свой гамак он повесил в коридоре, соединявшем комнаты Антона Льамосо и Хуана де Агирре, расставил часовых в дверях и на стене меж зубцов и отдал город солдатам на разграбление, но осторожно, мараньонцы, строго блюдите честь женщин (если встретите хоть одну) и уважайте святые церкви и алтари.

Однако ничего достойного разграбления в городе не осталось, дома стояли пустые, все, включая паралитиков и страдающих грыжей, ушли вместе с солдатами, продовольствия тоже не было, если не считать полдюжины визгливых поросят и нескольких связок чеснока, зато повсюду в изобилии на столах и на полу лежали помилованные грамоты, оставленные людьми губернатора: «Все – и солдаты и население, – кто перейдет к нам на службу, будут прощены, какие бы жестокости и убийства они ни совершили, находясь под командою тирана»; было и еще одно письмо, подписанное доном Пабло де Кольадо и губернатором и обращенное к Лопе де Агирре, которое гласило: «Возвратитесь, ваша милость, на службу к Королю, а я стану посредником и обращусь к милосердию Его Величества».

Письмо и грамоты были принесены к Лопе де Агирре. Антон Льамосо взял у него из рук одну грамоту и сказал, сопровождая слова непристойным жестом:

– Смотри, ничтожный губернатор Кольадо, как мы, мараньонцы, поступаем с вашими помилованными грамотами: подтираемся ими!

Но Лопе де Агирре знал, черт подери! знал, что не все его люди намерены, подобно грубому и неотесанному Антону Льамосо, подтереться этими грамотами, «в которых за красивой видимостью и приятными словами таился смертельный яд». А потому он собрал всех во дворе крепости и сказал так:

– Слушайте, мараньонцы. Я, как человек в таких делах опытный, хочу разуверить вас по поводу обещаний, которые дает губернатор в этих лживых помилованных грамотах. Должен вам напомнить, что совершенные вами жестокости и убийства превосходят и числом и свирепостью все, что было совершено в Испании и в Индийских землях всеми, кто восставал против королевской власти; справедливейший из королей не мог бы простить вас, а уж этот дважды лиценциат Пабло Кольадо и подавно; даже если бы король захотел вас простить и простил бы, родственники и друзья убитых станут преследовать вас и постараются лишить вас жизни. И предрекаю, если вы меня бросите и перейдете к королю, то меня ждет одна смерть, а вас ожидают три тысячи всевозможных смертей и изничтожений; постараемся же продать наши жизни подороже, мараньонцы, и сделаем то, что нам следует сделать, ибо идем мы, скитальцы, на землю Перу, где все принадлежит нам по праву, и на земле Перу каждый будет вознагражден за свои труды.

Сказав эти слова, он повелел поджечь несколько домов, в которых королевские солдаты, пойдя на штурм, могли бы укрепиться. «Постарайтесь, чтобы огонь не перекинулся на церковь!» – прокричал он громко, но дома были крыты соломой, и церковь – тоже, а потому от одной, случайно залетевшей искры она вспыхнула словно фитиль, и тогда жестокий тиран приказал скорее спасать‑вытаскивать из огня изображения святых и церковную утварь. Гутьерре де ла Пенья в свою очередь велел сжечь те немногие дома, которые уцелели от первого пожара, чтобы мараньонцы не смогли воспользоваться ими, и таким образом после двух пожаров в Баркисимето остались только четыре стены, за которыми укрылся Лопе де Агирре со своими людьми.

Вождь мараньонцев велел позвать писца Педрариаса де Альместо, пригласил его сесть за обеденный стол Дамьана де Барриоса и продиктовал ему ответ на письмо губернатора Пабло Кольадо. Лопе де Агирре никогда не оставлял без ответа писем и ни за что не желал нарушать правила и в этом случае, который был для него последним.

«Письмо Вашей милости я получил и премного благодарствую за посулы и предложения, которые в нем даются, хотя мне и в настоящем моем положении, и в смертный час, и после смерти были бы ненавистны королевское прощение и Ваше милосердие, тем более что все Ваши помилования и прощения – до первого дождика… Ваша милость говорит, что положит тысячу жизней во имя служения Его величеству, пусть Ваша милость получше хранит одну – свою собственную, ибо, ежели она сгинет, Король ее не воскресит. Ваша милость очень правильно поступает, что служит Королю; оттого, что потеет такой высокородный сеньор, безо всяких трудов Королю удается и дальше пить пот бедняков… Будь прокляты люди низкие и высокие, и рождением и ростом, ибо они, вместо того чтобы перебить всех бакалавров, дают им путаться под ногами, а от этих бакалавров столько зла… Ваша милость развязала войну, а теперь держитесь, мы зададим вам работку, потому что жить мы большого желания не имеем… Да хранит и приумножает достоинства Вашей замечательной милости Господь наш Бог, как того Ваша милость желает».

 

Прошли три дня и три ночи, и ни один солдат не пал в бою, ни один не был ранен. Шпионы и лазутчики обеих сторон наталкивались друг на друга в густых зарослях и ночной темени и разбегались, не затевая боя, или издали стреляли друг в друга наугад. (Два вида оружия помогали испанцам завоевывать Индии – аркебуз и лошадь; на этот раз у мараньонцев Лопе де Агирре были аркебузы, в распоряжении королевского войска были лошади. Два других могучих оружия были страх и измена; Лопе де Агирре использовал панический страх сторонников короля перед ним, имевшим славу злобного тирана; сторонники же короля пожинали плоды измены, расцветавшей в лагере Лопе де Агирре, словно ядовитая гвоздика.) И в том и в другом войске были солдаты отчаянной смелости; в числе королевских офицеров были Гутьерре де ла Пенья, Гарсиа де Паредес, Педро Браво де Молина, Педро Алонсо Галеас, Эрнандо Серрада, Педро Гавильа, Гарсиа Валеро, Франсиско Инфанте, Гомес де Сильва и сам губернатор дон Пабло Кольадо, который чудесным образом излечился от своего кровоточащего недуга и теперь молил судьбу, чтобы его война с тираном разрешилась «небывалой битвой». На стороне мараньонцев были Лопе де Агирре, Диего де Тирадо, Хуан де Агирре, Роберто де Сосайя, адмирал Хуан Гомес, генуэзец Хуан Херонимо де Эспиндола, старый Блас Гутьеррес, Кристобаль Гарсиа, Кустодио Эрнандес, Бартоломе Паниагуа, Франсиско Карьон, Антон Льамосо, Эрнандо Мандинга – уже не черный раб, но храбрый и верный сержант, и многие другие. Прошли три дня, а королевская кавалерия все не нападала на крепость, и мятежные стрелки тоже не выходили, чтобы вызвать на бой врагов. И вот сегодня на рассвете, черт подери! на сторону короля перешли три солдата: Хуан де Талавера, Педро Герреро и Хуан Ранхель; они попросили разрешения напоить коней в реке и перешли в лагерь короля, а потом появились все трое на крутом речном берегу и издалека стали кричать, подбивать остальных мараньонцев последовать их дурному примеру. Ты, Лопе де Агирре, сразу понял, что сидеть и дальше в крепости означает рисковать: и другие, столь же трусливые изменники, могут побежать за помилованием, обещанным в грамотах губернатора Кольадо. Вождь мараньонцев приказал начальнику стражи Роберто де Сосайе и капитану пехоты Кристобалю Гарсиа напасть неожиданно с шестью десятками стрелков на лагерь противника, а если им не повезет и они не сумеют разбить врага, то пусть займут соседнюю рощицу, такую густую, что коням в нее не пробраться. Так они и поступили, а через некоторое время Лопе де Агирре с остальными людьми вышел из крепости и присоединился к своим товарищам, укрывавшимся в зарослях на склоне. Пробил наконец час одержать победу или сложить голову в бою; Лопе де Агирре, мятежник, выкованный на перуанской наковальне, воин, раненный в долине Чукинга, генерал и предводитель непобедимых мараньонцев, в эту решающую минуту ты должен доказать, что ты, законный отпрыск басков, – достойный соперник яростного Михаила‑архангела, карающая рука гнева божьего. Вечную славу принесет тебе победа над знаменитым королем Филиппом, представленным здесь его сторонниками, ничем особо не выдающимися. Вперед, мараньонцы! Цельтесь этим простолюдинам прямо в грудь и в лоб! (Пули мараньонцев жалили землю или пролетали над головами врагов.) Что такое, мараньонцы? Почему вы палите по звездам? (Стрелков было более сотни: но ни одна пуля не попала в королевского всадника, ни одна не задела лошадиного крупа.) И тут случилась неслыханная беда. Капитан кавалерии Диего де Тирадо, бывший одним из самых близких и ценимых тобою друзей, истинный и верный, не знающий жалости мараньонец капитан Диего де Тирадо обратился в позорное бегство, можно было подумать, что лошадь под ним понесла, капитан Диего де Тирадо перешел в лагерь его величества в разгар боя, и в эту минуту, Лопе де Агирре, ты уже знал наверняка, что дело твое проиграно и смерть твоя близка. Капитан Диего де Тирадо первым высаживается на острове Маргариты, капитан Диего де Тирадо разоружает губернатора Вильяндрандо, капитан Диего де Тирадо вскакивает на рыжего коня алькальда Родригеса де Сильвы, капитан Диего де Тирадо во весь опор скачет по улицам города Эспириту‑Санто с криком: Да здравствует генерал Лопе де Агирре, Князь Свободы! капитан Диего де Тирадо заботливо сопровождает меня всюду, где мне приходится карать и наказывать, «если этот Диего де Тирадо мне верен, весь мир будет моим» (так говорил я каждое утро), и этот капитан Диего де Тирадо переходит в лагерь его величества в разгар боя, а через полчаса я вижу его в ущелье, верхом на коне губернатора Кольадо, и он кричит: Эй, друзья, переходите под знамена короля, король милостив! (А пули мараньонцев по‑прежнему роют землю или зарываются в облака; у королевских солдат не более пяти аркебузов, но они уже ранили двоих наших и попали в лоб черной кобыле, на которой сидит Лопе де Агирре, и она свалилась замертво.) И ты, Лопе де Агирре, видя, что смерть близка и неминуча, ты поднимаешься на ноги из‑под рухнувшей лошади и снова кричишь: По ним, мараньонцы! Не по звездам палите, а по врагам! Я бы один сразился и победил этих бездарей, но разве победишь с изменниками!

Лопе де Агирре уже знает, что проигран его первый и последний бой с королем Испании, он велит подобрать двух раненых солдат и приказывает всем отступать в крепость.

С помощью Роберто де Сосайи, Кристобаля Гарсиа, Хуана де Агирре и Антона Льамосо он понукает мараньонцев криками, угрозами, шпагой. В крепость, мараньонцы, смерть королю! насильно, тычками загоняет их в огромный дом Дамьана де Барриоса, Смерть королю, мараньонцы, Смерть королю! – и своими руками Лопе де Агирре запирает тяжелые двери.

 

(Коридор в доме Дамъана де Барриоса, превращенного в крепость. В обоих концах коридора висит по гамаку. Посреди коридора стоят и оживленно разговаривают офицеры‑маранъонцы. В глубине – широкая дверь на улицу, слева – другая дверь, в комнату к дочке Эльвире; справа – третья, ведущая во внутренние покои.)

ХУАН ДЕ АГИРРЕ. Какой жестокий удар для него – переход Диего де Тирадо на сторону Короля. Такой ярости у него в глазах я не видал со времен измены Педро де Мунгиа.

РОБЕРТО ДЕ СОСАИЯ. В какую новую думу он погружен? (Указывает на левую дверь.) Уже давно вошел он в эту дверь и не выходит.

ХУАН ГОМЕС. Думается мне, сон и усталость свалили его наконец. Знаете, сколько он не спал?

АНТОН ЛЬАМОСО. Лопе де Агирре такой человек, что может не спать, не отдыхать и не есть.

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. Больше месяца не спит. Говорит, зачем спать, мол, высплюсь после смерти.

КРИСТОБАЛЬ ГАРСИА. Он хромой и ростом с карлика, а сил у него, как у великана. В гору идет, нагруженный оружием и поклажей, как ни в чем не бывало.

ЭРНАНДО МАНДИНГА. Ни пуль не боится, ни острой шпаги, ни короля, ни смерти, ни ада. Внутри у него сидит его личный дух и никогда его не покидает.

ХЕРОНИМО ДЕ ЭСПИНДОЛА. Все, что вы говорите, господа, чистая правда, и однако же сила и могущество его духа не спасут нас от неминуемой погибели, мы заперты в мрачном доме, окружены вражеской кавалерией, поедаем собак и мулов, чтобы не умереть с голоду, как скупцы, считаем по каплям воду, чтобы не умереть от жажды, и ждем завтрашнего дня, в котором ничего, кроме виселицы и адских мучений, нас не ожидает.

АНТОН ЛЬАМОСО. Пока принц Лопе де Агирре жив, пока вождь Лопе де Агирре думает, а генерал Лопе де Агирре сражается, мы не пропадем, друзья мои. Он найдет способ вытащить нас из этой пропасти, он обратит в бегство осаждающих нас врагов и приведет нас в Перу, где мы будем владычествовать, где получим справедливую награду за наши труды.

(В начале речи Антона Льамосо из двери слева выходит Лопе де Агирре и останавливается, ожидая, пока тот закончит.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Измены норовят отнять у нас победу, только грязные измены – в прошлом, настоящем и будущем. Разве может сравниться с нами, мараньонцами, этот полумертвый от страха губернатор, эти старые капитаны с жалкими пятью аркебузами и сотня солдат, которые недавно еще в лучшем случае пасли овец или коров, а теперь вооружились ржавыми шпагами? Разве могут они сравниться с нами, мараньонцами, неустрашимым войском освободителей? Черт подери, да разве было бы им чем похвастаться, если бы не помогли им изменники? (Вынимает из внутреннего кармана лист бумаги.) Я составил список тех, кто предаст нас завтра, это те, кто, притворяясь больными, уклоняются от боя, те, кто, грустные и вялые, слоняются по углам, кто отводит глаза, стоит мне на них взглянуть, те, кто вечерами, вместо того чтобы играть в кости, молятся, словно монахи; я чую запах дерьма, коим смердят замыслившие измену. Всем сердцем я желаю, капитаны, не дать свершить пятьдесят вероломств этим пятидесяти ничтожным людишкам. Я предлагаю как можно скорее предать их смерти, пусть нас останется всего сто, но это будет сотня твердых мараньонцев, решивших сражаться до последней капли крови за торжество справедливости. А потом предлагаю вам, капитаны, с этой яростной и непобедимой сотней вернуться к морю, раз невозможно добраться до Перу через долины и горы. Вернуться к морю, завладеть кораблем и неожиданно напасть на Картахену или на какой‑либо другой порт, где нас никто не ждет. (Пауза.) К подобным мерам, мараньонцы, склоняет меня мое понимание дела, вот список тех, кто должен умереть, чтобы избавить нас от своего вероломства, а сами мы спасемся от участия в действе под названием измена.

ХУАН ГОМЕС. Клянусь телом господним, сеньор генерал! Если бы при выходе из Валенсии ваше превосходительство убили не троих беглецов, а три десятка, наверняка многие бы сейчас задумались, прежде чем перейти на сторону короля. Поверьте мне, ваше превосходительство, я буду с вами во всех ваших делах и готов стать лоцманом на корабле, о котором вы говорили.

(Все капитаны, кроме Антона Льамосо, с неудовольствием и несогласием смотрят на адмирала Хуана Гомеса.)

РОБЕРТО ДЕ СОСАИЯ. Убить еще пятьдесят человек, сеньор генерал, не будет ли это бесполезной и ненужной жестокостью?

КУСТОДИО ЭРНАНДЕС. Этой кровью мы так усугубим нашу вину, что даже все могущество господне не способно будет спасти нас от виселицы.

КРИСТОБАЛЬ ГАРСИА. Кто может поручиться, что под горячую руку не попадут невиновные? Подумайте, вчера только капитан Диего де Тирадо пользовался славой решительнейшего из мараньонцев, и это наше суждение не помешало ему перейти на сторону короля. И наоборот, есть такие, кого мы считали робкими, а они проявили мужество и верность.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Вы колеблетесь и полны неуверенности потому, что в глубине сердец таите пустую надежду уйти от крушения, вы надеетесь, что король простит вам жестокости и зло, которые вы творили на реке Мараньон и на острове Маргариты. Напрасные мечты, с божьей помощью вы все кончите на виселице или будете четвертованы, как и я. И если теперь мы оказались в беде, то виною тому слабые и…

ХЕРОНИМО ДЕ ЭСПИНДОЛА. Виною тому все мы и в первую голову – ваше превосходительство, сеньор генерал. Я полагаю, что на Маргарите нам следовало оставить всех, кто хотел там остаться, а не тащить их за собой против воли, ибо именно этих, силой принуждаемых идти с нами, теперь ваше превосходительство предлагает убить.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Сеньоры капитаны, с того дня, как вы возвели меня в генералы и предводители этого похода, черт меня побери! в первый раз вы оказываетесь несогласны со мной. Что с вами, Роберто де Сосайя? Вас напугала близость смерти, Кристобаль Гарсиа? Что же касается вас, Херонимо де Эспиндола, дерзнувшего говорить со мной столь нагло и бесстыдно, то уверяю, я не позволял еще ни одному человеку обращаться со мной подобным образом и в наказание за дерзость я приговариваю вас к смерти.

(Никто не двинулся с места, чтобы привести в исполнение приговор. Один Антон Льамосо хотел было схватиться за рукоятку шпаги, но остальные капитаны взглядом остановили его. Лопе де Агирре в замешательстве идет к двери слева. Неожиданно оборачивается и резко командует.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Капитан‑интендант Антон Льамосо, займитесь подготовкой к отбытию в Борбурату, велите, ваша милость, грузить оружие на повозки, снаряжать лошадей и скажите всем, чтобы приготовились и построились до того, как займется утренняя заря! Капитан пехоты Франсиско Карьон, приказываю вашей милости вместе с главным альгвасилом Бартоломе Паниагуа и сержантом Эрнандо Мандингой разоружить пятьдесят подозреваемых, которые значатся в этом списке, и содержать их безоружными под строгим надзором!

(Антон Льамосо, Франсиско Карьон, Бартоломе Паниагуа и Эрнандо Мандинга выходят.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (оставшимся офицерам). Мы еще повоюем, мараньонцы. Пока человек полон решимости и намерения не пропасть, он не пропадет. Мы отправимся к морю завтра на рассвете, пока враг еще и понятия не имеет о наших планах. Позднее Гутьерре де ла Пенья выйдет в погоню за нами со своей кавалерией, а мы в горах будем ждать их в засаде и сметем своими аркебузами. А потом в табунах, пасущихся по долинам, наберем себе коней, и боевая сотня прошедших огонь и воду мараньонцев войдет в Борбурату. Захватим корабли, которые стоят там на якоре, не медля возьмем курс на юго‑запад и нападем на Санта‑Марту или Картахену, вернемся к нашему первоначальному проекту – в Перу через Панаму, как это сделали Альмагро и Писарро. Верьте, капитаны, в Лопе де Агирре, твердого вождя непобедимых мараньонцев!

ГОЛОС ЧАСОВОГО (с высокой зубчатой стены). Всадники короля приближаются к стене, их все больше. Из ущелья, занятого врагом, показались два воина, по‑видимому, это начальник штаба и генерал‑лейтенант.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (отбирая у одного из капитанов аркебуз). Клянусь сатаной, я стреляю лучше, чем все мои слепые стрелки, и сейчас докажу это!

(Хочет выйти в дверь, ведущую на улицу. Останавливается при виде солдат, вваливающихся толпою из внутренних покоев дома.)

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ. Ваше превосходительство, сеньор генерал, у нас отобрали аркебузы и копья и собираются безоружными вести к морю, как же мы пойдем через горы беззащитные, жалкие и бесполезные, неужели мы должны положиться на милость противника? Может, ваше превосходительство хочет, чтобы нас всех перебили?

ВТОРОЙ СОЛДАТ. Верните, ваше превосходительство, нам оружие, не хотим мы идти, точно овцы на бойню.

СОЛДАТЫ (все вместе). Верните нам наше оружие!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (выхватывает кинжал и приставляет его острием себе к груди). Пусть этим кинжалом мне вырежут сердце, если я когда‑нибудь пролью кровь солдата‑мараньонца или обойдусь с ним неподобающим образом. Клянусь всевышним, клянусь почитаемым и преславным господом, что впредь буду делать лишь то, что повелят ваши милости. Проиграем мы эту войну или выиграем, но будет так, как хотят все, а не я один.

СОЛДАТЫ (все вместе). Верните нам оружие!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (на глазах стареет и сгорбливается по мере того, как солдаты теряют почтение и страх перед ним). Да, были казни, дети мои, но помните, я делал это ради общего блага, для вашей же безопасности. А теперь – клятвою, которой поклялся только что, и любовью к богу – заклинаю вас, не дайте победить нас этим пожирателям лепешек. И если вы задумали перейти к королю, то перейдите на его сторону, когда мы доберемся до Перу, и тогда я умру на славной земле Перу, и кости мои будут покоиться в земле, ради которой я столько потрудился и за которую пал.

СОЛДАТЫ (все вместе). Верните нам оружие!

(Лопе де Агирре берет из рук у вошедших Антона Лъамосо и Франсиско Каръона аркебузы, копья и шпаги и раздает – одному за другим – солдатам.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Бери, сын мой, свой аркебуз! Вот тебе, сын мой, твоя алебарда! Простите, ошибся – отобрал оружие. С этим оружием мы победим короля Филиппа. Еще не поздно, дети мои.

ГОЛОС ЧАСОВОГО (с высокой зубчатой стены). Из ущелья боевым строем скачут вражеские всадники!

(За стенами крепости слышны выстрелы, звуки боевых труб и барабанов.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (с яростным напором). Давайте умрем здесь, мараньонцы, защищая честь, как свирепые львы. Нам уже не уйти к морю и не захватить корабля. Давайте же умрем здесь, как должно умирать мятежникам. Антон Льамосо, прикажите расседлать лошадей, разгрузить повозки, и пусть моя дочка Эльвира не садится на коня.

(Коридор наполняется выходящими из внутренних покоев солдатами с аркебузами, шпагами и копьями, у некоторых в руках нет ничего.)

Смерть королю, мараньонцы! Капитан Херонимо де Эспиндола, выйдите, ваша милость, с десятью людьми, схватитесь с врагом!

(Херонимо де Эспиндола отбирает десять стрелков и выходит с ними на улицу. Слышны выстрелы.)

ГОЛОС ДИЕГО ДЕ ТИРАДО (из‑за стены). Переходите к королю, король милостив!

ГОЛОС ПЕДРО АЛОНСО ГАЛЕАСА (из‑за стены). Оставьте тирана, мараньонцы, король простит вас.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Слышали, мараньонцы? То голос Диего де Тирадо и Педро Алонсо Галеаса, то голоса изменников, они предлагают вам продать солдатскую честь. Не слушайте их, мараньонцы, измена хуже и страшнее смерти.

(За стенами дома звучат трубы и барабаны. Потом наступает тишина, ее нарушает голос Херонимо де Эспиндолы.)

ГОЛОС ХЕРОНИМО ДЕ ЭСПИНДОЛЫ (из‑за стены). Это говорю я, мараньонцы, ваш командир Херонимо де Эспиндола, я тоже принял помилование короля. Не губите свои жизни, она у каждого в этом мире одна. Смерть жестокому тирану Лопе де Агирре! Переходите к королю, мараньонцы, если вы уйдете от тирана, вам все простится! Это говорю я, Херонимо де Эспиндола, ваш командир и товарищ.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Эспиндола? И ты, Эспиндола? Ты, генуэзец, клявшийся ранами Христа, что будешь мне верен до самой смерти? Ах, подлец, ах, бесчестный мерзавец, негодяй! (Мрачно расхаживает по коридору из конца в конец; из‑за стены доносятся крики и выстрелы. Неожиданно Лопе де Агирре останавливается и с горечью говорит.) Катитесь вы все, вместе с королем, к черту! (В гневе указывает на дверь.) Я сказал, катитесь все, вместе с королем, к черту!

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ (торопливо выходит через дверь на улицу). Да здравствует король! Да здравствует король, который милует!

ЕЩЕ ДВА СОЛДАТА (выходя следом за первым). Да здравствует король! Да здравствует король!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. А чего ждет ваша милость, Роберто де Сосайя, почему вы не бросаете меня, как другие? Какие сомнения удерживают вашу милость, капитан Хуан де Агирре? Переходите, ваши милости, к королю, милосердие его величества не знает границ! И ваши милости – тоже, Хуан Гомес, Франсиско Карьон, Эрнандо Мандинга, Антон Льамосо! Пусть со мной не останется ни одного мараньонца!

РОБЕРТО ДЕ СОСАЙЯ (выходя). Да здравствует король Филипп II!

ХУАН ДЕ АГИРРЕ (выходя за ним следом). Смерть тирану Лопе де Агирре!

(Все остальные в беспорядке, толкаясь, выкрикивая здравицы королю, выходят, один только Антон Льамосо стоит, не двигаясь, в углу. Последним собирается выйти Педрариас де Альместо, до того спокойно наблюдавший за происходившим.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (жестом останавливает его). Прошу вашу милость, сеньор Педрариас де Альместо, погодите немного. Я не хочу умереть, пока не скажу вашей милости того, что должен сказать.

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. Мне, сеньор генерал?

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Да, сеньор Педрариас де Альместо, вашей милости. Вы прекрасно знаете, что я трижды помиловал вашу милость, и знаете, что все полагали, будто поступил я так из‑за писем, которые диктовал, а ваша милость переписывала своим красивым каллиграфическим почерком. Но причина тому, клянусь, была другая. С лихвою было оснований трижды казнить вашу милость, ибо вы со шпагою в руке хотели защитить губернатора Педро де Урсуа, пытались бежать от нас на острове Маргариты и повторили такую попытку в Борбурате. Яснее ясного, что в поход с нами вы шли не по желанию, а против воли, и всегда были не искренним мараньонцем, а вассалом врага моего, короля Филиппа II.

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. И, несмотря на то, ваше превосходительство трижды даровало мне жизнь. Клянусь небом, я не понимаю!..

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Я трижды помиловал вашу милость, бог свидетель, не за красивый почерк, но потому, что вы единственный человек в мире, способный защитить мою дочку Эльвиру от насилия и бесчестья, которые принесет ей победа врагов. Настанут страшные времена, все мараньонцы умрут от гарроты или на виселице, одна только ваша милость сумеет доказать на суде, что всегда была верным слугою короля, что дважды пыталась вернуться обратно и против желания оставалась на стороне тирана. Я полагаю вашу милость человеком образованным, с благородным сердцем. И если ваша милость возьмет мою дочку Эльвиру под защиту, ни один злодей не осмелится к ней притронуться. Я смиренно молю вас и, если надо, встану на колени, спасите мою дочь от насилия и не дайте ей стать утехой солдатни. Сделает это ваша милость за то, что ей трижды была дарована жизнь?

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. Нет, я не сделаю этого, генерал Лопе де Агирре, я не сделаю этого, и бог меня поймет. Ваше превосходительство трижды даровало мне жизнь, без всякого сомнения, для того, чтобы трижды не предать меня собственноручно смерти. Трижды я обязан вам жизнью, ибо в противном случае был бы трижды обязан смертью, мы в расчете, сеньор генерал! Мне нельзя брать под защиту дочку вашего превосходительства, потому что завтра мне придется доказывать свою невиновность перед судьями, которые, быть может, безжалостно вынесут мне смертный приговор, и я не смогу смягчить их, если на моем попечении останется самое дорогое, что было в жизни у порочного тирана. Прощай, Лопе де Агирре, будь ты проклят!

(Не спеша идет к двери. Антон Льамосо выхватывает кинжал и собирается убить Педрариаса де Альместо.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Не надо, Антон Льамосо, пусть идет. Я дарую ему жизнь в четвертый раз.

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО (выходя). Да здравствует король! Да здравствует славный Филипп II, мой король и сеньор! ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Вот и остались мы одни, Антон Льамосо, ждать смерти. Не забывай, ты еще можешь уйти от виселицы, надо только выбежать в эту дверь с криком: Смерть жестокому тирану Лопе де Агирре! (Пауза.) Ступай и ты в лагерь короля, Антон Льамосо, приказываю тебе!

АНТОН ЛЬАМОСО. Я не пойду, генерал Лопе де Агирре, брат Лопе де Агирре. Я был тебе другом при жизни, и никто не помешает мне быть тебе другом в смертный час. Я умру рядом с тобой, Лопе де Агирре, я буду с тобою до той минуты, когда топоры короля изрубят нас на куски.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. А когда нас изрубят на куски, наши души вместе отправятся в преисподнюю, сын мой. Но, скажу тебе, адское пламя не должно нас слишком страшить, мы будем там вместе с Александром Македонским, с Цезарем, с Помпеем, с мудрецами Греции, а это для нас большая честь и великая слава. И теперь, перед смертью, я сетую только на бога за то, что он оставил меня, как сетовал сын его на кресте. Ты, Антон Льамосо, как никто другой, знаешь, что с материнским молоком впитал я католическую веру, что я кротко и смиренно жил с любовью христовой в сердце и чтил все заповеди, кроме одной – запрещающей убивать, ибо разве можно воевать, не убивая, а мне сам господь велел быть воином и с копьем в руке доказать, чего я стою. Я убеждал моих солдат делать на земле то, что им велит сердце, и не бояться ада, ибо, рассуждая здраво, я думал, что одной веры в бога довольно, чтобы попасть на небо. Я верил в безграничную справедливость господню, которая заставит его быть с нами в нашей борьбе против короля Филиппа и его правителей, являющих собой образцы неправедности и порока. Теперь же я понимаю, Пресвятая Дева – покровительница Арансасу, что Предвечный принял сторону испанского короля и с небес шлет мне погибель. Пожелай того божья воля, надменные и сильные мира сего были бы сражены, а слабые и униженные победили. Когда же я в конце концов с трудом понял, что он сего не желает, то приготовился вручить дьяволу свою душу и тело, свои руки и ноги, все свои члены. И не страшит меня, пока я жив, что душа моя сгорит в адском пламени. Не стать ворону чернее собственных крыльев, и мне не избавиться от проклятья, но есть у меня одно утешение – слава об ужасах, мною сотворенных, навсегда останется в людской памяти. (Говорит тише.) Спасайся, сын мой, переходи к королю. (Снова громко.) Капитан Антон Аьамосо, это мой приказ!

АНТОН ЛЬАМОСО. В первый раз я не повинуюсь приказу вашего превосходительства, генерал Агирре. (Говорит тише.) Я принял решение умереть рядом с тобою, Лопе де Агирре, и, бог свидетель, пришла пора выполнить его.

(Из– за стены доносятся выстрелы и крики.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Раз выпало мне потерпеть поражение и умереть на земле Венесуэлы, а, видно, так оно сейчас и будет, то хочу сказать, что не верю я ни в учение Иисуса Христа, ни Магомета, ни Мартина Лютера, не верю в языческих богов, а верю только в одно, что человек рождается на земле затем лишь, чтобы родиться и умереть, и нет у него ни будущего, ни прошлого.

(Снова слышатся выстрелы.)

Я не боюсь короля, не боюсь смерти и ада. И только от одного содрогаюсь я в страхе и ужасе – от мысли, что станет с моей дочкой Эльвирой. Словно молот, бьются в мозгу слова Экклезиаста: «Дочь заставляет отца бодрствовать, ибо заботы о ней лишают его сна из страха, что будет запятнана ее непорочность». Скоро я умру, скоро мы умрем, друг мой Антон Льамосо, и не найдется шпаги, не найдется руки, которая бы защитила ее, когда толпою ворвутся сюда бесчестные негодяи, чтобы изнасильничать дочь жестокого тирана. (Почти со слезами.) Изнасильничать мою дочку, Антон Льамосо. (Берет себя в руки, поднимает с полу аркебуз, идет к двери слева, приоткрывает ее и кричит громовым голосом.) Эльвира! (Пауза.) Эльвира!

(Выходит дочка Эльвира, за ней – две ее прислужницы, Мария де Арриола и Хуана Торралъба, все три выходят на середину коридора. Лопе де Агирре поджигает шнур аркебуза.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Дочка, возьми распятие и поручи себя богу, сейчас я убью тебя.

ХУАНА ТОРРАЛЬБА (обезумев). Не делайте этого, сеньор, ради господа умоляю, не делайте. Дочка Эльвира невинна и чиста, точно белая лилия. Не убивайте ее, сеньор, дьявол попутал вас, толкает на злое дело.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. У дьявола, из его лап, хочу я смертью вырвать мою дочку, Хуана Торральба. В эту дверь войдут палачи короля Филиппа, войдут, сгорая от желания обесчестить ее, как всегда бесчестили дочерей побежденных мятежников. Одежду на ней раздерут в лоскутья, у нас на глазах надругаются над ее девичьим телом, и станет она шлюхой у моих врагов, дочка Лопе де Агирре – шлюха! моя дочка Эльвира – подстилка солдатни! (Пауза.) Вручи себя господу, дочка, сейчас я тебя убью.

МАРИЯ ДЕ АРРИОЛА. Сжальтесь, сеньор! Не бойтесь за ее честь, мы позаботимся о дочке Эльвире. Она уйдет в монастырь и посвятит себя господу нашему Иисусу Христу. Сжальтесь, сеньор!

(Лопе де Агирре наводит аркебуз на дочку Эльвиру, Хуана Торральба бежит, хочет своим телом заслонить дочку Эльвиру, хватается за аркебуз, пытается отнять его у Лопе де Агирре, Лопе де Агирре выпускает из рук аркебуз и вынимает из‑за пояса кинжал.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Отойдите, проклятые, если не хотите, чтобы я начал с вас! Оставьте меня, бегите, как сбежали все мараньонцы, а не послушаетесь – я пролью вашу кровь.

(С кинжалом в руке подступает к женщинам. Мария де Арриола и Хуана Торральба в ужасе выбегают через дверь на улицу. Дочка Эльвира стоит неподвижно, как стояла, посреди коридора, и Антон Льамосо тоже не шелохнулся в своем углу.)

ЭЛЬВИРА. Отец!

(Лопе де Агирре подходит к ней и дважды погружает ей в грудь кинжал. Кровь проступает на корсаже и юбке из желтого атласа.

Дочка Эльвира падает на колени у ног убивающего ее отца.)

Хватит, отец, довольно!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (раздирающим душу голосом). Надо еще раз, только один раз, дочка.

(Наносит ей третий удар. Дочка Эльвира умирает у него на руках. За стенами дома слышатся выстрелы, крики становятся громче.)

ГОЛОСА СОЛДАТ (из‑за стены). Да здравствует Филипп II, наш король и сеньор!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Да здравствует Лопе де Агирре, мятежник до самой смерти, Князь Свободы!

(В дверь с улицы толпою вваливаются мараньонцы, перешедшие на сторону короля: Педро Алонсо Галеас, Диего де Тирадо, Педрариас де Альместо, Хуан де Чавес, Кристобаль Галиндо, Кустодио Эрнандес. За ними входят люди короля: начальник штаба Гарсиа де Паредес, капитан Педро Браво де Молина, Эрнандо Серрада, Франсиско Инфанте и еще много других. Все вооружены – аркебузами, шпагами, копьями, алебардами, пиками, кинжалами.)

ФРАНСИСКО ЛЕДЕСМА (родом из Саламанки, он кует шпаги в городе Эль‑Токуйо, но сам толком и носить ее не умеет; указывает на Лопе де Агирре.) Этот старик, этот недоросток и есть знаменитый тиран Лопе де Агирре? Кого все так боятся? Это и есть посланец сатаны, кровожадный убийца губернаторов и монахов? Клянусь, если бы мне привелось с ним схватиться, я бы ему показал, я бы изрубил его на куски!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (глядя на него с величайшим презрением). Вон отсюда, человеческое отребье! Десять и двадцать таких дураков против меня одного, и я бы разделался с вами, да не шпагой, а пинками!

(Ледесма в страхе отступает.)

ГАРСИА ДЕ ПАРЕДЕС (положив руку на рукоять шпаги, приближается к трупу дочки Эльвиры). Меня так не ужасает, Лопе де Агирре, ваш бунт против короля, нашего сеньора, и все те злодейства, которые вы творили, как убийство этого невинного создания, почти ребенка.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Сеньор начальник штаба, я сделал это потому, что она моя дочь и я мог это сделать.

ГАРСИА ДЕ ПАРЕДЕС. Стократно вы заслуживаете, чтобы по королевскому суду вам отрубили голову.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Чтобы мне отрубили голову? Ваше превосходительство полагает, что если мне отрубят голову, или меня четвертуют, или бросят мои останки псам на съедение, то я уйду из людской памяти? Неужели ваше превосходительство не догадывается, что рассказы о моих злодействах и подвигах разнесутся по всей земле и дойдут до седьмого неба? Неужели вашему превосходительству непонятно, что король Филипп II останется в истории как Тиран, а Лопе де Агирре назовут Князем Свободы?

ГАРСИА ДЕ ПАРЕДЕС. Клянусь богом, такой дерзости я не потерплю! (Выхватывает шпагу.) Вы вынуждаете меня убить вас сию минуту, Лопе де Агирре.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Сеньор начальник штаба, дайте мне трехдневный срок, положенный по закону, чтобы выслушать меня, не убивайте меня сразу, я хочу в полном сознании сделать важные заявления. Перед смертью я хочу рассказать, сколько раскаявшихся мараньонцев и кто именно был верен королю Кастилии; я должен открыть также, кому из них надоело убивать губернаторов и монахов, жечь и губить селения, разорять королевскую казну. Я должен раскрыть обман тех, кто думает, будто все их преступления, все их дела будут прощены, едва они во весь опор побегут в лагерь короля. Я должен назвать имена…

(Пока он говорит, мараньонцы‑перебежчики наводят на него свои аркебузы, запаливают фитили. Когда он произносит «я должен назвать имена», один из них, по имени Николас де Чавес, стреляет в него, пуля задевает руку.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (покачнувшись, прислоняется к стоящей у него за спиной походной кровати). Плохо стреляешь, подлый изменник!

(Другой мараньонец, Кристобаль Галиндо, стреляет и попадает вождю прямо в грудь.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРЕ. Вот это – выстрел, сукин сын!

(Подносит руку к сердцу, падает на кровать, умирает. В наступившей тишине Кустодио Эрнандес приближается к телу Лопе де Агирре, отсекает голову. И держа за пегие волосы отрубленную кровоточащую голову, выходит через дверь на улицу. Остальные во главе с Гарсиа Паредесом следуют за ним.)

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО (выходя последним). Да здравствует король, тиран мертв!

(Антон Лъамосо по‑прежнему неподвижно стоит в углу. Когда все, так и не заметив его, выходят, Антон Лъамосо приближается к телам отца и дочери, смотрит на них долгим, печальным взглядом, потом осеняет их крестным знамением и словно тень проскальзывает в дверь, ведущую внутрь дома.)

После смерти на глаза тебе пала такая темень словно тебя погребли в бездонном провале ночи черные горы из угля и агата давили на мозг студеные круги мрака вились вокруг твоего тела точно мертвые змеи великая немота объяла тебя будто туман из липкого белесого мха более века пробыл ты в этом бесцветном сне и вдруг тебя пробудил почти солнечно‑яркий свет молнии гремучий раскат грома разодрал пучки твоих нервов в грохоте катаклизма раскололись скалы скрывавшие твое щуплое тело и бедная душа покатилась по ощетинившимся пропастям и синим плоскогорьям через пустыни пропоротые воем свирепых волчиц и рыком загнанных львов ты вышел к реке несущей черную пену и лохматый гигант‑перевозчик повез тебя на другой берег изрыгая проклятья шлепая веслами по воде обдавая тебя брызгами тины воздух был зловонным словно ты с головой окунулся в жижу испражнений и гнили ты достиг берега где бесчисленные стервятники подстерегали твой потроха рой черно‑зеленых мух вился над тобой тысячи червей липких волосатых обвивали ноги и забирались к тебе внутрь ты спустился в долину и трава в ней курилась бесприютным одиночеством болью заползавшим в сердце издали донесся галоп скачущего табуна то были полулюди‑полукони они окружили тебя поднялись на дыбы и один обхватил тебя мускулистыми передними ногами и подвел к могучему потоку из огня и крови – В его кипящих волнах я буду стонать века! – ты Лопе де Агирре мятежник и после смерти ты отбивался стараясь уйти от позорного наказания и всякий раз когда ты вырывался кентавры лягали тебя копытами и ранили стрелами стадо хрюкающих чертей вонзило тебе в грудь гарпуны и столкнуло тебя в обжигающую лимфу и заставило снова наглотаться отвратительной сладковатой вязкой крови тот кто божьим судом низринут в круги ада не должен стараться выйти из бездны всякий входящий в адские двери оставляет надежду мучения там вечны и вечна скорбь и слезы богач что при жизни облачался в пурпур не получил от Авраама и капли воды чтобы остудить горящий пламенем язык и не позволили ему даже на единый миг вернуться на землю предупредить своих братьев что им уготованы тысячи мучений если они не изменят своей греховной жизни никому не выйти из адской пропасти Лопе де Агирре – Ошибаетесь ваша милость! – я выхожу оттуда в людской памяти что не дает мне умереть я приплываю по морям к острову Маргариты я скачу на белом коне от самого горизонта я возвещаю рассвет сыпля с облаков барабанной дробью я в глухую полночь печатаю хромые следы на песке крылья альбатросов это ножи заточенные моими руками чтобы рассечь свет свист бури это мой голос бросающий мараньонцам боевой клич отблеск далеких скал это я сам гнев божий сжимающий в правой руке отсеченную голову прекрасной доньи Аны де Рохас рыбаки в своих лодках поворачиваются ко мне спиной преклоняют колени и бормочут молитвы – Спаси господи нас от всякого зла! – я выхожу в степь за Баркисимето и безо всякой надежды ищу печальную тень моей дочки Эльвиры мой призрак блуждает по зарослям где прежде был дом Дамьана де Барриоса а ныне густой кустарник кишащий летучими мышами и змеями свалка где закапывают павших коз и ослов из их грубых костей восстаю я ночами когда луна идет на ущерб волосы мои словно факел негасимый ветрами ноги мои как блуждающие огни что идут по жнивью и его не сжигают рядом со мной ковыляет белая сука и принимается выть всякий раз как где‑нибудь в хижине заплачет ребенок за мною следом тарахтит повозка смерти запряженная конским скелетом в вышине безутешно звонит колокол один без колокольни в руках моих колышется черное знамя меченное красными языками живой человек что хоть раз отважится взглянуть мне в глаза навек потеряет память я ухожу и опять возвращаюсь на развалины дома Дамьяна де Барриоса мои хриплые стоны раздирают шкуру ночи ничего не осталось мне от моей дочки Эльвиры только память о том как кровь проступала на желтом атласном корсаже.

[31] Романист, написавший все свои предыдущие книги на основании собственного опыта или свидетельств очевидцев, столкнулся на этот раз с почти непреодолимым препятствием: на земле не осталось ни одного современника XVI века, которого можно было бы расспросить. Романист смиренно обратился за материалом в библиотеки и архивы, вопреки сложившейся у него манере работать, вопреки личным склонностям. Об этом несчастном Лопе де Агирре, которого автор выбрал героем своей истории, написаны сотни томов, и их необходимо было прочитать, проанализировать и оценить. С незнакомым ему дотоле терпением романист просмотрел произведения ста восьмидесяти восьми различных авторов (не слишком различавшихся, ибо, как правило, они почти дословно переписывали друг друга), среди них были летописцы обеих Индий, авторы дневников, историки, эссеисты, психиатры, моралисты, рассказчики, поэты, драматурги и т. д. и т. п., которые в той или иной форме занимались историей Лопе де Агирре, его приключениями и смертью. В конце этой книги не будет списка из ста восьмидесяти восьми имен предшественников романиста, ибо так заведено в мире, что мы, романисты, не обязаны ни перед кем отчитываться библиографией.

Романисту хотелось бы только отметить то непреклонное отвращение, с которым почти все эти авторы писали о вожде мараньонцев. Достаточно наугад взять некоторые их суждения о нем, высказанные в самые различные эпохи и в самых непохожих жанрах литературы, чтобы понять, какая великая злоба к Лопе де Агирре водила их пером:

«человек, не признающий ни религии, ни законов, повинующийся лишь собственным необузданным прихотям и инстинктам гиены»; «тиран, какого не видел свет»; «лукавый, тщеславный, неверный и лживый»; «он редко говорил правду и никогда не держал слово»; «то было не человеческое существо, но сущее исчадие ада»;

«порочный, сластолюбивый, прожорливый, дурной христианин и к тому же лютеранский еретик или того хуже»;

«нет порока, которого бы он не имел»;

«коварный, как ягуар, истеричный богохульник, безбожник, жестокий и безудержный»;

«неуравновешенное и кровожадное существо, заслужившее лишь позор на века»; «хитрый и жестокий хищник, зорко подкарауливающий добычу»; «предатель, который доброго слова не сказал ни о боге, ни о святых, ни о людях, ни о друге, ни о недруге, ни о себе самом»;

«и душа и тело его будут вечно пребывать в адских мучениях»;

«ни о чем не печалился, вечно полон был дьявольской ярости и всякую жалость ненавидел»;

«убивал людей без вины и причины, себе на забаву и в удовольствие»; «более жестокий, чем Нерон и Ирод»; «самый дурной человек со времен Иуды»;

«жизнь его была сплетением невиданных жестокостей, которые перо отказывается описывать и в которые разум отказывается верить»;

«в его словах, его обращении, его поступках ощущалось дыхание ада»; «если бы перо могло описать всю его безрассудную жестокость, не нашлось бы сердца, способного выстрадать сие, не хватило бы слез оплакать содеянное, столь велики были оскорбления, грабежи и зверства, которые чинил сей зверь»;

«в веках пребудет память о варварской жестокости этого выродка среди людей»; «наглядный пример умственных нарушений»;

«нельзя даже назвать жестоким этого маленького гомункула, хилого и хромого, ибо существо его было одержимо дьяволом бешенства и сам он не отвечал за свои поступки»; «хитрый и погрязший в интригах, насквозь фальшивый, импульсивный и жестокий, не останавливавшийся перед зверствами»;

«извращенный тиран, великий предатель, когда некого было убивать, убил собственную дочь».

Этого довольно. Биографы и интерпретаторы Лопе де Агирре словно сговорились подобрать для него такой арсенал ругательств и оскорблений, что добились своего, превратив его в олицетворение всех человеческих пороков.

Однако был в XIX веке один известный писатель, политик и воин, который видел в Лопе де Агирре не только человека, убивавшего людей, но главным образом провозвестника независимости Америки. Этого почитателя идей Лопе де Агирре звали Симон Боливар, а нам, венесуэльцам, он известен как Освободитель.

Симон Боливар несколько раз упоминает дерзость вождя мараньонцев, но не с тем, однако, чтобы заклеймить его как преступного безумца, но восторгаясь дерзостью его восстания против испанской монархии. Освободитель велел одному из своих адъютантов вечером 18 сентября 1821 года скопировать от слова до слова письмо‑вызов, которое Лопе де Агирре написал Филиппу II из Венесуэлы в 1561 году, и незамедлительно опубликовать его в газете «Коррео насьональ» города Маракаибо, которую издавал доктор Мариано Талавера, журналист‑клерикал, настолько опутанный предрассудками, что осмелился не выполнить приказ генерала Боливара, во всяком случае, к такому заключению можно прийти, поскольку знаменитое письмо так и не появилось в «Коррео насьональ». Однако в архивах того времени имеется сообщение полковника Франсиско Дельгадо, командующего и интенданта армии Республики Колумбия, датированное 29 сентября 1821 года, Маракаибо, в котором он уведомляет военного министра о том, что получил копию письма Агирре, посланную генералом Боливаром, и отдал распоряжение о публикации. Документ же об отказе от испанского подданства, подписанный Агирре и его мараньонцами в амазонской сельве, Освободитель квалифицирует как «первый акт независимости Америки».

Более того, по счастливому определению истории, этот, другой сын верных баскских вассалов через двести пятьдесят восемь лет пойдет тем же путем, каким шел ты, когда тебя убили в Баркисимето и отрубили тебе голову. Не такой ты безумец, Лопе де Агирре, как утверждали те, что порочили тебя. Симон Боливар, как мечтал о том ты, преодолеет Андские вершины во главе своих мятежных и бесстрашных солдат, раз и другой разобьет королевские войска в долинах Нового королевства Гранада, и дойдет с победой до Перу, и, как мечтал о том ты, навсегда выбросит из Индий управителей и министров испанского короля, которого в то время будут звать уже не Филиппом II, а Фердинандом VII. – Примечание автора.

[32] Вечный покой (лат.).

[33] Католические молитвы.

[34] Цезарь или ничто (искаж. лат.).

[35] Пречистая Мария (лат.).

[36] Старинное оружие, род пики.

[37] Изыди, изыди! (лат.)