Лопе де Агирре – изменник

Мигель Отеро Сильва ::: Лопе Де Агирре, князь свободы

Полтора года прошло с тех пор, как дон Педро де Урсуа отбыл из сельвы за деньгами и солдатами, поскольку и в том и в другом была большая нехватка. Еще один вечер опускался на воды реки Мотилонес, она же Уальяга, и снова Педро Рамиро, Хуан де Агирре и капитан Хуан Корсо говорили о том, что задерживается дон Педро де Урсуа. Уже завершил строительство судов капитан Хуан Корсо. Его новенькие бригантины так и просятся на воду. Позади восемнадцать месяцев тяжелой работы на верфях. Бывало, пот лил с нас градом в адской жаре, а случалось, зуб на зуб не попадал под бесконечными, непрекращающимися ливнями. Рядом в сельве индейцы и негры валят гигантские деревья. Отсюда слышно, как глухо ударяется о землю упавший ствол. Вниз по реке к глубокой заводи, где верфи, спускаются плоты, груженные очищенными стволами. Пильщики врезаются отточенной сталью в твердую кору. Кузнецы раздувают огонь, без устали бьют по наковальне, куют гвозди и топоры. Плотники трудятся молотками, строгают древесину, ветви деревьев превращают в крепления. Конопатчики забивают паклю в щели между досками, заливают смолой палубы и борта будущих кораблей. Капитан Хуан Корсо ходит взад‑вперед, и рой москитов вьется над ним. Он ходит под палящим солнцем, и под проливным дождем, ходит и когда лихорадка трясет его. Капитан Хуан Корсо кричит, отдает распоряжения пятидесяти работникам, людям разной крови, кастильцам, эстремадурцам, бискайцам, наваррцам, каталонцам, мулатам, метисам, неграм, индейцам. По ночам грустная‑прегрустная птица поет: айаймама, от ее воплей хочется плакать, будь проклята ее пернатая мать! На верфях капитана Хуана Корсо мы построили две бригантины и девять простых барок из тех, что называют плоскодонки. Каждая плоскодонка вмещает сорок лошадей и двести человек со всеми их пожитками и собаками.

Лейтенанту Педро Рамиро ждать возвращения Педро де Урсуа было еще тяжелее, чем капитану Хуану Корсо. Лейтенант Педро Рамиро, основатель и коррехидор Сайта‑Крус‑де‑Капоковара, представляет здесь власть отсутствующего губернатора. Санта‑Крус‑де‑Капоковар – индейское поселение, которое снабжает верфи поденщиками, инструментом и продовольствием. Дома в поселении – тесные деревянные лачуги, обмазанные глиной, замешенной на соломенной трухе. В Санта‑Крус‑де‑Капоковар из самых отдаленных мест идут люди, согласившиеся отправиться в поход на Омагуас. Из Куско, из Кито, из Попайяна и даже из мест еще более северных сходятся сюда на запах золота искатели приключений. Под вечер они набиваются в таверны или толпятся вокруг стола, где из рук в руки переходят монеты и замусоленные карты. Какой‑то астуриец наигрывает на гитаре и усталым голосом поет старые романсы. На улице рокочут барабаны негров, взывающих к своим богам. А еще дальше изливают свою тоску безутешные флейты индейцев из племени хибарос. Солдаты выходят на улицу, пошатываясь, сыпля ругательствами и проклятьями. Столяр Мариано Феррер не выходит больше из дому, Мариано Феррер умом тронулся, столько было вранья. Шквал заразной лихорадки унес из этого мира девять индейцев, трех негров и одного испанца. В прошлый четверг из лесных зарослей принесли пеона‑мулата Педро Мадроньо, его укусила змея шушубе, живот раздулся как бурдюк, и не спасли его ни молитвы, ни лекарственные снадобья. Вчера ночью ударом кинжала убили сержанта Леандро Мору, который ни от кого не терпел ни шуток, ни угроз. Вчера же ночью братья Ирасабаль, хлебнув лишнего, пытались с двух или трех концов поджечь селение. Лейтенант Педро Рамиро опасается, как бы не стряслось и чего похуже, ежели Педро де Урсуа не вернется в скором времени, ежели корабли капитана Хуана Корсо не отчалят без промедлений.

Что касается Хуана де Агирре, казначея всего этого предприятия, то он рвет на себе волосы и клянет свою долю. Последнюю тысячу песо потратил он на самое необходимое продовольствие, на скот, муку, растительное масло и вино, чтобы не волновался и не разбегался народ. Но если Педро де Урсуа не воротится в ближайшее время или апостол святой Иаков не сотворит какого‑нибудь своего чуда, он пропал. Что ни ночь, казначею Хуану де Агирре снится, как раскачивается его труп, он предчувствует: повесят его на густой сейбе, что раскинула ветви свои перед маленькой церковью Санта‑Крус‑де‑Капоковара.

 

И вот наконец возвратился дон Педро де Урсуа в сельву, где все его так ждали. В городе Чачапойас он горько жалуется на то, что ему не удалось собрать даже половины из двухсот тысяч песо, которые были ему нужны. Дон Педро де Урсуа обладает даром слова и убеждения, он так расписывает города из золота и замки из серебра, так достоверно излагает фантазии, что купцы из Сиудад‑де‑лос‑Рейес начинают верить ему и обещать тысячи эскудо, негодяи! когда же наступил решающий момент, ни один из них не выполнил данного мне слова, тот, что обещал десять тысяч, не дает и тысячи, тот, что обещал пять, отказывается принять меня, а дают деньги лишь те отчаянные головы, что заодно вручают мне свою веру и свои мечты о сверкающем Эльдорадо, те, что ставят в этой игре на кон и свое состояние и свою жизнь; Педро Алонсо Галеас вносит три тысячи песо, Гонсало де Суньига отдает две тысячи и трех лошадей, две тысячи вручили мне Педрариас де Альместо и Хуан де Вальядарес, Хуан Васкес Сагун продает все свое имущество, Инес де Атьенса продает по дешевке за семь тысяч песо свой дом, чтобы отправиться вместе со мной; несмотря на это, у Хуана де Агирре концы с концами не сходятся, да и как им сойтись, не хватает денег, чтобы купить скот и заплатить солдатам, чтобы приобрести бочки с порохом и свинцовые слитки, чтобы запастись вином; эй, сатана, меняю душу на пригоршню мерзких песо для дела, которое сохранит мне доброе имя и жизнь!

В это самое время приключился случай со священником Портильо, который каждый толковал на свой лад; священнику и викарию Мойабамбы удалось скопить шесть тысяч песо ценою голода и лишений, а также благодаря тому, что заставлял работать индейцев, не давая им за труды ни денег, ни чего‑либо другого; этого священнослужителя по имени Портильо соблазняла мысль отплыть на бригантинах дона Педро де Урсуа, его не столько прельщало епископство в Омагуас, обещанное губернатором, сколько манил и лишал сна запах золота; «Народ сей сделал великий грех: сделал себе золотого бога», написано в книге «Исхода», но священник Портильо не разделял угрызений Моисея, пошли мне, Господи, не спасение души, но заднюю ножку золотого тельца из Ветхого завета!; священник для начала вручил полторы тысячи песо дону Педро де Урсуа, а остального отдать не смог, сердце кровью обливалось, как у всякого скряги, когда наставал момент развязать свою суму, дон Педро де Урсуа (а вернее, мулат Педро Миранда, большой пройдоха, а может, молодой Фернандо де Гусман, который слыл хитроумным андалузцем) измыслил уловку, как вырвать у священника остальные четыре с половиной тысячи; они разыграли комедию, будто в полночь священника зовут к умирающему, священник, как был в ночной рубашке, мчится отпускать грехи, тот, что прикинулся умирающим, и трое его сотоварищей приставляют к груди священника аркебуз с дымящимся фитилем, а к почкам два наточенных кинжала, и тот подписывает все бумаги, какие они велят, затем они сажают его на серого в яблоках коня и везут за собой, как есть голозадого, старый викарий хнычет на коленях перед доном Педро де Урсуа: Тело мое больное и дряхлое, нет во мне сил ни плавать, ни сражаться, не гожусь я и грехи отпускать, ибо у меня самого их предостаточно, скупость, что мерзкая язва, похоть моя произвела на свет детей‑метисов, раз ночью в ризнице снасильничал индианочку, не заслуживаю я быть епископом в Омагуас, и ни в каком другом месте на земле; дон Педро де Урсуа не внял его самоуничижению, взял его с собой.

Сержант Лопе де Агирре не стал участвовать в том фарсе, кощунственную затею он полагает недостойной воинов и христиан; я скажу тебе прямо, что думаю, Лоренсо Сальдуендо: если священник отказывается дать четыре с половиной тысячи, нужные нам позарез, так убейте его честно и возьмите эти песо с холодного трупа, это куда благороднее, нежели вырывать силком, да так, что его слабые ребра трещат, он умрет от позора, едва мы отправимся в плаванье; что на самом деле и случилось.

 

Гораздо больше досады, нежели забавная история с отцом Портильо, Инес, жизнь моя, причинили события, повлекшие за собой смерть Педро Рамиро, рехидора Санта‑Крус‑де‑Капоковара, и еще двоих: капитана Диего де Фриаса, которого мне в свое время весьма рекомендовал вице‑король, и капитана Франсиско Диаса де Альвеса, бывшего моим товарищем по оружию еще в Новом Королевстве и приходившегося мне дальним родственником. (Дон Педро де Урсуа пишет длинные письма донье Инес де Атьенса, которая все еще находится в Трухильо и сгорает от желания скорее приехать к нему.) Случилось так, Инес, душа моя, что я отправил Фриаса и Диаса де Альвеса командирами отрядов в местность, где живут индейцы племени таволорос, за юккой и животными, годящимися в пищу, каковых в наших местах не так много, а проводником сними я послал лейтенанта Педро Рамиро, который знал сельву как свои пять пальцев и умел отлично распорядиться людьми. Не подозревал я, Инес, сердце мое, что как у Фриаса, так и у Диаса де Альвеса душу точила зависть к Педро Рамиро, который пользовался моим особым доверием, в силу чего и был назначен рехидором Санта‑Крус‑де‑Капоковара, и я имел в мыслях назначить его начальником штаба нашей флотилии в походе на Омагуас. Движимые этой завистью, обожаемая моя Инес, Фриас и Диас де Альвес сговорились бросить начатое дело, уйти от Педро Рамиро с его людьми и возвратиться в лагерь, вынашивая дурные намерения. Намерения же их были столь дурны, Инес, печаль моя, что, повстречав на своем пути двух солдат, шедших в противоположном направлении, они убедили их в том, что Педро Рамиро якобы восстал против короля и против меня, и позвали их с собою, чтобы схватить Педро Рамиро и казнить. Педро Рамиро они нашли на берегу реки, где он, имея в распоряжении всего одно каноэ, по трое переправлял своих людей, они предусмотрительно спрятались в кустах и дождались момента, когда лейтенант остался на этом берегу с одним лишь своим слугою‑негром, всегда при нем находившимся. Тогда, Инес, желанная моя, они схватили его, связали ему руки, заткнули кляпом рот, а потом отрубили ему голову, заставив совершить это злодейство черного раба, принадлежавшего Фриасу. Затем они перешли реку и лживо заверили людей Педро Рамиро, что убили их лейтенанта и рехидора по моему распоряжению в наказание за ужасную измену, которую он якобы совершил. Однако судьбе было угодно, чтобы черному рабу лейтенанта Педро Рамиро удалось бежать и, скрывшись в зарослях, наблюдать, как предавали позорной смерти его господина, после чего он помчался что было духу в Санта‑Крус‑де‑Капоковар, где и поведал мне всю правду об этом деле. Таким образом я узнал о свершенном беззаконии, и когда Фриас и Диас де Альвес написали мне медоточивые письма, в которых лицемерно уверяли, будто Педро Рамиро восстал против моей власти и теперь содержится у них под арестом, а они просят моего позволения казнить его гарротой, я притворился, что поверил им, и вежливо попросил их вернуться в лагерь. Как только они прибыли, Инес, страдание мое, я велел их арестовать, обвинил их в содеянном злодействе в присутствии тридцати свидетелей, тех самых тридцати солдат, которые находились на другом берегу реки, когда свершалось преступление, и приговорил четверых убийц к повешению на сейбе, что растет в селении перед церковью. Немало страданий, Инес, плоть души моей, стоило мне видеть висевшие на дереве тела людей, к одному из которых благоволил вице‑король, и другого – моего родственника, оба они были храбрыми воинами, столь необходимыми для моего дела, однако оставить безнаказанным их вероломство означало рисковать уважением и признанием тех, кто за мной следует. Вести, которые я сообщаю тебе, Инес, любовь моя, недобрые, за раз я потерял троих своих лучших военачальников, но ты знаешь, я не сдаюсь бедам и слыву не смиренным, но гордым и уверенным в собственных поступках, еще более гордым и уверенным я чувствую себя с той минуты, как узнал тебя, полюбил и тобой обладаю, Инес, сладкая моя, желанная. (Тут дон Педро де Урсуа пустился на нескольких страницах в излияние своих любовных, духовных и плотских переживаний с такими подробностями, что, попав в руки доньи Инес де Атьенса под вечер в субботу, они заставили ее трепетать, словно пламя свечи.)

Донья Инес де Атьенса увидела первые дома поселения Санта‑Крус‑де‑Капоковар в воскресенье в три часа пополудни и заспешила к ним по влажной липкой жаре, предвещавшей ливень. О ее прибытии шепотом сообщили два священника в исповедальнях, женщины разнесли по всему городу эту весть, она громко обсуждалась в тавернах. Дон Фернандо де Гусман, как никто охочий до всякого рода праздников и чествований, ходил по домам, призывая: давайте всем миром устроим роскошный прием самой красивой женщине Перу!; дон Фернандо де Гусман никогда ни вблизи, ни издали не видел доньи Инес де Атьенса, но только в его присутствии (может, потому, что был он сыном благородных и уважаемых в Севилье родителей), только в его присутствии и в довольно сдержанных выражениях позволял себе дон де Урсуа восхвалять красоту своей дамы.

С самого раннего утра повелел влюбленный губернатор открыть краны бочек, и вино полилось рекой, колокола звонили так, будто народился принц, с соломенных крыш и из окон свисали розовые ленты, рокотали военные барабаны испанцев, им вторили барабаны негров, всадники скакали по кругу и выделывали вольты, аркебузы стреляли в воздух, пахло порохом и потом.

Вдруг на пыльной дороге показались оперенные шлемы солдат, возглавлявших процессию, словно птицы вились знамена и праздничные стяги, загремели многоголосые приветствия и здравицы, но по мере того, как процессия приближалась к центру поселения, крики стихали и наступала почтительная тишина. Все слышали, что донья Инес де Атьенса – самая красивая женщина в Перу, но никто не подозревал, что она красива такой смуглой, таинственной красотой. Черными были глаза, черными волосы, черной была мантилья, которой она чуть прикрывала лицо, и черной была ее бархатная юбка. Но по контрасту белой была кобылица под ней, голубыми и золотыми украшения на упряжи, красным – плюмаж.

Дон Педро де Урсуа, гордый и объятый мечтами, подал ей руку, чтобы помочь спуститься с седла. И в этот миг все – и мужчины и женщины – смогли в полной мере оценить могущество ее чаровства. Она была так стройна, что тотчас же изогнулась, дабы и на миг не превосходить ростом своего возлюбленного, губернатора. И неотесанные, неудовлетворенные мужчины, и ревнивые, раздосадованные женщины угадали под одеждами длинные и стройные ноги, широкие и крепкие бедра метиски, маленькие округлые груди, жаркую черноту лобка. Командиры Лоренсо Сальдуендо и Хуан Алонсо де Ла Бандера, мулат‑альгвасил Педро Миранда, солдат‑кассир Педро Эрнандес, капеллан Алонсо де Энао и многие другие, о которых мы просто не знаем, почувствовали, что не в силах отвести взгляд от этой женщины и кровь закипает у них в жилах. Сержант Лопе де Агирре, напротив, поднял глаза к небу, ибо оттуда на головы собравшегося люда уже падали первые капли дождя.

 

Рыбаки угадывают свою печальную или счастливую участь на воде рек: они зачерпывают ладонью немного речной воды, целуют ее и шепчут над ней молитву; и вода в ответ говорит им, наполнятся ли до краев их лодки или вернутся они с пустыми корзинами. Землепашцы гадают о будущем урожае по свету звезд, ибо звезды – творцы и указчики полей; если три звезды – родные сестры – восходят на небесах большими и лучистыми, землепашцы знают: маисовые поля будут ломиться от початков, и уродится картофель; если же звезды взойдут мелкими и тусклыми, много бед приключится с посевами. Охотники заглядывают в завтрашний и в послезавтрашний день вместе с призраками айауаски, травы, вызывающей чудесные видения озер и садов, женщин и мелодий; в бреду, рожденном айауаской, охотники примечают заросли, где скрываются кролики и олени, густые ветви, где свили гнезда куропатки и голуби, в какой норе спит пума, что переводит скот, и на каком берегу подстерегает кайман с коварными челюстями. Короли инков спрашивают о своей судьбе кровоточащее сердце ламы; жрец обезглавливает нежную молодую ламу, одним ударом вспарывает ей брюхо и, достав еще содрогающиеся внутренности, провидит в них судьбу своего владыки; последние биения короткой жизни возвещают о добрых и недобрых событиях, уготованных историей народу и его повелителям. Будущее стариков предсказывает Супай, злой ангел, на смердящей серой, вонючей моче. Будущее детей просвечивает в пламени свечи из особого воска, в священном огне, горящем и не гаснущем многие месяцы. Будущее женщин читает Кунирайя Виракоча, которой ведом язык листьев коки.

– А будущее мужчины, – говаривала твоя мать Честан Ксефкуин, – будущее крепкого и мужественного мужчины, которого судьба щедро одарила знаками мужественности, можно узнать, только проникнув взглядом в суть его белого меда, начала начал жизни.

За домами над зеленью сельвы начинало светлеть, когда ты, Инес де Атьенса, проснулась. Ты бесшумно встала с постели, на которой дон Педро де Урсуа спал с тобою до полуночи, и на цыпочках подошла к гамаку, где он лежал теперь. Он почувствовал тебя и подвинулся, освобождая место, ты прижалась к нему всем телом, от лба до кончиков пальцев, и сладкие мурашки побежали у тебя по коже. Дон Педро де Урсуа целовал тебя в губы и не мог насытиться, и твои жадные уста отвечали ему, а рука тихонько начала ласкать его наливавшуюся плоть. Твои пальцы несли ему смутное блаженство, которое все нарастало, пока дона Педро де Урсуа всего с ног до головы не встряхнула судорога наслаждения, и ты ощутила тепло в своей ладони. Тогда ты выскользнула из его объятий, соскочила с гамака и побежала к окну, за которым уже занимался свет раннего утра.

Твои расширившиеся от ужаса глаза, Инес де Атьенса, видят только смерть, одну только смуту и смерть, сталь и смерть, жестокую из жестоких смерть для дона Педро де Урсуа, жестокую из жестоких смерть для тебя, и ты не должна, не можешь, не хочешь ее отринуть. Предреченье клейкой влаги, что переливается перламутром на твоей ладони, столь ясно и ужасно, что у тебя коченеют кости. Ты отчетливо видишь лица и профили, которые вчера, в день прибытия, едва успела различить. Здесь Лоренсо Сальдуендо, Хуан Алонсо де Ла Бандера и мулат Педро Миранда, все трое они алкают твоего тела, точно хищники в гоне. Здесь Алонсо де Монтойя, которого дон Педро де Урсуа велел заковать в кандалы за то, что тот отказался добровольно идти в поход, дон Алонсо де Монтойя из‑за решетки следит с неубывающей ненавистью за каждым твоим шагом. Здесь жеманный льстец дон Фернандо де Гусман, дон Фернандо де Гусман рассыпается в хвалах твоей красоте и славословит отвагу дона Педро де Урсуа; какие намерения скрываются за церемонными ужимками дона Фернандо де Гусмана? Здесь некрасивый и хромой сержант Лопе де Агирре, сержант Лопе де Агирре, который никогда на тебя не смотрит.

 

С лихвою накричавшись и отпустив немало проклятий, отчалили мы от верфей двадцать шестого сентября, в день святого Сиприано. Отец Энао поясняет, что святой Сиприано был языческим ведуном, милостью божьей обращенным в христианство. За это император Диоклетиан повелел его обезглавить, и поделом, полагаю я. Но зато четвертый день нашего плавания приходится на праздник святого Михаила‑архангела, покровителя города Оньяте и моего, Лопе де Агирре, ангела‑хранителя. Вот этот святой впрямь ясный и праведный, всегда послушный воле божественного провидения, тебе я вручаю себя, дабы ты защитил меня в превратностях плавания и помог мне избавиться от заклятых врагов моих, нынешних и грядущих.

Еще до отплытия на головы нам обрушилось столько бедствий, будто злокозненный демон обрек нас навеки отчаяться в этой унылой болотистой речной заводи. Самой большой невзгодой было, что растрескались корабли капитана Хуана Корсо. Одиннадцать судов было у нас, и немало поту пролили мы за долгие месяцы, пока их строили. Шесть из них разошлись по швам сразу же, как только их спустили на воду, вода хлынула в щели, деревянные борта рассыпались, что пук соломы, плоскодонки поболтались немного у берега и пошли ко дну. Капитан Хуан Корсо винил во всем и клял долгие месяцы стояния на верфях, пока хищные зверьки вили норы в пустующих трюмах и суда мокли под яростными, как при всемирном потопе, ливнями, а потом прокаливались на прибрежном песке в ожидании дона Педро де Урсуа, который все никак не возвращался. Дабы освятить своим присутствием спуск на воду своего флота, губернатор вышел из шатра, где донья Инес денно и нощно терзает и ублажает ему душу и иные части тела. И по мере того, как плоскодонки одна за другой шли ко дну, твое лицо, дон Педро де Урсуа, становилось из румяного желтым. Страх, что развалится и бригантина, вырвал у тебя такие проклятия и ругательства, какие к лицу лишь кучерам и отступникам, ты даже словесно нагадил на бога, падре Энао от ужаса трижды осенил себя крестом. Еще немного, и ты бы вонзил шпагу в брюхо капитану Хуану Корсо, как сделал бы я на твоем месте, ибо иного этот сукин сын не заслуживал. Ты же удовольствовался тем, что велел заковать его в кандалы, но назавтра освободил и послал без промедления чинить сгнившие корабли. Вот он и мечется теперь, капитан Хуан Корсо, точно буйный помешанный, сталкивает в реку индейцев, заставляя их вылавливать из воды доски, надрывается‑кричит на плотников, кузнецов и конопатчиков, весь до ресниц в глине, ночами не смыкает глаз, понукая негров сменять друг друга. Я же, привыкший спать мало, а то и вовсе обходиться без сна, тоже бодрствую ночами, мне забавно смотреть под луною на негров, отлынивающих от дел, и слушать, как в темноте – тататао‑тататао – распевает птаха, не дает задремать капитану Хуану Корсо.

И наконец свершилось, как говаривал в Оньяте священник, брат Педро‑мученик, наконец в день святого Сиприано нам удалось вырваться из этой позорной трясины. От одиннадцати новеньких судов у нас осталось две бригантины и три плоскодонки, латаных‑перелатаных, грозящих того и гляди снова уйти под воду. Взамен же потерянных с нами вышли в плаванье более двух сотен плотов и каноэ. Наши лесорубы свалили самое огромное из виданных нами деревьев и из его ствола вытесали небывалых размеров каноэ, какое еще никогда не бороздило ни одни воды. На столь необычном челне разместился губернатор Педро де Урсуа со своими друзьями и лучшими командирами. Этот разношерстный и многочисленный флот раскинулся от берега до берега, и мой склонный к точности товарищ Педро де Мунгиа ведет счет: 400 испанских солдат, 24 темнокожих адъютанта – негры и мулаты, 600 человек прислуги – индейцы и индианки, кроме того, 14 белых женщин вышли с нами в плаванье (не считая доньи Инес де Атьенса и моей дочки Эльвиры, которые не белые, а метиски). Остальной груз – тюки с одеждой и постелью, кухонная утварь, всевозможное оружие и щиты, бочки с порохом и с вином, гитарные переборы, собачий лай, несчитаные козы и овцы и неизвестно сколько коров и телят, а также 27 лошадей с доброй сбруей, уж этих‑то я сосчитал с превеликой точностью.

Самым печальным последствием поломки кораблей, построенных капитаном Хуаном Корсо, было то, что нам пришлось оставить на берегу добрую часть наших пожитков, которые не умещались на плотах и каноэ. Пришлось забить и засолить большую часть скота, который был взят с целью основать фермы на земле обетованной, а также продать индюшек и кур двенадцати остававшимся в Санта‑Крус‑де‑Капоковаре поселенцам и – уж самое бесчеловечное – бросить лошадей. Более ста лошадей топчутся и храпят на берегу без узды и без хозяина. Но как может человек остаться без лошади в здешних местах, где она – лучшая и наиболее полезная его половина? Немало солдат чуть было не решили вовсе отказаться от плаванья, лишь бы не бросать лошадей. Генерал Педро де Урсуа не позволил им это сделать. Одних он убедил, напомнив в красивых выражениях, что сокровища Омагуаса совсем рядом, всего в каком‑нибудь месяце пути. Других, которых ничем не убедишь, силой заставили сесть на весла судна, где плыла донья Инес. Вместе с ними греб капитан Хуан Корсо, который все еще горевал над злосчастной участью своих кораблей. На веслах сидел и озлобившийся алькальд Алонсо де Монтойя, которому все было как по сердцу ножом.

Где теперь Гарсиа де Арсе? Что сталось с Хуаном де Варгасом? Три месяца тому, как губернатор Педро де Урсуа отправил их вниз по течению реки. Им было поручено встретить нас с провизией и добрыми вестями в месте, где эта река сливается с другой большой рекой, открытой губернатором Хуаном де Салинасом, которую одни называют Кокама, а другие – Укаяли. Первым отбыл Гарсиа де Арсе с тридцатью людьми, на нескольких каноэ, вытесанных из легкого дерева, и плотах из стволов, связанных крепкими лианами. Следом за ним – Хуан де Варгас с семью десятками людей, по указанию губернатора Урсуа он отправился на одной из двух наших бригантин. Позднее с божьей помощью мы все соединимся: каноэ и плоты Гарсии де Арсе, бригантина Хуана де Варгаса и наш разноперый флот, соединимся у впадения реки Кокамы, которую иные именуют Укаяли.

К случаю вспомнилось мне, что по этим самым или похожим водам, точно так же в поисках продовольствия, послал некогда Гонсало Писарро своего превосходного командира Франсиско де Орельяну. История свидетельствует, что Гонсало Писарро так его больше и не увидел, ибо Орельяна был не просто ловцом черепах, но жаждущим славы первопроходцем. Франсиско Орельяна несколько месяцев без остановки плыл, борясь с течениями и водопадами, покорил самую прекрасную реку в мире и выплыл к морю‑океану, овеянному славой, а Гонсало Писарро все ждал его в сельве, забивая лошадей, чтобы хоть немного подкормить свое оголодавшее, оборванное войско. Где теперь Гарсиа де Арсе? Что сталось с Хуаном де Варгасом? Губернатор Педро де Урсуа слепо верит в них, он возвысил Хуана де Варгаса до чина генерал‑лейтенанта, Гарсиа де Арсе – его друг и наперсник, облеченный особым доверием. Франсиско Орельяна был еще ближе к Гонсало Писарро и еще более им ценим, полагаю я, однако же и его верность с легкостью потонула в бешеных водах этих безбрежных рек.

 

Моя дочка Эльвира смотрит за борт, наблюдает, как вихрится, закручивается за нами водяной хвост. Предвечерний, съеденный облаками свет делает ее лицо еще более детским и, да простится мне, еще более ангельским. Два или три раза Антон Льамосо спрашивал меня: зачем ты потащил за собой девочку? разве не разумнее, не осмотрительнее было оставить ее в Куско в обществе Марии де Арриолы и Хуаны Торральбы? Мария де Арриола, компаньонка, женщина сдержанная и мрачноватая, служила в Алаве кладовщицей на складе вин и фруктов; как истая басконка, она верит в бога и всех святых, ей особо ненавистны воровство и плотский грех. Хуана Торральба весьма от нее отличается, то она говорит, что родом из Сории, то из Логроньо, в Индийских землях она оказалась по вполне определенной причине – отправилась следом за писарем‑андалузцем, который обещал ей жениться, неудачливый жених не сумел выполнить клятвы, ибо в ознобе куартаны[22] остыл навеки. Моя дочка Эльвира родилась на глазах у Хуаны Торральбы, и с той поры Хуана Торральба, глядя на нее, воображает, какой была бы ее дочь, которой не зачал в ее лоне писарь; Хуана Торральба перебралась в наш дом, когда умерла Круспа, и, услыхав, что я беру девочку с собою в поход, Хуана Торральба без лишних слов собрала свои нехитрые пожитки и отправилась с нами. У меня на свете, кроме нее, никого нет, сказала она мне. Хуана Торральба имеете с Марией де Арриолой совершает ночные молитвы, правду сказать, не дойдя до литаний, всякий раз засыпает.

Антон Льамосо спрашивает меня, зачем я потащил за собой девочку вместо того, чтобы оставить ее в Куско под охраной и покровительством обеих служанок. Я ему не отвечаю, я не должен ему отвечать. А боялся я оставить девочку под ненадежной защитой двух женщин из‑за опасности, о которой нельзя говорить вслух ни с кем. Кто бы защитил ее от сластолюбия отцов церкви, что используют темноту исповедален для развратных дел? Кто защитил бы ее от неуемных солдат‑насильников, от наглости похотливых помещиков, от вожделения ловкачей‑судей, от уговоров и воздыханий чувственных мулатов? В этом городе тяжелых домов и суровых скал, где моя дочка Эльвира была подобна розе в саду из камня, мужчины в любой час дня и ночи думают об одном распутстве и непристойностях. Слушай же хорошенько, Антон Льамосо, раз уж так тебе хочется знать мои доводы. В этот поход на Омагуас вышли более трех сотен настоящих мужчин, более трех сотен авантюристов с задубевшей кожей и мохнатым сердцем, но ни один из них не отважится бросить на мою дочку Эльвиру дурного взгляда, ни один не решится осквернить ее невинность низким желанием, пока я рядом с ней, пока рядом с ней ты и Педро де Мунгиа, Мартин Перес и Диего Тирадо, Хуан де Агирре и Кустодио Эрнандес, Роберто Сосайя и Хоанес де Итуррага, и иные мои друзья, которые завтра станут моими мараньонцами, бог меня понимает. У Экклезиаста есть слова, Антон Льамосо, которые я затвердил наизусть: «Дочь заставляет отца бодрствовать, ибо заботы о ней лишают его сна, из страха, что будет запятнана ее непорочность». Так гласит Экклезиаст, Антон Льамосо, и так думаем мы, кто привержен заповедям святой матери римской церкви.

Лоцман Хуан де Вальядарес, стоя на носу бригантины, указывает путь всей флотилии, лоцман исходит кровавым потом, ведя корабли по этой незнакомой и коварной реке. Неожиданно возникает заводь, и мы на целые часы застреваем в ее застойных водах, потом как бешеные крутимся в бурном водовороте, и через каждые пол‑лиги нас подстерегает или мель, или подводная скала, а то течение становится вдруг таким стремительным, что мы не справляемся с ним и против воли прижимаемся к берегу. Наша единственная бригантина (другая вышла раньше под командой Хуана де Варгаса) так напоролась на риф, что разодрала киль, в дыры на бортах хлынула вода, и бригантина стала тонуть. В момент, когда на матросов и лоцманов бригантины свалилась эта беда, с ними поравнялось длинное‑предлинное каноэ, на котором плыло высшее командование. Губернатор Урсуа не остановился оказать им помощь и, не вникая в дело, поднялся со своего места и прокричал им:

– Поднажмите! Встретимся у поселения остроголовых!

Наша плоскодонка, напротив, отклонилась от курса и поспешила им на помощь. Терпящие крушение затыкали дыры чем придется: старыми одеялами, тряпьем, шерстью из матрацев, ветками, сушеными кожами, стволами, которые несла мимо река, а заткнув дыры, забили их поверху досками и просмолили.

У поселения остроголовых уже стоял на якоре Лоренсо Сальдуендо, которого выслали вперед добывать съестное. До сих пор ничего не известно ни о Гарсии де Арсе, ни о Хуане де Варгасе, предполагают только, хотя и сомневаются, что оба они поджидают нас при впадении реки Кокамы, которую иные именуют Укаялц. Остроголовые – так называют индейцев этого племени за их смешные островерхие шапочки – дают нам фанегу[23] маиса и полную с верхом каноэ черепах в обмен на толедскую с зазубринами наваху. Мы починили бригантину в бухте у остроголовых, и она подняла паруса под командой Педро Алонсо Галеаса, взяв курс вниз по реке навстречу Гарсии де Арсе и Хуану де Варгасу. Единственной новостью за это время было то, что с алькальда Алонсо де Монтойи сняли ножные и шейные кандалы, которые давили его и бесчестили. Тщетно я пытался войти с ним в дружбу, ничего, кроме яростного рыка и проклятий, Алонсо де Монтойя выговорить не мог.

Мы проплыли еще восемьдесят лиг и достигли устья Укаяли, которую иные называют Кокамой. Именно в этом бескрайнем перекрестье вод рождается настоящая и истинная река Амазонка. Здесь мы нашли Хуана де Варгаса с его людьми. С удивлением и опаской замечаем, что среди встречающих нас не видно Гарсии де Арсе.

– Бог знает, где он, Гарсиа де Арсе, – говорит Хуан де Варгас с заметным мадридским акцентом. – Остроголовые сказали нам, что он проплывал мимо. Должен был ждать меня здесь, такой был уговор, но, видно, не терпелось ему отправиться дальше.

У всех нас возникла мысль и закралось подозрение, что Гарсию де Арсе одолела честолюбивая страсть к личным подвигам и что ему захотелось самому открыть Эльдорадо себе на славу и на богатство, у всех у нас закралось это подозрение, и только губернатор по‑прежнему преисполнен нерушимого доверия к своему подданному. Вернейший Гарсиа де Арсе под его командой сражался против индейцев племени мусо в Новом Королевстве, вместе с ним строил смертельную западню и уничтожал беглых негров в Панаме, преданно помогал ему основывать Памплону и Туделу. Отец Энао пустил слух, что однажды на празднике Тела Христова в Картахене, где чича текла рекою, генерал Педро де Урсуа и его соратник Гарсиа де Арсе обрюхатили двух индейских девушек и те положенное время спустя принесли каждому из них по младенцу женского пола.

– Не беспокойтесь, – твердо и уверенно говорит губернатор. – Гарсиа де Арсе ждет нас с добрыми вестями впереди.

Хуан де Варгас отдает военное приветствие и рапортует:

– Повинуясь указаниям вашего превосходительства, генерал Урсуа, и ввиду трудностей, возникших из‑за того, что мы не нашли Гарсию де Арсе в назначенном месте, я принял решение подняться вверх по реке Кокаме в поисках продовольствия, о наличии которого сообщили примкнувшие к нам люди Хуана де Салинаса. Я взял с собою солдат крепких, в лагере же оставил больных и слабых, сделав над ними начальником Гонсало Дуарте. И вправду, как говорили нам люди Хуана де Салинаса, через двадцать два дня пути вверх по Кокаме мы вышли к индейским поселениям, где нас снабдили маисом, фруктами и юккой, иногда добровольно, а иногда против желания. Потом я вернулся сюда со множеством каноэ, груженных продовольствием, и немалым числом полоненных индейцев, и тут глазам моим предстало самое что ни на есть печальное и неутешительное зрелище.

Хуан де Варгас говорит тише, чтобы слышал один губернатор, но мое рысье ухо не пропускает ни слова:

– Я нашел своих людей лежащими неподалеку от бригантины, одни были больны, других свалила усталость, все полумертвые от голода и тоски. Три испанских солдата скончались от недоедания, их трупы сбросили в реку, чтобы не отдавать на растерзание стервятникам, ни у кого не достало воли похоронить их по‑христиански. В воду выбросили и пятнадцать трупов индейцев – к вящей радости кайманов и хищных речных рыб.

Хуан де Варгас совсем тихо продолжает свой рассказ:

– В довершение всех бед, по мере того как время шло, а флот вашего превосходительства не появлялся, во многих недовольных просыпался дух мятежа. Были такие, что хотели бросить все и возвратиться в Перу, те, что посмелее, намеревались одни отправиться дальше искать места получше, а были злодеи, которые хотели просто‑напросто убить меня. Пришлось некоторых наказать, хотя большинство я постарался убедить, приводя доводы и примеры, объяснял им, что ваше превосходительство человек благородный и хозяин своему слову, печется о собственной чести, а потому живым или мертвым придет сюда к нам, как было обещано.

То, что рассказал Хуан де Варгас о своих злосчастиях, впрямь так и было, наше появление успокоило раздоры и уняло брожение, так что о трех умерших товарищах и думать забыли. Роздали продовольствие, маис, юкку, лепешки, соленую рыбу, фрукты и дичь, при этом не обошлось и без недовольных, которые считали, что раздел был произведен не поровну и несправедливо. Они ворчали, что донье Инес досталось все самое лучшее за то, что она такая красавица и любовница губернатора. Я же никогда не гонюсь ни за юккой, ни за лепешками, и потому взял лишь необходимое, чтобы не страдали от голода дочка моя Эльвира и женщины, заботящиеся о ней.

Нашему взору открывается бескрайнее и устрашающее пресноводное море, которое зовется рекой Амазонкой, для меня же оно – Мараньон, Мараньон из Мараньонов, всем Мараньонам Мараньон, мой Мараньон, и никак иначе.

 

Лишь первая капля зари упадет на купол Вильканоты

на темную колючую вершину Вильканоты

и гарпун верховного творца Виракочи вонзится в высокие дозорные башни инков

как нетронутый голос снегов раздерет звезды пепельных вод

струйки домовых поскачут по ноздрявым дыбящимся утесам

свет скорбящих душ низойдет с облаков кипящими ливнями

и снопы зарниц опрокинутся в ревущий Апуримак

что катит грохот и ярость по подвздошью неприступных гор

Апуримак парение серебристого ястреба над оцепенением бездн

Апуримак усмиритель пылающей золотом сельвы

Апуримак ягуар рыкающих вод

пенящаяся пума что врывается в воды Мантаро

чтобы слиясь родить обнаженное течение Эне

невиданную прозрачность струящуюся навстречу с Перене

стойким принцем сверкающей зыби

что просверлил адские пещеры и расплел тайны серых водорослей

Эне и Перене соединяя свои воды превращают тебя в Тамбо дикую Тамбо

и ты крутишь и крутишь выдумываешь бессчетно опаловые дороги

тебя не останавливают холмы не усмиряют долины

ты мчишься и падаешь в объятия Урубамбы

брата Урубамбы

сына одного с тобой скалистого и мрачного отца

Урубамбы рожденного той же что и ты матерью из алебастра и льда

Урубамбы свернувшего с твоего пути в обход неприступных Анд

самому Богу не удалось бы помешать рождению Укаяли

блуждающей мелодии Тамбо

сладострастному ржанию Урубамбы

только что слабенькие ниточки спадающие с Вильканоты

и вот они уже хрустальное единство

спаянный воедино голубой свет и неприрученные лесные ароматы

ты зовешься Укаяли чтобы увлажнить сердце Перу

ритмами твоего величественного млека

ты зовешься Укаяли чтобы безраздельно принять

дань трех десятков подателей

Камисеа Сепауа Мисагуа Коенга Тауаниа Инуйа Чечеа Хенипаншиа

Пачитеа Тамайа Абухао Утукина Кальериа Агуайтиа Роабойа

Унини Канчауайо Кушабатай Сантакаталина Супайаку

Писки Йанакайю Макиа Пакайа Тапиче

столько вод возвеличивает твой блеск

ты мчишься как одержимая и бросаешься в Мараньон

могущественный и глубокий как ты сама

и твое темное безбрежие разбивается о его ясное безбрежие

взрывается катаклизмом слепой радости

ураганом стеклянных валов и пальмовых ветвей

водоворотом поваленных деревьев

суматохой взбаламученных рыб и черепах

свирепый мираж расцвеченного плюмажами ада под дремотным грозовым небом

и ты уже не Укаяли

и ты уже не Мараньон

но бесконечная праматерь Амазонка

сладкий бегучий океан

верховное божество лесов

самая вечная из всех рек вселенной.

 

Под несчастливой звездой идет наше плаванье. От Укаяли мы пошли вниз по течению, и бедствия продолжались, разбилась бригантина Хуана де Варгаса, пришлось бросить ее тонуть, матросы как могли пристроились на каноэ и пирогах. Мы идем вниз по реке Амазонке, которую я всегда называю Мараньоном, идем вниз по течению, гонимся за Гарсией де Арсе и страной Омагуас, а вернее говоря, за морем‑океаном, в который эти воды неизбежно вольются. Вдруг слева в воды нашей реки врывается многоводная и широкая река Канела, это ее мощный ток вынес сюда открывателя новых земель Орельяну на корабле «Святой Петр», в этом месте Мараньон навсегда и бесповоротно становится вселенской рекой, плывущий по нему начинает чувствовать себя бесконечно малым или безгранично великим, в зависимости от того, какого сам он о себе мнения. Лично я чувствую, что моей душе прибывает величия по мере того, как зеркало реки ширится пред моими глазами. Все равно как сызнова родиться из чрева матери, вновь испить все добро и все зло. Я заново пережил тот день в Куско, когда смертью отомстил за оскорбление и побои, нанесенные мне алькальдом Франсиско Эскивелем. И еще раз почувствовал, как умираю, возвратившись домой после битвы при Чукинге и поняв перед зеркалом раз и навсегда, что Лопе де Агирре до конца дней своих останется хромым, обгорелым пугалом. Но величие этой реки возвращает мне сознание, что я есть на самом деле: не колченогий, беззубый старик, а десница, готовая вершить небывалые подвиги, я вождь и предводитель и стою больше, чем кто бы то ни было, много больше, чем губернатор Педро де Урсуа, и не меньше, чем сам король Филипп, коего хранит господь, а со временем и ты, испанский король, будешь стоить меньше, чем я. Тебе, Педро де Урсуа, завидуют все мужчины, завидуют, что ты наслаждаешься любовью и владеешь раскрасавицей шлюхой, я не из этого стада голодных свиней, меня не лишают сна картины ваших любовных забав, но предпочтение, какое в присутствии всех нас ты оказываешь донье Инес, мне не нравится. Ты красивый кавалер, Педро де Урсуа, у тебя ровная походка и борода в колечко, говорят, в Панаме ты предательски убил более двух сотен мятежных негров, славный поступок, под стать твоему великодушному сердцу, из ста претендентов тебя выбрал вице‑король маркиз де Каньете и поставил руководить небывалым походом на Омагуас, ты спишь и тешишься с самой красивой женщиной Перу, и все‑таки я сомневаюсь и спрашиваю, стоишь ли ты больше, чем я, стоишь ли ты больше этого колченогого, трепанного жизнью сержанта Лопе де Агирре, баска по рождению, а не развратного француза, как ты?; бесконечный язык этой реки говорит мне, что тебе, Педро де Урсуа, далеко до него, и если я в положенный срок не докажу этого, то лишь потому, что, видно, сам стою мало.

Что же все‑таки сталось с Гарсией де Арсе? Губернатор Урсуа твердит по‑прежнему, что его любимец ждет нас где‑то на богатой и изобильной земле, сгорая от преданности и рвения. А вот Франсиско Васкес, что мнит себя летописцем, примкнул к нашему походу с намерением описать его, и теперь знай разукрашивает все своим лживым воображением, Франсиско Васкес уверяет, что Гарсиа де Арсе со своими людьми углубился в сельву в поисках пропитания, а там половину из них пожрали хищники, а другую половину – дикари. Что касается меня, я, как и прежде, стою на том, что Гарсиа де Арсе решил открыть все сам, и ныне он или спит под золотыми простынями в пресловутой стране Омагуас, или обливается горючими слезами, обнаружив, что такой страны нету и не было.

Через два дня события подтвердили, что прав был губернатор Урсуа, а не бакалавр Васкес и, уж конечно, не я. Второго ноября, в день поминовения усопших, в прозрачном свете полудня мы завидели остров посреди реки. Поначалу мы решили, что хохолок дыма предвещает индейское поселение, но, приблизившись, поняли» что несчастные, толпящиеся на берегу и орущие точно одержимые, это Гарсиа де Арсе со своими людьми.

Они Жили за частоколом из стволов и ветвей, перевитых проволокой, вдали виднелись просторные квадратные хижины индейцев. Изумительная меткость Гарсии де Арсе, славящаяся на весь Новый Свет, здесь ему пригодилась в охоте за речными ящерами под названием кайманы, если он целился им в глаз, можешь быть уверен, в глаз и попадал, на протяжении многих дней его люди питались хвостами этих безобразных животных с жестким мясом, к тому же оно отдавало сушеными улитками. Свою сообразительность Гарсиа де Арсе употребил на уничтожение индейцев, знаменитый стрелок изобрел хитроумный способ, он связывал две пули проволокой и одним выстрелом убивал шестерых индейцев: двоих насмерть валили пули, а четверым проволока срезала головы.

Один из солдат Гарсии де Арсе рассказал о той ночи, когда, возникла вражда между их командиром и индейцами; вначале индейцы отнеслись к ним дружелюбно, приносили плоды своей земли и черепашьи яйца, и так было до той пятницы, когда Гарсиа де Арсе приказал запереть пришедших к ним индейцев в тростниковой хижине и перебить всех до одного, более сорока индейцев были заколоты шпагами и перерезаны кинжалами, кровь ручьем стекала по склону до самой реки. Гарсиа де Арсе в оправдание сказал, что касик Паппа замышлял против них недоброе, солдат, поведавший эту историю, ждал, что губернатор Урсуа сурово осудит такую ненужную жестокость, напрасно размечтался, приятель, забыл, видно, что офицер Гарсиа де Арсе повторил в точности военную хитрость, которую в Панаме придумал его любимый генерал Педро де Урсуа, когда лишил жизни две сотни беглых рабов, между теми и этими нет никакой разницы, разве что те мертвецы были неграми, а эти индейцами, но и у тех, и у других равно в теле была душа человеческая, уж ваше‑то преподобие, монсеньор Энао, обязаны верить в это.

Кровавая расправа Гарсии де Арсе привела индейцев в такой ужас, что они скрылись из виду, бросив свои квадратные хижины, пустовавшие теперь в долине. Привязанность же, которой нас, напротив, дарят москиты, нестерпима, липкие кровожадные тучи окутывают нас, жалят сквозь одежду и одеяла, не дают спать моей дочке Эльвире своей надоедливой музыкой. На деревьях мы нарвали множество вкусных и диковинных плодов, зеленые, в форме груши, с желтой сочной мякотью, другие – золотистые и такие кислые, что сводит челюсти, и еще были как яблоки, только с твердой кожурой и крупными семечками.

Вo время нашего отдыха на острове губернатор вспоминает, что должен наделить полномочиями и повысить в чине некоторых своих офицеров, законный акт, приличествующий любому правлению, которого он прежде не совершил, ибо его воля дремлет в сладких объятиях доньи Инес. Своего услужливого и храброго капитана Хуана де Варгаса он делает заместителем губернатора и таким выбором разочаровывает Аоренсо Сальдуендо, Педро Антонио Каско и Хуана Алонсо де Ла Бандеру, все трое надеялись и ждали этого назначения еще со смерти Педро

Рамиро. Дона Фернандо де Гусмана он делает генерал‑лейтенантом, такого отличия тот добился ценою лести и славословия, дона Фернандо де Гусмана единственного приглашают к столу губернатора и доньи Инес, я подозреваю, что тому гораздо более по сердцу общество губернатора, нежели доньи Инес, да простит меня бог. Меня же, Лопе де Агирре, назначают поручиком по делам усопших, отныне я стану вести счет всем умершим во время нашего похода, с великим тщанием и заботой сохраню их бумаги и последние воли, строго по порядку перепишу всех скончавшихся и в день Страшного суда передам, этот список непобедимому святому Михаилу‑архангелу, который без размышлений пошлет их всех в преисподнюю. Да позволит мне небо, Педро де Урсуа, начать этот поминальник твоим гордым именем бастанского дворянина.

 

По истечении недели мы покидаем остров Гарсии де Арсе и упорно продолжаем путь навстречу нашему поражению. За чем гонимся вниз по Мараньону мы, триста испанских солдат с одной бригантиной, тремя плоскодонками, сорока плотами, сотней каноэ, тремя монахами, восемнадцатью женщинами, двадцатью четырьмя неграми, шестью сотнями прислуги из индейцев, двадцатью шестью лошадьми и многочисленными орудиями для защиты и унижения? За чем мы гонимся, спрашивают ваши милости? Господа историографы Индийских земель, мы ищем сокровища Омагуаса, сияющую сказку Эльдорадо, которые представляются нам пленительными, как никогда. Следует заметить inter nos,[24] что ваш покорный слуга Лопе де Агирре, бдительный и дотошный поручик по делам усопших, нимало не верит в призраки иного мира, равно как и в подлинную реальность страны Омагуас, не верит он и в острова вечной юности, и в народы, живущие под водой. Я родился в баскской провинции, где Пресвятая дева де Арансасу, дабы мы не усомнились в ее существовании, считала необходимым являться нам собственной персоной и с овечьим боталом. Я пришел в Новый Свет не для того, чтобы копить богатства себе на выгоду или наставлять в вере индейцев на благо нашей священной религии, а также не затем, чтобы состязаться в выдуманных подвигах с Флоризелем или Пальмерином,[25] я пришел затем, чтобы с копьем в руке показать, чего я стою, двадцать четыре года я верно служил королю, я осваивал земли, бился в сраженьях, я охромел во славу твою, Карл или Филипп, а ныне будь что будет, настал час потрудиться мне и во имя собственного величия и собственной славы. Со своего места в плоскодонке смотрю я на двести девяносто девять своих товарищей – их пересчитал Педро де Мунгиа, – которые вышли на завоевание страны Омагуас. Взор их устремлен за горизонт и различает там очертания спрятавшегося в материнской зелени сельвы самого чудесного города на всем белом свете. Мысленным шагом пробегают они по длинным улицам литого золота, стены домов в этом городе из чеканного серебра, кошки, мяучат и мочатся на крышах из аметиста, королевская задница принца Куарики опорожняется в ночной горшок, оправленный бриллиантами, причинное место принц Куарика велит лакировать себе нежнейшей смолой, потом рабыни осыпают его золотой пудрой и украшают жемчужными нитями, в доме Солнца есть коралловые сады, где так и просятся в руки груши из золота, тыквы из золота и золотые яйца кладут бирюзовые куры с рубиновыми жопками. Вы уже прибыли, братья, в сияющее Эльдорадо, которое выдумали индейские пророки себе в защиту и вам в отместку за то, что принесли им испанские аркебузы и лошади. Пока мы гонимся за этой пустой химерой, нас заживо проглатывает мрачная сельва, захлестывают бурные реки, и мы сами, объятые завистью и честолюбием, убиваем друг друга. Вы уже прибыли в чудесное Эльдорадо, которым воспользовался вице‑король маркиз де Каньете, чтобы избавиться от нас, трех сотен авантюристов, которые были ему помехой в плодотворном усмирении Перу. Вы уже прибыли в Эльдорадо, образ которого помогает командирам воскресить из мертвых своих обессилевших от голода и лихорадки солдат. Вперед, за тем холмом – Эльдорадо! И солдаты поднимаются и бредут дальше, натыкаясь на скалы и увязая в трясине. Вам удалась эта затея – единым махом стать богатыми и могущественными, разом получить все, не обрабатывая земли, не меся хлеба, не выковывая железа, не читая книг, получить все за золото и серебро Омагуаса, и вы еще просите бога, чтобы золото с серебром лежало на земле под ногами, потому что рыть копи вас, тоже не научили. Обезумевшие от золотых сновидений, мы оскверняем могилы, убиваем тысячи индейцев, и вооруженных и мирных, пытаем пленных, чтобы они заговорили, нам никогда не насытить нашей алчности, и, если мы найдем золото, мы снова вернемся на это место, чтобы взять еще и еще, и мы кончим жизнь в нищете, или пронзенные отравленной стрелой, или продырявленные копьем, или на виселице, и с нашей смертью свершится мщение индейских жрецов, которые измыслили эту изумительную ложь.

Нам попадаются только брошенные селения, вся округа прослышала о злодеянии Гарсии де Арсе, жители в страхе бегут, дочке моей Эльвире не нравится ночевать в этих пустых домах, которые пахнут призраками, а в одном мы даже нашли мертвого младенца. Пройдя еще несколько лиг вниз по реке, мы начали встречать мирно настроенных людей, индейцы здешних земель, носящих название Карари, меняют нам полные каноэ рыбы на ножи и зеркальца, а Торральбе даже подарили красивого разноцветного попугая. Губернатор Урсуа, с головой ушедший в любовные забавы с доньей Инес, к тому же время от времени дрожащий в ознобе лихорадки‑куартаны, погрузился в меланхолию и пренебрегает своими обязанностями; вместо того чтобы взять проводников, знающих местность, упрямо слушает вранье бразильских индейцев, которых он притащил с собой из Перу, или того хуже – чушь, которую плетет матрос Алонсо Эстебан, восемнадцать лет назад проделавший этот путь вместе с первопроходцем Орельяной (передряги, выпавшие на нашу долю, похоже, окончательно лишили его рассудка), Алонсо Эстебан каждый день возвещает, что вот‑вот появится страна Омагуас, поя на плоту, приветствует кайманов, словно своих старинных знакомых, а то запросто разговаривает со звездами. Алькальд Алонсо де Монтойя, который не по доброй воле отправился с нами, пытается еще раз взбунтоваться, оторваться от нас и со с воими людьми вернуться назад, в Санта‑Крус‑де‑Капоковар, до которого пятьсот лиг; разумеется, губернатор Урсуа не дает ему это сделать, снова заковывает его в кандалы, а на шею надевает позорный ошейник, его сторонников он сажает на весла того судна, где плывет донья Инес; доброе сердце губернатора не позволяет ему убить Монтойю с дружками, что на его месте сделал бы я, дабы они сами меня не прикончили, как, без всяких сомнений, прикончат они тебя, Педро де Урсуа, если небу будет угодно. Там мы добираемся до земли Маникури, и тут у нас тонет последняя бригантина, остаются всего две плоскодонки, потому что третья прогнила, едва мы отплыли от острова Гарсии де Арсе, остальная наша флотилия – плоты и пироги как у индейцев; губернатор Урсуа назначил отца Алонсо де Энао викарием и судьей на все время плаванья и еще раз подтвердил свое обещание сделать его епископом страны Омагуас, другой наш священник, Педро де Портильо, впал в агонию от лихорадки и от досады, и нынче ночью мы предадим его земле, дабы он вручил свою душу Творцу.

Неожиданно начался голод. Богатые уловы первых дней – огромные пайче, мяса которых хватало на десятерых, бородатые багре или всевозможные кунчи, сардины, похожие на своих морских собратьев, паньи и пираньи, способные сожрать человека, обглодать до костей, – все куда‑то исчезло и даже мелкие пираньи‑людоеды больше не ловятся. Бечева вяло волочится по воде за нашими каноэ, стоит ей дрогнуть, как рыболов с силой дергает, и в воздух взлетает пустой крючок, если, конечно, он не зацепился за корягу или сухие водоросли. Мы не решаемся плыть в темноте и на ночь разбиваем лагерь на берегу, но тщетно мы ищем фруктовые деревья или съедобные плоды, эта суровая земля отказывает человеку в пристанище и пропитании, даже индейцы давным‑давно ее бросили. Наши стрелки уходят в непролазные заросли сельвы и возвращаются с пустыми сумками, в одежде, изодранной колючками, с лицами, расцарапанными лианами, злые и усталые. Иногда им случается подстрелить безобразного, тощего стервятника или ящерицу со впалым скользким брюхом, или рахитичную обезьянку, как и они едва живую от голода. На четвертый день лишений люди начинают горько сетовать на просчеты губернатора, на его слабоумных бразильских проводников, которые ничего не предвидят, и на запахи свиного сала и изысканных кушаний, которые распространяет судно, приютившее донью Инес. Солдаты ропщут и сыплют проклятьями, теснясь вкруг огромного котла, в котором булькает отвратительное варево. Эти изголодавшиеся люди научились смаковать чешуйчатые лапки ящериц, поджаривать жаб, словно это кролики, жевать горькие корни, вызывающие понос, варить суп из седла и подошвы, а ведь безволосая обезьянка все равно что трупик ребенка, лицо Антона Льамосо становится грустным, когда он обсасывает детские косточки мартышки; а потом выпала честь быть поданными к столу и нашим верным друзьям – на шестой день не остается в живых ни одного пса, не услышим мы больше их преданного лая, а лошади, сеньор генерал?; губернатору Урсуа приходится произнести пламенную речь перед толпящимися на берегу солдатами, лошади для нас – самое священное, что будет с нами в царстве Омагуас да и в самой преисподней, если нас лишить лошадей?; именно так выразился Педро де Урсуа. Я не позволил дочке моей Эльвире страдать от голода, я вынул из сундука лепешки и разные фрукты, которые хранил там еще с Марикури, а Торральба, дабы подсластить ей ужин, пожертвовала своим попугаем, великодушный жест, которого я никогда не забуду. Я же, Лопе де Агирре, по правде сказать, не ел ни мартышек, ни собак, ни ящериц, ни змей, ни стервятников; чтобы не умереть, мне хватило, того, что растет на земле, – портулака и петушьего гребешка.

На девятый день голода на горизонте высыпали индейские хижины земли Мачифаро.

Индейцы земли Мачифаро толпятся на берегу, воинственно сжимая оружие, ты, Педро де Урсуа, решил не упускать случая, заодно поправить свою пошатнувшуюся репутацию, вернуть уважение солдат, освежить любовную страсть доньи Инес и добыть продовольствие для своих пожелтевших и отощавших людей; мы смотрим, как ты, выпрямившись, ступаешь на землю с развевающимся в правой руке белым полотнищем мира, пятьдесят стрелков под водительством Гарсии де Арсе вышли с тобой телохранителями; индейцы наслышаны о том, что наше огнестрельное оружие может всех их стереть с лица земли в мгновение ока, осторожный касик отказывается от своих воинственных намерений, выступает вперед, тебе навстречу с поднятыми руками, донья Инес плачет, растроганная твоим геройством, Да здравствует наш храбрый генерал Педро де Урсуа, кричит отец Энао; радушный, насмерть перепуганный касик ведет нас в центр селения, самого большого из всех, что мы видели за наше плаванье, дарит нам бессчетно черепах, мясистых, как бараны, изголодавшиеся солдаты глотают, обжираются, позабыв заботы и стыд.

Наша хижина оказывается довольно удобной и просторной, в первой комнате сплю я со всем оружием наготове, вернее сказать, делаю вид, что сплю, береженого бог бережет, в лагере уже подули ветры измены, в другом помещении, выходящем во внутренний двор, разместилась дочка моя Эльвира с обеими женщинами, которые о ней заботятся, в соседней хижине чутко спят те, кому я больше всех доверяю: Мартин Перес де Саррондо, Педро де Мунгиа и Антон Льамосо, с заходом солнца мы все собираемся вокруг костров, которые палим, чтобы отогнать москитов, москиты в Мачифаро – лютые звери, самые бесчувственные на земле, ни дым их не берет, ни огонь, ничем не прогонишь.

Иногда к нам наведывается бакалавр Педрариас де Альместо, друг и личный писарь губернатора Урсуа, бакалавр Педрариас де Альместо – человек более начитанный и более писучий, чем все остальные, вместе взятые, бывает, мы засиживаемся с ним, беседуя о событиях исторических или фантастических, дочке моей Эльвире нравится слушать наши рассуждения, ни о чем не спрашивая, ничего не говоря.

Как– то утром дочка моя Эльвира видит меня делающим записи на листе и говорит с притворным удивлением: Что это, папенька, ваша милость поэтом сделалась?; с каким удовольствием писал бы я стихи, будь у меня знания и таланты, но записываю я на этих листах одни только имена и имена, кто будет против губернатора Урсуа и кто будет с ним в тот неминуемый час, когда станут предавать его смерти, не убив его, никогда не исполнить нам предначертания судьбы (которое заключается – слава богу! – не в том, чтобы состариться или умереть в погоне за вымышленным Эльдорадо, а в том, чтобы завоевать и получить чудесную страну по имени Перу, которая значится на всех картах).

Первым в моем списке: отважнейший капитан, мадридец Хуан де Варгас, заместитель губернатора, лучший и ближайший друг дона Педро де Урсуа; убить. Вторым: не менее храбрый офицер и преданный любимчик Гарсиа де Арсе, открывший остров, без промаха бьющий стрелок; убить. Третьим: сержант от кавалерии и кузнец Хуан Васкес де СЛагун, верный и любящий друг губернатора Урсуа; убить. Четвертым: летописец и писарь Педрариас де Альместо, образованный и приятный дворянин, но и по‑собачьи предан губернатору; убить, хотя я истинно об этом сожалею. Пятым: его преподобие монсеньор Алонсо де Энао, викарий нашей флотилии и будущий епископ Омагуаса; убить, к вящей для меня радости. Шестым и седьмым: командор Хуан Нуньес де Гевара и капитан Санчо Писарро, неисправимые холуи короля Филиппа, рано или поздно их все равно придется убивать. (На пергаменте, где я веду записи, отмечая усопших, я заблаговременно поставлю кресты против каждого из этих имен, чтобы заготовить немного горькой скорби на тот момент, когда придет их смерть.)

Вам же, мои пламенные соратники по заговору, уготована счастливая жизнь и вечная слава. Ты, капитан Алонсо де Ла Бандера, кого пустобрехи незаслуженно (ибо никто не имеет права пятнать сомнением и тем более вовсе отрицать твои блистательные мужские достоинства) называют Бахвалом, ты, чья душа преисполнена гордыни и честолюбия, а сердце – безудержной любви к донье Инес де Атьенса, которой ты ни на секунду не можешь скрыть; ты, Хуан Алонсо де Ла Бандера, отвратительный и самый необходимый товарищ, завтра будешь со мною в великом испытании, вместе со мною предашь смерти тирана Педро де Урсуа. И ты, капитан Лоренсо Сальдуендо, который менее года назад прибыл в Куско созывать добровольцев в войско твоего генерала и земляка Педро де Урсуа, но колдовские чары доньи Инес де Атьенса исказили твои намерения и подорвали верность, ты тоже по доброй воле пойдешь с нами убивать ненавистного тебе твоего покровителя Педро де Урсуа, как бы пошел ты с нами убивать родную мать, если бы означенная сеньора встала между пьянящим телом доньи Инес и твоей жаждой обладать им. И ты, разъяренный алькальд Алонсо де Монтойя, плывущий с нами в кандалах и позорном хомуте, ты, который тысячу раз громко заявлял о желании вернуться со своими сторонниками в Санта‑Крус‑де‑Капоковар, который страдал от бесчестья, сидя на веслах у шлюхи, ты, подстрекаемый праведной яростью мщения, будешь самым решительным в ту ночь, когда придет пора вершить правосудие над тираном.

Дон Педро де Урсуа в одиночестве грустно прохаживается по двору своей хижины, донья Инес поджидает его на ложе любви, чары прекрасной метиски увели его от его солдат, такое пренебрежение солдатами уведет его из этого мира. Командор Хуан Нуньес де Гевара спит, но не дремлет, старость и вредоносные лихорадки рождают в его мозгу мрачные видения, как‑то ночью из темноты ему явился призрак, который кричал: «Педро де Урсуа, губернатор Омагуаса и Эльдорадо, да простит тебя бог!», а в другую ночь он видел четырех духов в белых одеяниях, под самую что ни на есть печальную музыку шли они по улицам с носилками, на которых вытянулось хладное и отвердевшее тело, без сомнения, Педро де Урсуа; командор доверился мне, осторожно поведал о своих видениях, и я тут же рассказал об этом всем, кому мог, дабы все мы в лагере привыкли к мысли о грядущей смерти губернатора. Между тем отец Энао лишает святых даров всех, кто отказывается передать в руки высшего командования орудия труда или принадлежащих им животных; ваше преподобие почем зря карает, отказывая в причастии, и не дает себе труда подумать, что означают для христианина неотпущенные грехи, ваше преподобие не дало причаститься Алонсо де Вильене, столь верующему в святое таинство, канарцу Хуану Варгасу, который каждый день читает все положенные молитвы, всего лишь за то, что они не захотели отдать своих лошадей; Алонсо де Вильена и канарец Хуан Варгас, отлученные вашим преподобием, не раздумывая долго, присоединились к нашему заговору.

Для победы и окончательного торжества нашего дела нам не хватает вождя, чей авторитет смелого и энергичного руководителя укрепил бы дух наших людей после смерти Урсуа. Такой фигурой не могут стать ни Ла Бандера, ни Сальдуендо, оба они из вассалов, вершина их честолюбивых помыслов – побаловаться почку с доньей Инес, никогда им не было дела до того, что о них скажет история. Алонсо де Монтойя тоже не годится, им движет одно яростное желание увидеть, как потечет кровь его врага. Ну, л дон Фернандо де Гусман? Ла Бандера и Сальдуендо с беспокойством возражают мне, считая такое невероятным; Дон Фернандо де Гусман – настоящий друг губернатора, в Санта‑Крус‑де‑Капоковаре они были неразлучны, спали в одной постели, хотя у каждого была своя собственная, приезд доньи Инес разрушил их братство, я полагаю, что дон Фернандо глубоко переживает свое отдаление, присутствие доньи Инес ему как по сердцу ножом, да простит меня бог.

Дон Фернандо де Гусман – не примитивный искатель золота и потаскушек, как остальные, я знаю его еще по нашим беседам в Куско и убежден, что в глубинах его сердца таятся мечты о славе и власти, отец его был рехидором муниципалитета в Кадисе, у дона Фернандо де Гусмана манеры образованного и благородного кавалера, а если он не удался ростом и редковата его рыжая борода, значит ли это, что он человек неисправимо верный?; может, он и таков, друзья мои, но надо рискнуть, поговорите с ним, ваша милость Лопе де Агирре, вы слывете красноречивым.

Я совершенно убежден, что ваша милость, сеньор мой дон Фернандо де Гусман, благородный дворянин из Севильи, – самый храбрый и прекрасный наружностью из всех, кого я видел, это говорю вам я, Лопе де Агирре, не склонный к лести и славословию. Ваша милость обещала мне держать в секрете все, что я скажу, и я соответственно этому обещанию постараюсь, выражаться ясно и откровенно, ибо иной язык вашей милости не по нраву. Всем известно, что благородное сердце вашей милости скорбит скорбями и несчастьями ближнего, тем более когда этот ближний – наш товарищ по боям и походам. Ваша милость никогда не оставляла в забвении того, что больные нуждаются в лечении, а страждущие – в утешении. Противу желания вынуждены мы признать, что наш губернатор дон Педро де Урсуа, в начале похода обнаруживший свои таланты великодушного и великолепного военачальника в отношении своих солдат и слуг, переменился, переменился в тот злосчастный миг, когда в нашем лагере появилась прекрасная дама, которая подточила рассудок нашего влюбчивого губернатора и заставила его позабыть о существах, так ему преданных и так его любивших. Все заботы, все сладкие слова у. него ныне для одной доньи Инес де Атьенса, с ней он спит ночью, с ней запирается днем, все свои силы и достоинства тратит он в ненасытном лоне доньи Инес. В каждой хижине этого селения говорят и шепчутся о том, что безрассудство нашего губернатора губит нас безвозвратно, никогда не найти нам и следов сказочного Эльдорадо, поиски которого стоили жизни сотням бесстрашных испанцев; славы и могущества достигнем мы, лишь возвратившись в Перу, воодушевленные бесповоротным решением восстановить утраченную справедливость и освободить от злодеев нашу чудесную отчизну. Вашей милости, сеньор мой дон Фернандо де Гусман, предначертано свершить славные деяния, в очах вашей милости светится знамение грядущего величия. Верно, что губернатор Педро де Урсуа назначил вашу милость генерал‑лейтенантом, но так же верно и то, что над вашей милостью он поставил Хуана де Варгаса, который стоит много меньше, и над всеми нами, на алтарь, вознес он женщину, которая смущает его чувства и которая станет роковой звездой его погибели. Только отвага и бесстрашие вашей милости, которая станет главою и предводителем этого неустрашимого войска мараньонцев, смогут вернуть веру нам, ее утратившим. Итак, одна лишь дерзновенная рука вашей милости, сеньор мой дон Фернандо де Гусман, способна привести эту гибнущую затею к славному концу.

 

(Походный шатер дона Фернандо де Гусмана в поселении Мокомоко. В центре – грубый стол, вокруг него – скамьи, сколоченные из бревен и струганых досок. В углу – разноцветный гамак, в котором сидит дон Фернандо де Гусман. Вокруг него собрались заговорщики. Лоренсо Сальдуендо, Хуан Алонсо де Ла Бандера и Алонсо де Монтойя стоят совсем близко к гамаку. Мулат Педро Миранда, Диего де Торрес, Алонсо де Вильена, канарец Хуан Варгас, Мигель Серрано де Касерес и Кристобаль Эрнандес сидят по скамьям. Лопе де Агирре и Мартин Перес де Саррондо не отходят от двери.)

ФЕРНАНДО ДЕ ГУСМАН (метису Фелипе Лопесу, своему слуге, который позавчера был сурово наказан губернатором Урсуа за незначительный проступок.) Сходи к губернатору, скажи, что от меня, попроси немного растительного масла, а сам осторожно рассмотри, что он делает, кто с ним и какое у них оружие.

(Метис Фелипе Лопес выходит.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Самый подходящий момент, чтобы довести до конца начатое дело. Педро де Урсуа отослал из лагеря семьдесят человек под командой Санчо Писарро разведать дороги в глубь страны. С возвращением Санчо Писарро наши враги станут многочисленнее и нам придется вести бой куда как неравный.

МИГЕЛЬ СЕРРАНО ДЕ КАСЕРЕС. Я в сомнении, господа. Какие шаги мы предпримем после того, как возьмем в руки власть и командование походом?

АЛОНСО ДЕ МОНТОЙЯ. Некогда нам разрешать ваши сомнения, друг. Надобно действовать, и без промедления. Оставьте, ваша милость, все вопросы и недоумения на потом, когда губернатор будет убит.

ФЕРНАНДО ДЕ ГУСМАН. Убит? Разве обязательно губернатора убивать? Не кажется вам, что более по‑христиански было бы не убивать его, а заковать в кандалы и взять с собою?

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Все равно что тащить на своем горбу свидетельство собственной измены. Зачем возить за собой пленника, коего обиды постоянно станут понуждать вернуть свои права. Я полагаю, куда более по‑христиански оставить его здесь в индейском поселении, без защиты, зато в сладких объятиях его доньи Инес.

ХУАН АЛОНСО ДЕ ЛА БАНДЕРА. Ни за что! Его надо убить!

ЛОРЕНСО САЛЬДУЕНДО. Я – за! Убить, иного не дано.

ФЕРНАНДО ДЕ ГУСМАН. Святой боже! Придется убить.

АЛОНСО ДЕ МОНТОЙЯ. Надо убить, и я добровольно вызываюсь вонзить в него оружие. На моих щиколотках еще живы укусы его кандалов, а шея еще ноет от бесчестья ошейника.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Мы обязаны его убить и свершить те славные деяния, выполнением коих он пренебрег.

МУЛАТ ПЕДРО МИРАНДА. Смерть бесстыдному губернатору, тирану, бесчестному, гнусному сукину сыну!

(Входит метис Фелипе Лопес.)

ФЕЛИПЕ ЛОПЕС. Я застал губернатора лежащим в гамаке, босым, приготовившимся ко сну, он уже вернулся из хижины доньи Инес. При нем были только бакалавр Педрариас де Альместо, с которым он беседовал, и два пажа. Один из них, по имени Лира, дал мне масла и проводил меня до двери.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Да здравствует наш вождь дон Фернандо де Гусман!

ФЕРНАНДО ДЕ ГУСМАН (быстро поднимаясь из гамака). Я буду вашим вождем. Пошли!

АЛОНСО ДЕ МОНТОЙЯ (вынимая шпагу). Пошли!

(Все выходят.)

(Улица в том же селении Мокомоко. Издалека доносятся диковинные шумы селъвы, словно взбесившиеся музыканты наяривают кто во что горазд, извлекая из своих инструментов бессмысленную, мрачную мелодию. В один звуковой поток сливаются: завывание ветра, далекие раскаты грома, треск сухих ветвей под чьей‑то поступью, страшный шум падающих огромных деревьев, неумолчный рокот большой реки, шум воды, срывающейся с высоты в узкую пропасть, басовитое кваканье гигантских жаб, пение и свист сотен различных птиц, скандальный ор попугаев, верещание обезьян, умоляющее, как у нищих, и заунывное, как у плакальщиц, вопль тапира, издыхающего в когтях у пумы, рев возбужденных кайманов, призыв священных рожков, которые индейцы изготовляют из тыквы и используют как военный сигнал, густой треск и дробь барабанов, слышные на расстоянии многих лиг. Рабы Хуан Примеро и Эрнандо Мандинга выныривают из темноты, в руках у Хуана Примеро светильник.)

ХУАН ПРИМЕРО (раб Хуана алонсо де Ла Бандеры). Говорю тебе еще раз, губернатора собираются убить. Хуан Примеро слышал, как его хозяин беседовал с мулатом Педро Мирандой.

ЭРНАНДО МАНДИНГА (раб губернатора Урсуа). Tы ничего не знаешь. Мы, черные рабы, никогда ничего не знаем.

ХУАН ПРИМЕРО. Испанцы ненавидят один другого, точно кровожадные звери, командиры собираются убить губернатора, Хуан Примеро не хочет видеть, как льется человеческая кровь, Хуан Примеро добрый негр и хороший христианин, Хуан Примеро ходил предупредить губернатора, что творится, Хуан Примеро не нашел губернатора в его шатре.

ЭРНАНДО МАНДИНГА. Он забавлялся с доньей Инес у нее в хижине, только мы, черные рабы, никогда ничего не знаем.

ХУАН ПРИМЕРО. Губернатора не было в его шатре, Хуан Примеро долго стучался, пажи не решились впустить его, беги скорей, скажи им, он твой хозяин, и его хотят убить сегодня ночью.

ЭРНАНДО МАНДИНГА. Заткнись, врун черномазый!

(Из глубины улицы доносятся шаги приближающихся заговорщиков.

Двенадцать заговорщиков идут строем, впереди – алонсо де Монтойя и Хуан алонсо де Ла Бандера. Лопе де Агирре при всем оружии и с обнаженной шпагой ковыляет сзади.)

ХУАН ПРИМЕРО (выходя из укрытия). Господи боже, пресвятая богородица! Они идут убивать губернатора, Хуан Примеро знает!

ЭРНАНДО МАНДИНГА. Заткнись, дерьмо черномазое! Мы, черные рабы, никогда ничего не знаем!

(В шатре губернатора Урсуа. На столе остатки недоеденного ужина. Губернатор босой и без оружия лежит в гамаке, закинув руки за голову.

Педрариас де Альместо, прохаживаясь, беседует с ним.)

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. Ваше превосходительство отказывается видеть столь явную опасность, великодушное сердце мешает вашему превосходительству ее узреть. Но я еще раз обращаю внимание вашего превосходительства на то, что дерзость солдат – вернейший признак зреющего мятежа.

ПЕДРО ДЕ УРСУА. Вы повторяете слухи, о коих писали мне в своих письмах вице‑король маркиз де Каньете и капитан Педро де Аньяско: страшные истории про бессовестных авантюристов, которые будто бы вышли в поход не завоевывать земли, но с бесчестным намерением взбунтоваться против короля Испании. Бог свидетель, никогда не верил я этому!

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. А в письмах, что получила ваша милость, названы имена непокорных?

ПЕДРО ДЕ УРСУА. Правда, названы: Хуан алонсо де Ла Бандера, Лоренсо Сальдуендо, Мартин де Гусман и Лопе де Агирре первыми в этом списке. Меня настоятельно просили изгнать их из войска.

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. И вы изгнали одного Мартина де Гусмана.

ПЕДРО ДЕ УРСУА. Его я тоже не изгонял, друг мой. Он ушел по собственной воле, испугавшись знамения, предвещавшего ему смерть, но оставил мне своего племянника дона Фернандо, который у меня генерал‑лейтенант и самый верный товарищ.

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. Ваше превосходительство сверх меры доверяется его отваге и удачливости. Клянусь богом, мне не по сердцу призывать к жестокости, но в подобных обстоятельствах благоразумнее всего было бы отрубить четыре чужие головы во имя спасения собственной.

ПЕДРО ДЕ УРСУА. Вы слишком осторожны, мой добрый Педрариас. Бунт, коего вы боитесь, не пойдет дальше нытья и бахвальства. Сегодня начинается год, каковой с божьей помощью станет самым счастливым и славным в моей жизни.

(В дверь громко стучат.)

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО. Кто там?

(Дверь от толчка распахивается. Входит Хуан Алонсо де Ла Бандера с обнаженной шпагой в руке, за ним – Алонсо де Монтойя и остальные заговорщики.)

ПЕДРО ДЕ УРСУА. Что вам надобно, друзья? Добро пожаловать, однако уже полночь, неподходящее время для посещений и праздных бесед. Видно, важное дело привело вас ко мне в столь поздний час.

ХУАН АЛОНСО ДЕ ЛА БАНДЕРА. Сию минуту узнаете. (Хуан Алонсо де ла Бандера, держа шпагу обеими руками, делает выпад и пронзает губернатора насквозь.)

ПЕДРАРИАС ДЕ АЛЬМЕСТО (хочет обнажить свою шпагу). Сеньоры, измена?

(Канарец Хуан Варгас и еще трое заговорщиков бросаются на Педрариаса де Альместо и хотят связать его.)

ФЕРНАНДО ДЕ ГУСМАН. Не убивайте его, Педрариаса не убивайте.

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Бегите, Педрариас, торопитесь, если хотите остаться в живых.

(Педрариас де Альместо убегает. Алонсо де Монтойя вонзает свой кинжал в грудь губернатора. Фернандо де Гусман и Мартин Перес де Саррондо каждый своим оружием наносят губернатору раны.)

ПЕДРО ДЕ УРСУА. И ты, Фернандо, брат мой?

(Фернандо де Гусман, не отвечая, наносит ему удар.)

ПЕДРО ДЕ УРСУА. И ты, Мартин Саррондо, мой земляк?

МАРТИН ПЕРЕС ДЕ САРРОНДО (вонзая шпагу ему в живот). Ты не баск, ты француз.

ПЕДРО ДЕ УРСУА (в агонии). Исповедаться! Дайте исповедаться!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Ошибаетесь, если думаете, что отец Портильо, даже не будь он при смерти, пришел бы вас исповедовать. Он не забыл четырех тысяч песо, которые вы у него украли, не забыл, на какие пытки вы обрекли его, насильно притащив умирать сюда, в мрачную сельву. Он бы отказал вам в исповеди, генерал Урсуа.

ПЕДРО ДЕ УРСУА. Господи, смилуйся надо мной в милосердии своем! Miserere mei…[26]

(Умирает.)

ЛОРЕНСО САЛЬДУЕНДО (выкрикивает). Тиран умер, да здравствует король!

ХУАН АЛОНСО ДЕ ЛА БАНДЕРА. Да здравствует король дон Филипп, наш господин! ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Да здравствует свобода!

(Бунтовщики идут по улице к хижине, где живет Хуан де Варгас, заместитель губернатора. Хуан де Варгас выходит им навстречу. На нем эскаупиль, подобие лат из ваты, в руках у него круглый щит и жезл – королевские символы правосудия.)

ХУАН ДЕ ВАРГАС. Что происходит, сеньоры? Какова причина этого шума и беспорядка?

ЛОРЕНСО САЛЬДУЕНДО. Да здравствует король, тиран умер! ХУАН ДЕ ВАРГАС. Бессовестные злодеи, грязные негодяи, изменники, дьявол вас попутал!

ХУАН АЛОНСО ДЕ ЛА БАНДЕРА. Настал и твой последний час, гнусный сводник, сын грязной потаскухи! ХУАН ДЕ ВАРГАС. Опомнитесь, мерзавцы, злодеи, сукины дети без стыда и совести!

(Несколько заговорщиков вяжут Хуана де Варгаса, отнимают у него жезл, разоружают. Мартин Перес де Саррондо вонзает ему в грудь шпагу с такой силой, что она проходит насквозь и острием ранит канарца Хуана Варгаса, который стоял за спиной у пленника, заломив ему руки назад. Оба падают на землю. Шпаги и кинжалы заговорщиков с яростью пронзают тело заместителя губернатора.)

ХУАН ДЕ ВАРГАС. Предатели, предатели! Святой боже, я умираю!

(Умирает.)

ФЕРНАНДО ДЕ ГУСМАН. Да здравствует король, тираны мертвы!

ВСЕ, КРОМЕ ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Да здравствует король!

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Да здравствует наш губернатор дон Фернандо де Гусман! Да здравствует его начальник штаба Лопе де Агирре! Да здравствуют солдаты, непобедимые мараньонцы! (Солдаты в страхе и удивлении выглядывают из дверей хижин. Некоторые с перепугу бегут в селъву, другие запирают покрепче двери. Бунтовщики выстраиваются посреди центральной площади селения, ряды их растут, одни присоединяются по доброй воле, других загоняют угрозами и тычками. Антон Лъамосо и Педро де Мунгиа, тотчас же примкнувшие к мятежникам, рьяно, как никто, привлекают сторонников и уговаривают колеблющихся.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ (рабам). Несите вино, отпразднуем нашу победу! Церковное или какое угодно, живо!

(Черные рабы уходят и через некоторое время возвращаются с двумя большими кувшинами вина. Между тем народ прибывает. Из хижины выходит отец Энао и благословляет дона Фернандо де Гусмана. Антон Аьамосо, Педро де Мунгиа и Кристобаль Эрнандес обносят всех вином, разливая его по глиняным чашам и мискам из сушеных тыкв. Лопе де Агирре взбирается на скамью.)

ЛОПЕ ДЕ АГИРРЕ. Солдаты, мои мараньонцы! Тиран Педро де Урсуа и его приспешник Хуан де Варгас преданы смерти не по злобе, не из зависти к их положению и не затем, чтобы воспользоваться их имуществом. Мы вершили правосудие, лишив их власти и умертвив, ибо принесение в жертву двух этих ничтожных жизней означает спасение двух сотен драгоценных жизней, которые попусту растрачиваются в этом походе, а также свободу тысяч человеческих существ, кои в Перу страдают от бесчинств королевских наместников, от алчности чиновников, от несправедливости судей. Эти наместники и судьи, которых поглотит геенна огненная и сатана будет поджаривать на угольях, послали нас завоевывать Омагуас, которого нет и никогда не было, послали, чтобы избавиться от нашего непокорства, чтобы погубить нас всех в этой жестокой, злокозненной реке. Мы же, мои мараньонцы, сменим поражение филистимлян на победу римлян, сменим нашу бесплодную погоню за пустыми химерами на завоевание истинной и на самом деле существующей отчизны. Мы не мучаемся и не терзаемся, смерть Педро де Урсуа была необходимой, кровь его не пятнает нашей совести, напротив, осеняет нас подобно знамени. Мы назвали нашим губернатором и главою дона Фернандо де Гусмана, благородного рыцаря, решившегося возглавить наш поход, цель которого – победное возвращение в Перу. У нас нет ничего общего с теми последователями Гонсало Писарро, которые при первых же неприятностях норовили перейти на сторону короля, или с теми вероломными лжемятежниками, которые бросили Эрнандеса Хирона во власти его палачей. Мы – неукротимые мараньонцы, тигры‑освободители, каких не видел свет. Мы клянемся, что ни один из нас не запятнает своего имени, не променяет своего знамени на знамя противника, ни один из нас не попросит милости у врага даже в предсмертной агонии, клянемся, что наши сердца не узнают покоя, пока мы не выполним своего назначения мстителей Нового Света. Мы – меч святого Михаила‑архангела, мы – гнев божий, мы – семь бичей правосудия, мы – одержимые мараньонцы, коих господь наш бог хранит, наставляет и стремит к победе.

 

(В шатре губернатора Урсуа. На средине залитый кровью труп губернатора. Черные рабы Хуан Примеро и Эрнандо Мандинга входят, волоча труп Хуана де Варгаса, кладут его рядом с телом Педро де Урсуа и выходят. В противоположную дверь входит Инес де Атъенса с дуэньей и двумя рабынями. Инес де Атъенса падает на колени подле тела Педро де Урсуа, нежным движением закрывает ему глаза, плачет.)

СОЛДАТЫ (стоя в дверях). Шлюха, тысячу раз шлюха! Ведьма, тысячу раз ведьма! Ты была ему разорением и погибелью при жизни, и в смерти ты оплакиваешь его лицемерно.

(Инес де Атьенса плачет, не слыша их. Кладет руки на грудь Педро де Урсуа, внимательно смотрит на свои пальцы, испачканные кровью.) СОЛДАТЫ.

Мерзкая, злобная шлюха! Отвратительнейшая и бесстыднейшая из шлюх! Ты, ты одна повинна в этой крови, что теперь приводит тебя в отчаяние.

(Инес де Атьенса запечатлевает долгий поцелуй на лбу покойного. Ее черные распущенные волосы скрывают его лицо.)

СОЛДАТЫ. Шлюха, тысячу раз шлюха! Ведьма, тысячу раз ведьма!

(Входит Хуан Алонсо де Ла Бандера, гонит солдат вон, подходит к Инес де Атьенса.)

ХУАН АЛОНСО ДЕ ЛА БАНДЕРА. Чту вашу скорбь, сеньора, и страшусь за ваше будущее. Вы нуждаетесь в защите и покровительстве, и я пришел смиренно предложить их вам.

(Инес де Атьенса продолжает плакать, не обращая внимания на слова Хуана Алонсо де Ла Бандеры.)

Говорю вам, вы нуждаетесь в покровительстве, сеньора. Вы остались беззащитной в этой сельве, в руках у двух сотен взбесившихся мужчин, половина из которых ненавидят вас смертельной ненавистью, а другая, глядя на вас, испытывает животное желание. Я назначен заместителем губернатора, и первое, что сделал на этом посту, – пришел припасть к вашим стопам.

(Инес де Атъенса содрогается над трупом в рыданиях.) Просите, что вам угодно, сеньора, я сделаю невозможное, дабы исполнить ваше пожелание. (Инес де Атъенса в первый раз поднимает глаза на Хуана Алонсо де Ла Бандеру.)

ИНЕС ДЕ АТЬЕНСА. Единственное мое желание и просьба – позвольте мне похоронить покойного.

ХУАН АЛОНСО ДЕ ЛА БАНДЕРА. Вы похороните его, сеньора, вы похороните его, даю вам слово. Вы похороните его в сельве, и отец Энао прочитает над ним молитву, и христианский крест будет стоять над его могилой. Обещаю вам. (Уходит.) ИНЕС ДЕ АТЬЕНСА. Педро де Урсуа, несчастный возлюбленный мой, клянусь тебе твоим богом, и богами моей матери… (Рыдания мешают ей закончить.)

 

(Занимается день. Инес де Атъенса молча плачет, обнимая труп Педро де Урсуа. Медленно нарастает и крепнет неясная музыка селъвы: дикие звуки, похожие на угрюмое ворчание органа, жужжание хриплых цимбал, пасторальный говор дудочек и свирелей, пронзительный вопль флейт и рожков, торопливая дрожь цыганских бубнов и карибских марак, угрожающее завывание адского хора, нестройные звуки взбесившегося духового оркестра, прибой звенящего утра.)

Тиран умер, и справедливо было приступить к раздаче должностей тем, кто предавал его смерти. Дон Фернандо де Гусман уже провозглашен генералом и предводителем нашего похода, как было назначено заговорщиками. Лопе де Агирре сам превратился из поручика по делам усопших в начальника штаба, хвала богу, ибо, не будь я с тобой рядом, никогда бы ты ничего не добился, кроме собственной погибели, спесивый и непредусмотрительный дон Фернандо. Начальником стражи отныне будет дон Хуан Алонсо де Ла Бандера в награду за ту ярость, с какой он вонзил свою шпагу в грудь губернатора. Алонсо де Монтойя будет начальником кавалерии, Лоренсо Сальдуендо, Кристобаль Эрнандес и Мигель Серрано де Касерес будут командовать пехотой, Алонсо де Вильена будет генерал‑лейтенантом, мулат Педро де Миранда главным альгвасилом, а Педро Эрнандес главным казначеем, и таким образом каждый из нас, мятежников, пришедших в шатер Педро де Урсуа предать его смерти, оказался при должности, кроме канарца Хуана Варгаса, который в суматохе был тяжело ранен и теперь лежит в гамаке, поправляется. Что касается тебя, Мартин Перес де Саррондо, тоже не получившего вознаграждения, но самого верного и многообещающего моего мараньонца, то прошу, потерпи немного, и должностей этих у тебя будет сколько угодно. – Главное для нашего дела, мой славный генерал дон Фернандо, постараться, чтобы все участники нашего похода чувствовали удовлетворение от того, что тиран предан смерти, а кровь, пролитая вчера, так обильно оросила все наше маленькое войско, чтобы ни у кого не возникло ни желания, ни возможности смыть ее с себя. Сделаем же участниками этого славного подвига, убиения губернатора, всех, кто сокрушается, что не внес своей лепты в это дело. Распределим же власть и командные посты среди большого числа солдат, если нужно, придумаем новые должности, а те, кто не захочет разделить с нами честь и славу нашего мятежа, выкажет замешательство или станет ломаться пред лицом нашей щедрости, те роют себе могилу рядом с Педро де Урсуа.

– Давайте сделаем пехотным командиром и старого Хуана Нуньеса де Гевару, его седины внушают уважение, а его видения в точности предсказали насильственный конец губернатора, сделаем командиром и Педро Антонио Галеаса, человека, охочего до всяких авантюр и открытий. Сделаем капитан‑интендантом Алонсо Энрике де Орельяну и морским капитаном лоцмана Себастьяна Гомеса, а адмиралом Мигеля Бонадо. Главным альгвасилом нашего войска сделаем Диего де Балькасара, который, говорят, отдал свое состояние на поддержание нашего дела, и к тому же, говорят, вице‑король Уртадо де Мендоса оказывал ему честь – играл с ним с карты.

Все приняли назначения с великой осторожностью и смирением, кроме упомянутого Диего де Балькасара, который на церемонии вручения жезла высшего правосудия сказал во всеуслышание: «Принимаю жезл во имя короля Филиппа, нашего государя, и никого иного», другими словами, сие означало, что он имеет совершенно определенное намерение перейти на сторону Короля, как только завидит такую возможность, если, конечно, я, Лопе де Агирре, не окажусь поблизости и не помешаю ему.

Через два дня в лагерь возвратился Санчо Писарро, который по указанию губернатора Урсуа уходил с семью десятками стрелков на поиски дорог и продовольствия. Мы боялись, как бы он не затеял против нас войну в этой дикой сельве, и тогда дьявол прибрал бы и нас и их. Но Санчо Писарро повел себя весьма проницательно и осторожно, выслушал о событиях, происшедших в лагере, безо всякого изумления или, во всяком случае, никак не проявил его. Санчо Писарро с удовлетворением принял предложенную ему должность старшего сержанта, поблагодарил нас смиренно и скромно, чтоб тебе было пусто! не верю я твоим словам, Санчо Писарро, ты самый опасный и хитрый из вассалов короля Филиппа, участвующих в этом походе, это говорю я, Лопе де Агирре, а я чую своих врагов, как бы они ни прятались, и никогда не ошибаюсь.

 

И тотчас же в лагере начала прорастать ядовитая трава, которая всегда была позором и погибелью всех перуанских мятежей. Мы совершили преступление против королевской власти, мы предали смерти губернатора и представителя короля, которого нам поставил сам король, и теперь нас одолевает безрассудное желание получить от короля прощение, от короля, который безо всякого отрубит нам головы, как только эти головы окажутся в его королевской власти. Вот он, пожалуйста, дон Фернандо де Гусман, главный вождь нашего бесстыдства, вот он, дон Хуан Алонсо де Ла Бандера, и дон Алонсо де Монтойя, ожесточеннее всех стиравшие с лица земли губернатора и собственными руками вонзившие в него шпаги, все они теперь ищут извиняющих обстоятельств, чтобы король простил их за преступление, которому, слава богу, нет прощения. Наш генерал‑лейтенант, наш начальник стражи, наш начальник кавалерии бегают, мечутся, подыскивают слова для покаянного письма, которое собираются составлять, они благосклонно приняли бакалавра Педрариаса де Альместо, который возвратился в лагерь, предпочтя оказаться за решеткой, нежели умереть от голода в сельве; Педрариас де Альместо начинает переписывать своим красивым писарским почерком дурацкую грамоту такого смысла: «Составлено в селении Мокомоко провинции Мачифаро второго дня января месяца одна тысяча пятьсот семьдесят первого года в присутствии писца и свидетелей…» Остальной документ – неудачная попытка раболепного раскаяния: мы убили губернатора только за то, что он проявлял леность и небрежение на службе Вашего Королевского Величества, за то, что не открывал земель, обещанных именем Вашего Королевского Величества, смерть губернатора была необходимой, чтобы предотвратить бунт отчаявшихся солдат против Вашего Королевского Величества, его смерть послужит приумножению славы и могущества Вашего Королевского Величества, да здравствует святейшая задница Вашего Королевского Величества!

Когда грамота Педрариаса де Альместо была дописана, мы, офицеры и боевые командиры, выстраиваемся, с нетерпением ожидая своей очереди подписать ее. Первым, в соответствии с высшим постом и занимаемой должностью, подписывает наш предводитель генерал дон Фернандо де Гусман, и, честное слово, его витиеватый росчерк не нарушает совершенства писанины Педрариаса. Вторым полагается расписаться мне, начальнику штаба, но я подписываюсь не «Лопе де Агирре, начальник штаба», как все ожидали, а «Лопе де Агирре, изменник», а сам, не мигая, смотрю на Ла Бандеру и Монтойю и громко твердым голосом читаю свою подпись и дополнение к ней, четыре этих слова вызывают глухой ропот сдерживаемых страстей, и я делаю вывод, что настал момент сказать всю правду.

– Какое безумие и глупость, мараньонцы, воображать, будто сообщение, придуманное и состряпанное нами самими, снимет с нас вину за то, что мы убили губернатора короля, у которого имелись подписанные королем полномочия, указы с королевскими печатями и который представлял персону короля! Почему вас смущает, что я, подписываясь, назвал себя изменником, если для короны, которой эта грамота адресована, все мы не кто иные, как изменники и предатели, мы не двенадцать апостолов, которые отделались от тирана с целью послужить королю, а двенадцать иуд, которые предали смерти слугу короля за то, что он мешал нашим честолюбивым помыслам. Все мы дерзкие и отважные изменники и предатели, и никакая покаянная грамота не спасет нас от кровожадного гнева, который короли Испании вынашивают как драгоценное наследие предков. И даже в том невероятном случае, если мы в будущем откроем новые миры и в нашем бедственном положении найдем все‑таки Эльдорадо и Омагуас из чистого золота, если сумеем водрузить над бескрайними землями флаг его величества, даже и тогда нам все равно не уйти от казни, ибо первый же бакалавр, вице‑король, рехидор или монах, который придет из Испании осваивать эти земли, начнет с того, что отрубит нам головы. Нет, командиры и офицеры, наше спасение не в том, чтобы писать униженные письма, которые никого не обманут, а в том, чтобы как можно дороже продать наши мятежные жизни, возвратиться в Перу не за помилованием, которого нам не дождаться, а за друзьями, такими же недовольными, как и мы, за тысячами обиженных, которые никогда не получают должного вознаграждения за свою службу, за тысячами перуанцев, оскорбленных дурным обращением вице‑королей и судейских чиновников. Возвратиться в Перу, соединиться с этими людьми на нашей земле и защищать эту землю от недругов, какими бы могущественными и непобедимыми они ни казались издали, вот что нужно нам всем.

В первый раз говорил я столь дерзко и откровенно, люди затаились в молчании, слышен был только шум реки и сельвы, наконец тишину нарушил генерал‑лейтенант Алонсо де Вильена, чей ум проявился, еще когда отец Энао лишил его причастия. Он сказал так:

– Я согласен полностью и подтверждаю все, что сказал наш начальник штаба Лопе де Агирре, ибо поступить иначе означало бы по доброй воле, как бессловесные ягнята, отправиться на бойню вице‑короля.

Но был один, который не согласился с моим мнением, он вскочил, словно его ударили, словечко «изменник» ужалило его, как оса в затылок. Благородный и щепетильный в вопросах чести дворянин Хуан Алонсо де Ла Бандера, третий по важности человек в нашем лагере и начальник стражи, коего некоторые солдаты не совсем точно называют Бахвалом, заговорил так:

– Я полон негодования и возражаю против слова «изменник», которым начальник штаба Лопе де Агирре со странной легкостью нарек всех нас. Я настаиваю, что предание смерти Педро де Урсуа и его заместителя Хуана де Варгаса не было изменой королю, но актом верности ему, поскольку оба эти представителя власти проявляли небрежение в выполнении миссии, порученной им государем Испании и состоявшей в том, чтобы открывать и завоевывать земли, а вовсе не в том, чтобы пускать по ветру средства, которые вице‑король маркиз де Каньете передал им для удовлетворения наших насущных нужд. Я утверждаю, что никогда в жизни не совершал предательства, и не потерплю, чтобы кто бы то ни было возводил на меня столь гнусную напраслину. Пусть кто‑нибудь скажет, что я предатель, и я, не сходя с этого места, отвечу, что он лжец, и стану драться с ним насмерть.

Эту угрозу Бахвал произнес, не взглянув на меня, вцепившись в рукоятку шпаги, которой он смертельно ранил Педро де Урсуа, он был похож на святого Георгия, до крайности возмущенного и воинственного. Я поспешил обнажить свою шпагу, и тотчас же это самое проделали стоящие рядом со мной Мартин Перес де Саррондо и Педро де Мунгиа, не говоря уж об Антоне Льамосо, острие его шпаги оказалось в двух пальцах от ребер моего недруга. Пришлось вмешаться свежеиспеченному губернатору дону Фернандо де Гусману, к счастью для нас обоих, к счастью для всех нас, потому что и у Ла Бандеры хватало сторонников среди командиров, так что этот спор, без сомнения, вполне мог превратиться в преждевременное смертоубийство.

– Возьмите себя в руки, друзья мои, – сказал дон Фернандо, вставая между Ла Бандерой и мной. – У нас с вами одна на всех судьба и одни опасности, в недобрый час стали бы мы подвергать риску свои жизни, ссориться между собой.

Подобные же примиряющие доводы высказали Лоренсо Сальдуендо и Кристобаль Эрнандес, при этом они так настаивали и убеждали, что я в конце концов спрятал свою шпагу в ножны, а Ла Бандера своей так и не вытаскивал. Совсем другим тоном, не то что раньше, Ла Бандера сказал:

– Пусть ваши милости делают, как считают нужным, я поступлю, как все, ибо не боюсь принять смерть от короля ни за то, что мы сделали, ни за то, что сделаем в будущем, добавлю только, что шея моя так же годится для виселицы, как и шея любого из ваших милостей.

На этом собрание разошлось, так и не придав законной силы документу, ибо под злосчастной грамотой свои подписи поставили только двое: Фернандо де Гусман, губернатор, и Лопе де Агирре, изменник.

 

И снова, побросав дома, разбегаются индейцы от оскорблений и бесчинств, которые творят наши солдаты, одна из двух оставшихся у нас плоскодонок тонет перед самым селением Мокомоко. Дон Фернандо де Гусман приказывает тронуться вниз по реке, искать места не столь суровые и заброшенные. На плоскодонке с двадцатью пятью нашими лошадьми плывет адмирал Мигель Бонадо и еще три человека, мы же, все остальные, следуем за ними по берегу диковинной процессией. Слуги‑индейцы погрузили в гамаки и на каноэ женщин и больных, если больной – индеец, он добровольно остается на месте, чтобы умереть спокойно. Иногда нам путь заступают зеленые трясины, зловонные болота, кишащие безобразными жабами, и гнилые грибы, в которых нога увязает по колено. Временами берег суживается, круто обрываясь вниз. Тогда мы углубляемся в заросли и продираемся сквозь непролазный кустарник, по диким скалам, пока снова не выйдем на берег. Впереди солдаты с мачете прорубают нам путь. Неожиданно кроны величавых деревьев над нами смыкаются еще плотнее, и в яркий полдень мы оказываемся в темноте, словно ночью. Индеец, который несет в гамаке мою дочку Эльвиру, – старик неопределенного возраста, одаренный природной мудростью, его рассказы забавляют мою дочку, веселят ее. Индейца зовут Хуан Пискокомайок, так нарекли его в Ламбайеке за то, что он охотился на куропаток и оленей, он довольно свободно говорит на нашем языке, его научил священник, и я не понимаю причин, побудивших его отправиться в этот поход, где все остальные индейцы гораздо невежественнее его. Хуан Пискокомайок различает и знает, как называются тысячи деревьев, растущих в этой сельве, самой бескрайней на свете. Хуан Пискокомайок рассказывает моей дочке Эльвире, что в этих лесах есть огромные муравьи, умирая, они превращаются в растения, чуя смерть, они ползут к вершине дерева, их мертвые тельца начинают сперва дышать как живые лианы, а потом становятся теми волокнистыми шнурами, из которых плетут корзины и которыми связывают стволы деревьев в плоты. А еще, дочка Эльвира, живет в этих чащах темная бабочка, которая впивается своими лапками, словно крючьями, в ствол растения и сидит так, пока эти лапки не превратятся в корни, а крылья в огромные листья, и это уже не бабочка, а ветка или цветок. Дочка моя Эльвира слушает истории Хуана Пискокомайока и восхищается, она верит в них и правильно делает, ибо они куда более истинны, чем истории о сокровищах Омагуаса и Эльдорадо.

Таким образом мы идем два дня и выходим к брошенному индейскому селению, где решаем стать лагерем. Плоскодонка с лошадьми проплыла двадцать лиг, мы по земле, обходя болота, обрывы и кустарник, проделали гораздо больше. У нас умерло два индейца, не от голода, а от усталости, и еще двое отравились, наевшись горькой юкки. Лучшее средство от голода и усталости – воля, не дающая голоду и усталости прикончить тебя, это говорю я, ковыляющий со всем своим оружием на горбу.

От всей флотилии, четыре месяца назад отчалившей с верфей Санта‑Крус‑де‑Капоковара, осталась одна плоскодонка, на которой плывут наши лошади. Не сохранился прежним и боевой дух нашего похода, ибо губернатор Педро де Урсуа уже мертв и похоронен, а мы, мараньонцы, уже знаем, что страна Омагуас – пустая выдумка.

– Избавь нас, господи, от того, чтобы и дальше тащиться убогой толпою за ошметками этой безобразной и дурно построенной плоскодонки, молим тебя, господи, лиши нас последнего судна, просим волю божью принудить нас построить настоящие корабли, здешняя природа великодушно поможет нам, столько тут великолепных деревьев, – говорю я вполголоса.

На рассвете следующего дня плоскодонка с лошадьми и навозом оказалась продырявленной. Мартин Перес де Саррондо, Хуан де Агирре и Хоанес де Итуррага в полночь выполнили задание, пробуравили ее доски острым шилом. Пред лицом этого полезного бедствия я счел необходимым попросить дона Фернандо собрать весь лагерь и позволил себе обратиться к нему со следующими словами:

– Офицеры и солдаты, мои мараньонцы, объявляю вам, что отсюда мы начнем новый поход, у которого не будет иной цели, кроме справедливости и свободы, наречем же это селение селением Бригантин, ибо в нем мы останемся до тех пор, пока не обзаведемся кораблями, способными по морю вынести нас к Перу. Давайте же строить корабли, с которыми мы спасем свою жизнь и завоюем славу. \

Пришлось забить двадцать пять наших лошадей, поскольку в эту часть сельвы не забредают звери, на которых можно охотиться, а в эти воды не заплывает рыба. Оголодавшие солдаты едят отвратительных черных птиц, которые питаются падалью, а называются, как ни смешно, гальинасас.[27] Пользуясь своей властью начальника штаба, я взял в свои руки строительство бригантин, в юности мне не случалось видеть, как строят корабли, поскольку Оньяте не морской порт, однако любой баск мечтает построить хотя бы одно судно, прежде чем умереть. Под начало себе я взял того самого путаника Хуана Корсо, который строил корабли дону Педро де Урсуа в Санта‑Крус‑де‑Капоковаре, слушайте хорошенько, капитан Хуан Корсо, эти корабли не должны растрескаться, как те, первые, эти бригантины должны быть крепкими и прочными и не должны тонуть, я не забавляюсь ни с какой доньей Инес, я знаю одно – следить, чтобы работа кипела, тот, кто будет как следует потеть на верфях, на ужин получит конину, тот, кто будет работать с прохладцей и кое‑как, будет жевать пресные лепешки и тощий портулак, взбодритесь, мараньонцы, дубы и каобы валятся под топорами наших лесорубов, наши пилы и молотки заглушают звенящую сельву, плотники‑негры работают с песнями, индейцы тащат из лесу замечательные кедровые мачты, лошадиные подковы превращаются в гвозди и шурупы, из лошадиных шкур мы делаем кузнечные мехи и навесы, огонь кузницы освещает ночи этого мрачного селения, земля сочится черной патокой, которой наши конопатчики смолят доски, женщины шьют и стряпают для работающих мужчин, ни дождь, ни солнце не прерывают трудов, прямые стволы уже становятся мачтами и траверсами, и вот уже на песчаном берегу поднимается корабельный корпус, взбодритесь, мараньонцы, да здравствует свобода.

 

Тебя Филипп король испанский объявляю моим врагом в пятьдесят раз большим врагом чем мертвый Педро де Урсуа в сто раз большим чем бахвал Хуан Алонсо де Ла Бандера и чем все твои вассалы которые должны умереть дабы мы на их костях построили нашу свободу тебе Филипп говорю и утверждаю что ты король Испании недостоин ни короны ни трона ты король потому лишь что родился сыном августейшего императора Карла и унаследовал от него самую великую империю на свете Филипп чье могущество и слава взросли на голоде и лишениях конкистадоров пришедших в Индийские земли открывать страны тебе в услужение заселять селения тебе на выгоду закабалять индейцев тебе на корысть Филипп внушающий страх и почитаемый государями и епископами взлелеянный в шелках и бархате обученный и наставленный в монастырях и библиотеках ocыпаемый лестью коленопреклоненных маркизов и павших ниц графов Филипп печальный и мрачный плачущий в часовнях и склепах плачущий в одиночку о своем сыне который родился уродом и вырос озлобленным Филипп скрывающий свои страсти под личиной умеренности и осторожности разъедаемый изнутри черным отчаянием Филипп профессор уловок и лжи моя грудь полнится смертельной ненавистью к тебе ибо ты несправедлив к народам которыми дурно правишь и жесток к конкистадорам которые добыли тебе столько сокровищ ты не вознаграждаешь их деяния не сострадаешь их бедам Филипп посылающий в Новый Свет вершить правосудие от своего имени бездушных вице‑королей скаредных судей развратных монахов испанский король пускающий на ветер богатства добытые нами потом и кровью наших солдат бездарный в торговле и в войнах которые приведут к окончательному разору Испанию тебя Филипп могущественного короля я презираю и бросаю тебе вызов отсюда из этого убогого захолустья на реке Амазонке мы двести пятьдесят мараньонцев а ты государь владеющий огромными армиями и флотом монарх имеющий в своем распоряжении пушки и генералов нас всего двести пятьдесят заросших и обовшивевших мараньонцев но если бы кто‑нибудь спросил нас в нашем бедственном положении что мы собираемся делать завтра я без колебаний ответил бы победить испанского короля тебе должен казаться безумием и бредом мой вызов на столь неравный бой тебе неведомо что каждый мараньонец стоит двух сотен обычных солдат тебе неведомо что нашему войску станут прибывать бойцы оружие и корабли на следующий же день после каждой нашей победы тебе неведомо что все мы решили умереть за это дело неведомо что дух наших павших никогда не будет побежден телами живых трусов мы не боимся смерти нас не страшит что клещами или кнутом с нас спустят шкуру что на страшных кострах засмердит паленой человечиной наше мясо что привязанные к коням будут волочиться и подскакивать на камнях наши кости что нас четвертуют что гаррота отсечет нам мозг от шеи и что наши головы покатятся из‑под топора ни дерево на котором нас повесят ни копье которым пронзят наши груди ни кинжал который пробьет нам сердце ни пуля аркебуза которая убьет нас наповал ничто не страшит нас двести пятьдесят мараньонцев которые собираются освободить Перу из твоих королевских когтей героический и славный испанский король которому я твой ничтожный вассал возвещаю победы и удачи в твоих войнах с Европой и молю господа бога чтобы ты уничтожил и победил непогрешимого папу римского самого злонамеренного и дурного из всех правителей молю Пресвятую деву чтобы ты разбил наголову англичан и французов и чтобы потом тебе в знак покаяния не надо было жениться на сварливых королевах или принцессах молю чудотворца святого Себастьяна чтобы ты снова завоевал Германию но не занес бы в Испанию их заразных болезней и безобразных пороков молю апостола святого Иакова чтобы ты полонил всех турок на земле и принудил бы их строить церкви и соборы но также молю и святого Михаила‑архангела чтобы был ты побежден и посрамлен нашими авантюристами‑мараньонцами в наказание за твою несправедливость славный испанский король Ваше католическое и святейшее королевское Величество и быть бы тебе простым негодяем и распутником кабы несчастливая звезда Испании не предначертала тебе стать ее королем.

 

– Педро де Мунгиа, мой верный соратник с того дня, как ты позвал меня в Лос‑Чаркас убивать генерала Педро де Инохосу, товарищ, который вместе со мной страдал от несправедливых притеснений маршала Альварадо, как и я, подневольный солдат и сражениях против мятежного Эрнандеса Хирона, мой близкий друг, с которым мы делили печальное одиночество в Куско, тебе, Педро де Мунгиа, испытываю я необходимость поверить, сколь нолики мои честолюбивые замыслы и каковы на самом деле цели, ибо они заключаются не в том, чтобы завоевать Перу и оставить в неприкосновенности священное иго испанской монархии, но простираются дальше, к тому, чтобы отчленить Перу от Испании и превратить в свободную страну под свободными звездами. А коли мечтаем мы свершить столь великое дело, то непременно следует нам избавиться от всех человеческих слабостей, быть твердыми пред лицом собственных страданий и еще тверже – пред страданиями наших врагов. Всем известно, что я, Лопе де Агирре, глубоко верующий христианин, уважающий и почитающий священные установления нашей святой католической римской матери‑церкви, и тем не менее полагаю, что среди ее предписаний есть одно, кое невозможно выполнять, ежели мы на самом деле собираемся победить испанского короля, и с божьей помощью победим. Я уже говорил тебе и еще раз повторяю, верный мой мараньонец Педро де Мунгиа, что я люблю господа более всего на свете, никогда не поминаю его имени всуе, каждое воскресенье хожу к мессе, хотя служит их бессовестный отец Энао, что почитал я отца своего в Оньяте, хотя проклятый старик был невыносимым, что не влекут меня ни любовные забавы, не прелюбодеяние, ибо плоть моя успокоилась после смерти жены моей Круспы, что в жизни я не украл чужого и не искушался желанием украсть, ибо не деньги и не имущество та мечта, что будоражит мое воображение, я не возвожу ни на кого напраслины, но виню моих врагов, бросая им в лицо горькие истины, не алкаю я ни чужого добра, ни жены ближнего, а жажду я славы, и эта жажда моя не запрещена божественными заповедями. Если ты 'хорошенько сосчитаешь, мой терпеливый друг Педро де Мунгиа, то выйдет, что я набожно почитаю девять из десяти написанных на скрижалях рукой Иеговы заповедей, которые получил Моисей на горе Синае, и только одной я не подчиняюсь, как не подчинился ей сам Моисей, когда истребил врагов народа своего язвами и кораблекрушениями. Попросим же господа, как добрые христиане, брат мой Педро де Мунгиа, чтобы он простил нам забвение этой единственной заповеди, пятой, гласящей: не убий, ибо ежели в том трудном положении, в коем мы теперь находимся, не поспешим мы уничтожать врагов наших, то подвергнем себя риску быть ими уничтоженными.

 

Первым перешел в лучший мир храбрейший капитан Гарсиа де Арсе, преданный любимец покойного губернатора Педро де Урсуа, верный оруженосец в его авантюрах в Панаме и Санта‑Марте, ближайший помощник в деле истребления беглых негров царька Байамо, Гарсиа де Арсе, стрелок изумительной меткости, суровый боец, что уничтожил более сорока индейцев на одном только открытом им островке Амазонки. Гарсиа де Арсе после смерти губернатора загрустил и впал в меланхолию, строго порицал солдат, когда те дурным словом поминали неудачливого вождя, я предупреждаю ваше превосходительство генерала дона Фернандо де Гусмана, что этот Гарсиа де Арсе спит и видит, как бы отомстить за своего покойного покровителя, Гарсиа де Арсе, без сомнения, человек ловкий и решительный, в лагере у него найдутся сторонники, позвольте, ваше превосходительство генерал дон Фернандо де Гусман, чтобы негр Эрнандо Мандинга по моему приказанию придушил его гарротой.

В конце концов дон Фернандо де Гусман склонился к моим доводам. Что касается раба Эрнандо Мандинги, это было единственное, что я взял при разделе имущества генерала Педро де Урсуа, остальные поделили между собой одежду и оружие, Алонсо де Монтойя прибрал шкатулку с драгоценностями, а я предпочел Эрнандо Мандингу, здорового и сметливого негра, которому я посулил свободу после нашей победы. Эрнандо Мандинга и еще несколько рабов набрасываются на Гарсию де Арсе, когда тот выходит из хижины, объявляют ему, что он приговорен к смерти, видавший виды капитан не теряет самообладания, даже почувствовав на шее веревку, твердым голосом просит дать ему исповедаться, я удовлетворяю его просьбу, ибо понимаю, что не поможет ему в ином мире полученное от монаха отпущение, ему, за одну ночь зверски уничтожившему более сорока индейцев.

Вторым сторонником испанского короля, которому выпало умереть в селении Бригантин, был дон Диего де Балькасар, главный судья лагеря, который, принимая жезл и должность, высокомерно и нагло заявил, что принимает их во имя короля Филиппа, и никого более, самое благоразумное было действовать без промедления, пока не заговорила совестливость не обвыкшего еще дона Фернандо, дон Фернандо станет приводить доводы, что Балькасар. был доверенным слугою вице‑короля Уртадо де Мендосы, что Балькасар отдал большую часть своего состояния на снаряжение похода в Омагуас, и кто его знает еще какую чушь. Не посвящая ни во что дона Фернандо, сделали так, что Эрнандо Мандинга и еще один негр пошли к Балькасару, Антон Льамосо следовал за ними с обнаженной шпагой для придания большей торжественности этой казни, услыхав, какая ему выпала участь, Балькасар не повел себя по‑благородному, как Гарсиа де Арсе, но вырвался из рук своих палачей и бросился бежать, громко вопя: Да здравствует король! Да здравствует король! На помощь, ваше превосходительство дон Фернандо, меня хотят убить! Антон Льамосо с неграми гнались за ним среди ночи, насмерть перепуганный беглец свалился с обрыва, он был голым, как его застали в хижине, к тому же Антон Льамосо успел его ранить; через три дня вышедший на охоту солдат нашел его там, забившегося в кустарник, дон Диего де Балькасар вернулся в лагерь весь в крови и синяках, так что смотреть жалко, бедняга безутешно страдал и плакал, дон Фернандо принял его в своем шатре, поообещал ему защиту, до смерти не забуду, как он раболепно вопил: Да здравствует король! надеясь таким образом спасти жизнь, бежал в темноту голый и перепуганный с криком: Да здравствует король! какая жалость, что король не врачует ран, не дарует жизни, уж ваша‑то милость должна бы это знать.

Смерти, последовавшие за этими, надо отнести не на счет Лопе де Агирре, а на твой, Инес де Атьенса, чья метисская красота распаляет всех мужчин в лагере, я неточен, есть у нас двое, на которых без толку тратишь ты свои чары, и первый – генерал Фернандо де Гусман, наш губернатор, нет у дона Фернандо иного чувственного влечения, кроме как к пончикам из юкки, которые ему прямо в гамак аккуратно носит служанка Мария де Монтемайор, наложница Лоренсо Сальдуендо (рецепт Марии де Монтемайор: приготовляется густое пюре из вареной юкки и яиц любой птицы, лучше, конечно, куриных, из него катаются шарики, обжариваются в растительном масле или животном жире, затем шарики обильно поливаются пчелиным медом и посыпаются молотой корицей, подаются горячими); ты, Инес де Атьенса, пришла к дону Фернандо де Гусману в его шатер, в тот вечер ты была красива, как никогда, дон Фернандо серьезно оглядел тебя и спросил в высшей степени учтиво, не с жалобой ли ты на пищу, которую тебе дают, или на хижину, в которой тебя поселили, с каким потрясающим достоинством говорил с тобой этот сын одного из двадцати четырех самых знатных людей Севильи! пословица гласит, бог даст язву, бог даст и лечение.

Не поддается твоим чарам и начальник штаба Лопе де Агирре, которого ты ненавидишь всей душой, Лопе де Агирре, хромой, грубо отесанный, одноглазый, беззубый, смотрит на тебя пристально, будто хочет прочитать твои мысли, а то день за днем и вовсе на тебя не глядит, может, он догадывается о твоих тайных помыслах, Инес де Атьенса.

Ты ни на миг не перестаешь оплакивать смерть Педро де Урсуа, ты плачешь сухими глазами, сжав кулаки, он был самым горячим и самым нежным твоим любовником, кровь сладко закипает в тебе, когда ночью в постели снятся тебе его ласки, ты поклялась над его трупом его христианским богом и богами своей матери отомстить тем, кто лишил его жизни; ты самая красивая женщина в Перу, и нет у тебя иного оружия, кроме твоей красоты, все мужчины в лагере, кроме Фернандо де Гусмана и Лопе де Агирре, отдали бы руку за одну ночь с тобою; начальник стражи Хуан Алонсо де Ла Бандера выслеживает тебя и загоняет, как охотничий пес, у начальника пехоты капитана Лоренсо Сальдуендо, когда он сталкивается с тобой на улице, похоть брызжет из глаз, главный альгвасил Педро де Миранда часами караулит перед твоей хижиной, главный казначей Педро де Эрнандес что ни день несет к твоим дверям мольбы и подарки. Не было у тебя выхода, ты сдалась домогательствам Хуана Алонсо де Ла Бандеры, бедная моя Инес де Атьенса, Хуан Алонсо де Ла Бандера проскальзывает к тебе в комнату, едва падает ночь, раздевается и ложится голый рядом с тобою, ты закрываешь глаза, чтобы его не видеть, отсутствующая и онемевшая, позволяешь ему овладеть тобою, а сама думаешь о крови, струившейся из вен Педро де Урсуа, чтобы тело твое не чувствовало ничего, кроме злобы, и ты яростно ненавидишь Хуана Алонсо де Ла Бандеру, когда он в последнем содрогании хрюкает «любимая».

В одну из ночей ты рассказываешь Хуану Алонсо де Ла Бандере, как за спиной у него тебя донимают и не дают проходу. Главный альгвасил Педро де Миранда не дает мне покоя своими преследованиями и приставанием, мерзкий мулат входит ко мне, когда ему заблагорассудится и без предупреждения, все время намекает, что настанут лучшие времена и что он сделает меня Королевой лагеря, а то грозится, что возьмет силой, если я по доброй воле ему не отдамся. Главный казначей Педро де Эрнандес задарил меня фруктами и ожерельями, осыпает оскорблениями и клеветой дона Фернандо и вашу милость, чуть не плача умоляет меня спать с ним. Хуан Алонсо де Ла Бандера вышел из твоей хижины, весь пылая от ревности.

Вот почему справедливо сказать, что последние смерти, приключившиеся в лагере, должно отнести не на счет Лопе де Агирре, а на твой, сладкая моя Инес де Атьенса. Хуан Алонсо де Ла Бандера поспешил в шатер к генералу Гусману и раскрыл ему заговор, который плели мулат Педро де Миранда и санлукарец Педро де Эрнандес, эти предатели замышляют лишить жизни ваше превосходительство, я умоляю ваше превосходительство генерала Гусмана покарать их гарротой, начальник штаба Лопе де Агирре не имел возражений, и в то же утро на одной и той же сейбе были повешены два твоих воздыхателя, на груди у каждого висела дощечка, гласившая: «Надумали бунтовать»; Хуан Лопес Серратос и Хуан Лопес де Айяла (два мараньонца, очень дружные с Лопе де Агирре) заняли должности альгвасила и казначея, которые освободили покойники, Хуан Алонсо де Ла Бандера той же ночью пришел к тебе в хижину, едва держась на ногах от любви и лопаясь от похоти. Из двенадцати, что предавали смерти губернатора Педро де Урсуа, десять еще живы, несчастная моя Инес де Атьенса.

 

Для тебя, генерал‑лейтенант Хуан Алонсо де Ла Бандера, раздувшегося от спеси и как павлин распускающего хвост, для тебя самое главное удовольствие – прилюдно показать, что ты любовник доньи Инес, а не спать с ней втихомолку; донья Инес разжигает твое тщеславие, словно кузнечными мехами раздувает твое честолюбие, донья Инес науськивает тебя на дона Фернандо де Гусмана, может, потому, что мечтает снова стать первой дамой, донья Инес подстрекает тебя и против меня, потому что меня ненавидит, иногда она окидывает меня таким взглядом, будто снимает мерку с моего коротенького трупа.

Тобой, Хуан Алонсо де Ла Бандера, поднявшим оружие на губернатора Педро де Урсуа, руководило не мятежное сердце, а желание завладеть влажным лоном доньи Инес, которым тешил себя губернатор, ты, Хуан Алонсо де Ла Бандера, не успев убить королевского губернатора, поспешил с уверениями, что поступил так из верности к королю, которого предал, ты, Хуан Алонсо де Ла Бандера, мой смертельный и главный враг, и, к несчастью твоему, я не забываю об этом ни днем, ни ночью.

Если я все время ношу при себе все оружие, хожу в кольчуге, с аркебузом и копьем наготове, если ночами я покидаю хижину, скрываюсь и бодрствую, точно лис в зарослях, если Мартин Перес де Саррондо и Антон Льамосо, словно чуткие журавли, стерегут каждое движение твое и твоих сообщников, то все это потому, что, как шила в мешке, не утаить тебе твоего намерения убить меня, а я не о такой смерти мечтаю. Мне рассказывали солдаты из твоего окружения и духи из иного мира, а они – самые ловкие мои шпионы, – как ты прибегал к дону Фернандо де Гусману, запугивал его моими якобы кознями и просил повесить меня на дереве, и те же самые духи рассказали мне, как он тебе ответил: «Раньше, чем убить Лопе де Агирре, который всегда был мне добрым другом, вам придется убить меня и выбросить мое сердце в реку», клянусь честью, на этот раз он поступил замечательно, как настоящий сеньор.

Одного я не могу вытерпеть, Хуан Алонсо де Ла Бандера, того, что ты хочешь присвоить мои полномочия начальника штаба, ибо твое положение генерал‑лейтенанта ниже моего, начальника штаба; ты послал Санчо Писарро с двадцатью людьми за реку искать продовольствия, не спросив моего мнения и не получив моего согласия; ты отправил Алонсо де Монтойю с еще двадцатью людьми искать селения и убивать индейцев, а я об этом распоряжении даже не знал. Я таковой дерзости не потерплю, Хуан Алонсо де Ла Бандера, и, беру небеса в свидетели, ты мне за это заплатишь.

 

Генерал дон Фернандо де Гусман поставлен перед жестким выбором, он мнется и колеблется, смакуя пончики из юкки, не знает, какая из двух опасностей страшнее. Дон Фернандо догадывается, Что ты, завистливый и необузданный толедец, ходишь‑обдумываешь, как отнять у него власть и жизнь, как самому стать единовластным вождем. Дон Фернандо чувствует, что и я таю темные намерения, но какие именно, понять не может. Мой дурной нрав подсказывает мне, что в конце концов чаша весов склонится не в твою пользу, ибо страх передо мною у него в настоящий момент гораздо меньше, чем перед тобой.

– Знайте, ваше превосходительство, мой генерал и друг дон Фернандо де Гусман, не в моих желаниях чинить вашему превосходительству неудовольствия или заботы. Я предстал пред лицо вашего превосходительства, движимый долгом известить вас о том, что генерал Хуан Алонсо де Ла Бандера взял самовольно на себя мои полномочия начальника штаба. Однако же, прибыв сюда и найдя ваше превосходительство озабоченным, я поменял свои намерения и об одном лишь учтиво прошу ваше превосходительство – освободить меня от должности начальника штаба, каковая для моего немолодого возраста и слабых сил непомерна, а назначить меня начальником над конницей, ибо заниматься этими благородными животными всегда было моим любимым делом, правда, в лагере не осталось лошадей, поскольку мы их съели. Сделайте, ваше превосходительство, начальником штаба Хуана Алонсо де Ла Бандеру, который так этого желает, он такой смелый и такой шустрый, он наверняка прислушается к моим советам. Освободите меня, ваше превосходительство, от досады и неудобств, кои несет с собой всякая командная должность, с куда большей радостью отдамся я заботам о дочке моей Эльвире, она для меня все золото мира, ибо, хотя она и метиска, я ее люблю всем сердцем, к тому же костям моим нужен отдых, сколько ночей я уже не сплю.

Дон Фернандо благосклонно выслушал мое предложение, оно освобождало его от многих трудностей, и назначил тебя, Хуан Алонсо де Ла Бандера, начальником штаба, сверх того, что ты уже есть генерал‑лейтенант; ты так раздулся от величия и спеси, что тебе в зад и булавки не воткнешь, стал дурно обращаться с солдатами, осыпать их криками и бранью, и они снова между собой называют тебя Бахвалом, и так ты о себе возомнил, что упустил счастливый случай лишить меня жизни, а ныне уже поздно; не послушался ты благих советов, которые наверняка нашептывала тебе донья Инес под простынями, почему ты все не придушишь гарротой этого проклятого хромого злобника? правду сказать, я и во сне смотрел в оба, и в то время как ты против себя людей восстанавливал, число моих друзей росло, Педро де Мунгиа, Мартин Перес де Саррондо, Хуан де Агирре, Роберто де Сосайя, Педро де Арана, Диего Санчес Бильбао, Хуан Ласкано, Хуан Луис де Артьяга, Мартин де Иньигес, Хоанес де Итуррага, Энрикес де Орельяна, Диего Тирадо, Алонсо Родригес, Антон Льамосо и немало других непобедимых моих мараньонцев, правильно предупреждала тебя твоя красивая наложница, что я проклятый хромой злобник.

 

Благоразумные должностные перестановки, на которые пошел губернатор дон Фернандо, не уняли его тайных опасений, а напротив, лишь увеличили. Хуан Алонсо де Ла Бандера стал еще наглее и опаснее после того, как губернатор дал ему в руки такую власть. В то же время генерал Гусман подозревает, что я, Лопе де Агирре, не удовольствуюсь должностью капитана при почивших лошадях после того, как был строителем двух настоящих кораблей и начальником штаба со всей полнотой власти. Весь в сомнениях, он великодушно приходит навестить меня ко мне в хижину.

– Хочу, чтобы вы знали, мой отважный и храбрый капитан Лопе де Агирре, еще до того, как мы вернемся в Перу, вам будет возвращена ваша должность начальника штаба, от которой я вас освободил противу собственного желания, я был вынужден согласиться с вашим решением из соображений здравого смысла и надежности, коими вы всегда отличались.

Три дня спустя он снова заходит ко мне и застает меня за делом – я точу кинжал о белый камень, который Антон Льамосо достал мне из реки.

– Когда мы снова окажемся в Перу, бесстрашный капитан Лопе де Агирре, а настанет день, когда мы возвратимся туда с победой, так вот, хорошо было бы укрепить наши дружеские узы, поскольку мы с вами оба главные вершители этого славного дела. Предлагаю вам от души, давайте нынче же сговоримся о браке между вашей дочкою Эльвирой и моим братом Мартином де Гусманом, он холост и живет в городе Сиудад‑де‑лос‑Рейес. Мартин среди нас, севильских Гусманов, самый младший, к тому же он хорош собою и одарен многими добродетелями.

Я даю ему понять, что рад и доволен, благодарю за честь, которую он оказывает моей дочери‑метиске и мне, скромному солдату‑баску, хотя если хорошенько посмотреть, то род Агирре из Оньяте будет подревнее рода Гусманов из. Севильи. Дочке моей Эльвире всего шестнадцать лет, а может, и пятнадцать, мне еще и мысли такой не являлось, чтобы отдавать ее замуж, однако я говорю дону Фернандо, что большим даром, чем эта свадьба, он и не мог бы меня одарить.

В воскресенье под вечер дон Фернандо приходит к нам снова, на этот раз – к моей дочке Эльвире, приходит с богатыми подарками, с шелком да бархатом, вчера еще они принадлежали губернатору Урсуа, теперь из них Торральба сошьет моей дочке красивую нарядную юбку, такую юбку не стыдно будет надеть невесте Мартина де Гусмана.

– Вам известно о моем предложении, красавица, справить в Перу вашу свадьбу с моим братом Мартином де Гусманом, он от вас, лишь увидит, без ума будет, а как узнает о вашей скромности и душевной доброте – и вовсе голову потеряет. Ваш отец Лопе де Агирре сказал мне и еще раз подтвердил, что вы с радостью ответили согласием на мою просьбу, и вот я пришел к вам сказать, что отныне буду считать вас свояченицей, и все в лагере станут называть вас доньей Эльвирой.

С большой учтивостью он поцеловал ее в лоб, дочка моя Эльвира глядела на него, загородясь боязливой и недоверчивой улыбкой, я же сказал себе: Лопе де Агирре, настал час без обиняков поговорить с начальником стражи Лоренсо Сальдуендо.

 

Этот Лоренсо Сальдуендо, с которым я хочу вступить в союз, еще один негодяй, к тому же из худородных, на его счет я не обманываюсь. Колдовские чары доньи Инес лишили его рассудка,

едва он увидел ее в первый раз, Хуан Алонсо де Ла Бандера обскакал его и завладел красавицей, вот он и ходит, затаив злобу,

как побитый пес. Лоренсо Сальдуендо в поход захватил наложницу, Марию де Монтемайор, которую таскает за собой с самого Трухильо, она умеет жарить самые вкусные пончики во всем Новом Свете, бедняжка невезучая, он выбросит ее в реку в тот день, когда добьется расположения доньи Инес. Случись такое, говорю я себе, найдутся солдаты, которые по‑рыцарски вытащат из воды эту пухленькую Марию де Монтемайор, которая так славнo жарит пончики, и приютят ее на своем ложе.

Любострастие и ревность не дают покоя Лоренсо Сальдуендо. Я полагаю его развратником, который во сне и наяву думает об одном распутстве и мерзостях, с какими только шлюхами он не путался и в грязных свинарниках, и в публичных домах, кровь у него вся сгнила от дурных болезней; когда он прибыл в Куско посланником от Педро де Урсуа, первым делом спросил, куда податься плоть свою успокоить. Ну, держись, Лоренсо Сальдуендо! Все прежние прихоти твоего необузданного вожделения и беспутства рассыпались в прах пред желанием заполучить донью Инес с ее темными глазами, широкими бедрами метиски, ее маленькими круглыми грудями. Ты подыхал от зависти ночами, представляя ее, обнаженную, в объятиях Педро де Урсуа, ты подыхаешь от злости, представляя ее теперь, обнаженную, в объятиях Хуана Алонсо де Ла Бандеры, за любовь доньи Инес ты помог мне убить одного, за любовь доньи Инес ты поможешь мне убить и другого.

– Выслушайте меня внимательно, ваша милость, капитан Лоренсо Сальдуендо, я принес очень важные вести. Дело в том, что начальник штаба Хуан Алонсо де Ла Бандера совсем очумел от спеси и замышляет в своем предательском сердце сбросить и убить дона Фернандо де Гусмана, убить вашу милость, поскольку всегда боялся, как бы ваша милость не отняла у него донью Инес, убить меня, так как я ему смертельный враг, и еще майора Гонсало Дуарте, дворецкого, в наказание за великое доверие, какое питает к нему губернатор.

Мне не приходится больше тратить слова и уверения. Сильнее всех моих доводов его мечта увидеть Хуана Алонсо де Ла Бандеру на земле со шпагой в груди, а потом найти забившуюся в угол хижины донью Инес. Дворецкий Гонсало Дуарте, услыхав от меня, что ему готовят виселицу, сразу же переходит на нашу сторону и без промедления ведет нас в шатер к дону Фернандо де Гусману, а там Лоренсо Сальдуендо выступает обвинителем:

– Да хранит вас бог, сеньор губернатор, мы пришли сообщить вашему превосходительству, что готовится бунт, затевает его начальник штаба Хуан Алонсо де Ла Бандера, и об этом позоре знают уже многие солдаты в лагере, ибо предатель не скрывает своих гнусных намерений. Вместе с шестерыми злодеями, среди которых и мерзкий убийца Кристобаль Эрнандес, коему он посулил должность начальника штаба, намеревается он нынче на рассвете захватить лагерь, зверски убить ваше превосходительство и вашего дворецкого майора Гонсало Дуарте, присутствующего здесь, а нас с капитаном Лопе де Агирре без исповеди вздернуть на виселице. Велите, ваше превосходительство, без задержки покарать подстрекателя гнусной подлости, офицеры и солдаты узнают о том с великой радостью, они по горло сыты его бесчинствами и притеснениями.

Поскольку генерал дон Фернандо молчал и никак не мог решиться, я, дабы рассеять его сомнения, обратился к нему со следующими словами:

– Позвольте, ваше превосходительство, мне унять властолюбие наглеца Ла Бандеры, я применю к нему наилучшее средство из всех, изобретенных на этом свете.

Услыхав мою просьбу, дон Фернандо, хорошо знавший твердость моего духа, перестал колебаться и дал нам соизволение делать то, что найдем нужным.

В воскресенье на масленицу дон Фернандо де Гусман пригласил к себе в шатер поиграть в карты генерал‑лейтенанта Хуана Алонсо де Ла Бандеру, капитана пехоты Кристобаля

Эрнандеса, старшего сержанта Санчо Писарро и командора Хуана Гутьерреса де Гевару. Хуану Алонсо де Ла Бандере, господи спаси, в картах везло не меньше, чем в любви. В тот последний трагический миг его жизни карта ему шла как нарочно, на руках у него была верная игра, и он рассчитывал заполучить добрую пригоршню эскудо, но тут вмешалась судьба‑злодейка.

Секретарь дона Фернандо де Гусмана, бакалавр по имени Гонсало де Гираль, вбежал, задыхаясь, и подал нам знак. Мы с Лоренсо Сальдуендо заранее отобрали десяток бравых солдат из тех, у кого был зуб на Хуана Алонсо де Ла Бандеру. И вот все мы, вооруженные штыками, шпагами, аркебузами, неожиданно появляемся в шатре губернатора дона Фернандо, а дверь нам заблаговременно открыл дворецкий Гонсало Дуарте.

Лоренсо Сальдуендо отдает приказ, и все аркебузы разом стреляют. Хуан Алонсо де Ла Бандера не успел со стула подняться, пуля пробила ему правое плечо, шпага Лоренсо Сальдуендо прикончила его, вонзившись в сердце, четыре карты упали на окровавленный стол, тот, кто при жизни был бравым красавцем и бахвалом, согнулся в три погибели, из рухнувшего тела полилась кровь сразу из многих ран.

Кристобаль Эрнандес, раненный легко – мы не собирались его убивать, он просто попался нам под горячую руку, – успел добраться до двери и сломя голову помчался к реке. Но Кристобаля Эрнандеса как раз больше всех‑то и ненавидели в лагере, ему не могли простить ни его нынешнего самодурства, ни прошлых бесчинств, он насиловал женщин в городе Гуанкавилка, мучил несчастных индейцев чиригуанов в Ла‑Плате, Хуан Алонсо де Ла Бандера имел в мыслях назначить его начальником штаба, вот тогда бы половине из нас несдобровать в лапах у этого кровожадного шакала, но он бежит в ужасе и бросается вниз головой в реку, хочет уйти от неминуемой смерти. Каждый раз, как показывалась над водой голова, чтобы хватить воздуху или прося исповеди, на нее обрушивался град камней и пуль, пока одна пуля не попала ему прямо в лоб, и тут все высыпали на берег посмотреть, как река понесет его мертвое тело.

На этот раз, Инес де Атьенса, ты не льешь горьких слез, не молишь разрешить тебе похоронить труп любовника. Прямая как сосна, застыла ты у дверей своей хижины, черные волосы упали на смуглые плечи, ты стоишь и смотришь, как проносят мимо кровавое месиво, которое вчера еще бахвалилось и было Хуаном Алонсо де Ла Бандерой. Из двенадцати, пришедших первого января убить дона Педро де Урсуа, восемь еще остаются в живых, неутешная моя Инес де Атьенса.

 

Дон Алонсо де Ла Бандера, столь же преданный донье Инес де Атьенса, сколь и королю Филиппу, был мертв, я заступил место начальника штаба, судьба моя сменила гнев на милость, дон Фернандо де Гусман уже не может шагу ступить без моих советов, я его будущий родственник, его первый капитан, самый главный его любимец. Вопрос вопросов, говорю я себе, до каких высот способен подняться этот наш избранник дон Фернандо, ибо честолюбия ему не занимать и осанки хватает. Да будет угодно богу, чтобы сохранил он оба эти качества до конца нашей затеи, в таком случае в анналах истории ему уготовано место, подобное тому, какое занимает Помпеи, который был самым великим человеком на всем белом свете до того рокового дня, когда Юлий Цезарь победил его и уменьшил в размерах.

Прислушиваясь к моим рассуждениям и принимая во внимание мои советы, дон Фернандо де Гусман созвал на площади селения два собрания, которые навсегда и бесповоротно изменили цель нашего похода. На первом он скромно спросил у офицеров и солдат, угодно ли им, чтобы он, дон Фернандо де Гусман, оставался на посту капитан‑генерала, который он занимал с той ночи, когда мы предали справедливой смерти губернатора Урсуа. Нантом собрании дон Фернандо был, как никогда, красноречив и великолепен. «По приказу начальника штаба и распоряжению генерала» – такими словами началось чтение указа, на площади толпились офицеры и солдаты, а также местные жители, включая индейцев и женщин, разбуженных на рассвете тревожным гулом барабанов. Дон Фернандо с секирой в руках вышел из своего шатра, мы, десять самых верных его слуг, следовали за ним.

«Благородные рыцари, сеньоры, друзья мои» – так начал он свою торжественную речь, которая вся до последнего слова была выслушана в молчании и со вниманием. Он сказал, что ему неприятно было бы занимать должность генерала, которую он занимает, если это хоть кому‑то не по душе. Сказал, что губернатором он стал не по собственной воле, но был поднят на эту высоту волею отважных капитанов, однако же он останется на ней и будет доволен лишь в том случае, если получит всеобщее одобрение. «Я собрал вас, друзья мои, чтобы публично сложить сии полномочия с себя, равно как и с офицеров, сопровождающих меня, и дабы вы свободно возложили их на то лицо, которое сами изберете и назовете генералом». Проговорив это, он в знак своего отречения вонзил в землю секиру, которую держал, и скрестил руки на груди, словно античный жрец.

Всех растрогал великодушный поступок дона Фернандо, я счел себя обязанным ответить ему от имени всего лагеря, и попросил его от всего сердца снова стать нашим генералом и вождем, сказал, что мы готовы отдать жизнь, следуя за ним и ему повинуясь. Я еще не кончил говорить, как уже раздались в разных концах площади горячие здравицы дону Фернандо, и так, не встретив возражений, он был провозглашен генералом, и отец Энао благословил его на латыни со всеми церемониями.

 

Втopoe собрание получилось еще торжественнее первого, поскольку на нем приносили присягу и ставили подписи, и все так разгорячились, что решили идти войной на Перу, война эта неизбежно выльется в бунт против судей и королевских наместников, и против тебя, Филипп, король испанский. Мартин Перес де Саррондо говорит, что не все офицеры и солдаты в лагере склонны к таким крайностям, некоторые, как ядом, отравлены почтением к монархии и символам королевской власти, а есть и такие, что грезят об одних только сокровищах Омагуаса, в поход они вышли за золотом, а не за почестями, и душой они больше скупцы, чем воители.

– Который путь выберем, станем захватывать земли для короля или пойдем на Перу, потрудимся для свободы людей? – спрашивает дон Фернандо всех, собравшихся на наш зов. – Пусть каждый из вас скажет, что думает, без боязни, и я верно буду следовать тому, за что выскажется большинство.

– Советую вам, храбрые мараньонцы, как старый солдат, повидавший на своем веку немало, – говорю я, Лопе де Агирре, – в сей решающий момент выбрать сражение за Перу и не искать больше для короля и его управителей золотых городов, ибо все это ложь и выдумки. Бог свидетель, в Перу мы найдем славу и могущество, а те, кому любо богатство, – и богатство. Вот какой мы должны сделать выбор, а не стоять на коленях перед тем или иным королем, который, не слушая доводов, отрубит нам головы, ибо никогда не простит того, что мы предали смерти его губернатора Педро де Урсуа.

Отец Энао в епископском облачении служил службу на алтаре, воздвигнутом посреди площади. После слов «ite misa est»[28] и благословения дон Фернандо предложил нам всем принести присягу пред лицом господа и собственной совестью:

 

«Клянемся Господу и Пресвятой Деве Марии, Матери Божьей, и святым апостолам, и священному алтарю, что будем помогать друг другу и способствовать, и все будем согласными в войне, которой собираемся пойти на королевства Перу, и что промеж нас не будет смутных и противоречивых суждений по ходу ее ведения; лучше умрем мы в сей войне, помогая друг другу, нежели любовные или родственные узы, или соображения преданности задержат нас или остановят; и всегда на всю войну генералом у нас будет дон Фернандо де Гусман, и мы будем ему повиноваться и делать все, что прикажет он и его командиры, под страхом преступить клятву, совершить бесчестие и навлечь на себя позор».

 

И снова дон Фернандо проявил чудеса великодушия:

– Если кто‑то из вас предпочитает не идти войной на Перу, а продолжать открывать новые земли, я позволю им это, и пусть они выберут себе вождя, какого пожелают. А тех, кто захочет еще какое‑то время оставаться с нами, я охотно доставлю на остров Маргариты, и не причиню им зла, и не покараю их. Величайшее мое желание и забота – чтобы клятву дали и поставили подпись лишь те, кто по доброй воле желает участвовать в этой войне.

Отец Энао, лживый монах, да гореть ему в аду злым огнем, у алтаря принимал присягу. Первым принес ее сам дон Фернандо, офицеры и солдаты один за другим последовали за ним, клали руку на священный алтарь, потом на молитвенник, торжественно гремели барабаны, плакали женщины, стоя в дверях своих хижин, я смотрел‑всматривался в лицо каждого, кто подходил ставить подпись; Санчо Писарро прикрыл глаза, чтобы не видеть, как его собственная рука нарушала верность королю Филиппу; командору Хуану де Геваре не удалось скрыть своего нежелания, Педро Алонсо Каско остался на коленях, где стоял, чтобы не приносить присягу; Хуан де Кабаньас открыто признался, что не станет присягать; Антон же Льамосо, напротив, хотел расписаться два раза; мы, двести пятьдесят мараньонцев, обязались пред алтарем Иисуса Христа и поклялись положить все силы, а если понадобится, и жизнь, но завоевать для Перу свободу.

Говорю тебе, король Филипп, история с удивлением и восторгом поведает о том, что произошло в селении Бригантин, провинция Мачифаро, в дни, последовавшие за мартом месяцем года тысяча пятьсот шестьдесят первого. Мы, двести пятьдесят мараньонцев, отчаявшиеся, застрявшие в сельве у самой многоводной и страшной реки на свете, истерзаны бескормицей и болезнями, изранены и залатаны, как одежды на нищем, с немногими аркебузами и кинжалами и всего двумя судами, построенными нашими же руками, но нам не занимать духу и желания отречься от тебя и пойти на тебя войною, сиятельнейший король, самый неблагодарный и высокомерный суверен из суверенов, рожденных земною женщиной.

Чтобы пойти войной на Перу под справедливым предлогом и чтобы размах нашей измены короне и родине принял такие размеры, которые не позволят завтра никому из нас повернуть назад, нам необходимо отказаться от подданства тебе, твоей короне и скипетру, отказаться от Испании, поскольку она твоя родина и твое владение. Мы – солдаты Индийских земель, неудачливые вассалы, которых ты, король Филипп, точно так же, как вчера это делал отец твой, Карл, трудом сводишь в могилу и лишаешь законных наград, а уместно вспомнить, что в баскских землях этих причин достаточно, чтобы выйти из‑под власти сеньора. Все мятежи в Перу, уж я‑то знаю, и мятеж Гонсало Писаррo, и Себастьяна де Кастильи, и Франсиско Эрнандеса Хирона, потерпели поражение потому, что ни один из этих людей не осмелился потрясти основы вассальной зависимости, все они побоялись бросить вызов и выставить своего короля против монарха Испании, поднять свой флаг, отречься от испанского флага.

Я, Лопе де Агирре, охромел и обгорел, защищая твои привилегии в сражениях с мятежным Франсиско Эрнандесом Хироном, я состарился и потерял зубы в силу естественных законов природы, мне не хватает молодости и осанки, которые должны быть у короля новой родины. Ничего, мы сделаем принцем Тьерра‑Фирме, Перу и Чили нашего генерала дона Фернандо де Гусмана, он благороден и осанист, щедр и горд, а придя в Перу, мы возведем его на королевский трон и вырвем у тебя владения, которые по справедливости тебе не принадлежат. Больше божеских и человеческих прав царствовать в Перу у нас, конкистадоров и первопроходцев Нового Света, чем было их у гота Атаульфа на царствование в Испании, а кто теперь оспаривает права того удачливого победителя. И я говорю громко окружающим меня мараньонцам:

– Нам необходимо выйти из‑под власти Испанского королевства, где мы родились, отказаться от подданства королю Филиппу, его сеньору и властелину. Нам надо признать нашим принцем и сеньором дона Фернандо де Гусмана и повиноваться ему, придя же в Перу, мы возведем его на королевский трон.

И заключаю следующим образом:

– Итак, я кладу начало и говорю, что отныне выхожу из‑под власти Испанского королевства, подданным которого был; если имеются у меня какие‑либо права, поскольку родители мои родились на землях Испанского королевства и суть вассалы короля дона Филиппа, то я отказываюсь от этих прав и не признаю более дона Филиппа моим королем и сеньором. Я не знаю его и знать не хочу, не хочу иметь его господином и повиноваться ему. Пользуясь полной свободой, я выбираю впредь своим принцем, королем и сеньором дона Фернандо де Гусмана, я клянусь и обязуюсь быть ему верным вассалом и умереть, защищая его как своего сеньора и короля. В знак и доказательство признания и повиновения я поцелую ему руку вместе со всеми, кто хочет подтвердить и одобрить сказанное мною и избрать принцем и королем дона Фернандо де Гусмана, ибо кто этого не сделает, ясно докажет, что хотение его не совпадает с его словами и клятвами.

Мараньонцы восторженно приняли мою речь и последовали за мной, и все мы направились в шатер к генералу Фернандо де Гусману, ставшему с того дня его превосходительством доном Фернандо, нашей волей законным принцем и королем, единственным владыкой Перу и всей Тьерра‑Фирме, посвященным в сан голосами двухсот пятидесяти мараньонцев, которые вырвали сегодня у тебя, король Филипп, самую великую драгоценность' твоей короны, самый чудесный кусок твоей империи.

 

Должен признаться, что достоинство и сановитость дона Фернандо де Гусмана намного превзошли все мои ожидания. Он не позволил целовать ему руку, когда мы гурьбой ввалились в шатер, чтобы рассказать все по порядку, как мы провозгласили его нашим принцем, он просто крепко обнял нас всех, и слезы умиления наполнили его глаза. Он дрожал от удовольствия всякий раз, когда кто‑нибудь из нас называл его вашим превосходительством или принцем, и уж совсем таял, когда отец Энао, всегда безудержный в лести, пытался явно преждевременно величать его ваше величество.

Дон Фернандо превратил свой походный шатер в импровизированный королевский дворец, пожаловал дворянское звание Хуану Гомесу и Педро Гутьерресу, которые дома у себя, в Толедо и в Вальядолиде, были погонщиками мулов, и назначил трапезничим Алонсо де Вильену, который в прежние времена был свинопасом и вырос в Сиудад‑де‑лос‑Рейес, не говоря уж о пажах и камергерах или старшем поваре, которым стала Мария де Монтемайор в благодарность за то, что умела жарить такие знатные пончики из юкки. Я говорю об этом весело, но без малейшей насмешки, ибо считаю дона Фернандо настоящим принцем и не сомневаюсь, что вскоре он станет королем одной из самых великих империй на земле, а посему у него довольно причин, чтобы править в свое удовольствие и тешить роскошью собственную гордыню.

Принц дон Фернандо щедро сулит награды и жалованья, которые в должное время выдадут из королевской казны Перу в соответствии с записью, сделанной его собственной щедрой рукой: «Я, дон Фернандо де Гусман, божьей милостью принц Тьерра‑Фирме, Перу и Чили, жалую капитана Диего де Тираду двенадцатью тысячами песо в награду за выдающиеся заслуги в прошлом и в настоящем».

Другие просят у его превосходительства во владение земли и асьенды в разных концах Перу, о плодородии или богатствах, которых они прослышали, а есть и такие сластолюбцы и бесстыдники, что, подстрекаемые дьяволом, хотят, чтобы принц декретом и грамотой пожаловал им право на плотские утехи с женщиной, о которой давно мечтают.

– Со всем долженствующим почтением прошу у вашего превосходительства соизволения и права, когда настанет время, любиться с доньей Каталиной Родригес, ныне она замужем за Родриго де Падильей, владельцем энкомьенды в Арекипе, но своим жарким нравом более подходит мне, нежели ему.

– Со всем смирением молю ваше превосходительство дозволить, отнять у отца‑наставника Серафина Сепеды, священника из Гуаманги, силой, если понадобится, наложницу, ее зовут Лусинда Рохас, она недавно прибыла в Новый Свет, у нее высокая грудь, мне будет от нее много удовольствия.

Осаждаемый со всех сторон, осмотрительный принц дает туманные обещания, добрый сердцем, он изобретает новые уловки, дабы беспокойные его вассалы угомонились во власти иллюзий и надежд.

 

Принц дон Фернандо в крайней нужде призвал меня на совет. Я являюсь к нему в сопровождении своего верного товарища Педрo де Мунгиа и не менее верного адъютанта Мартина Переса де Саррондо; этот последний после долгих и упорных моих просьб назначен старшим сержантом лагеря вместо лукавого Санчо Писарро (а Санчо Писарро таким образом перешел с понижением на должность командира нашей химерической, давно съеденной конницы, и я теперь глаз с него не спускаю). Дон Фернандо принимает нас, сидя за столом, только что накрытым двумя услужливыми и манерными пажами, принц ужинает один при свечах, горящих в большом канделябре.

– Я позвал вас, – говорит он с изящной непринужденностью, – потому что вы, мой уважаемый начальник штаба, день и ночь говорите о том, что мы вернемся с победой в Перу, и хотя я слепо верю в ваш светлый гений и знаю, что вы обладаете подлинным военным опытом, я хотел бы из ваших уст услышать, продумали ли вы и выбрали ли, какими водными и наземными путями мы пойдем, какие военные хитрости используем, какие силы поднимем против вице‑королей и судей, и против того войска, которое, без сомнения, пошлет на нас король Филипп Второй.

– Меня восхищает, – говорю я ему, – радение и осторожность вашего превосходительства, я счастлив, что вы просите доложить мои планы и предложения. Ваше превосходительство может быть уверено, я не безумец и не маньяк. Хотя, возможно, кто‑то и назовет невиданным безумием то, что двести пятьдесят мараньонцев, застрявших на краю земли в болотах, смеют именовать себя завоевателями Перу, освободителями Индийских земель и создателями нового и свободного королевства. Однако ежели ваше превосходительство со вниманием выслушает меня, то увидит, что составленный мною план нашего похода на Перу с целью победить управителей и генералов испанского короля не бредни сумасшедшего, но плод здравых размышлений.

– Итак, излагайте, я весь внимание, – говорит дон Фернандо.

– Первая наша забота, – говорю я ему, – достроить две бригантины, мы затратили на них уже немало времени, и отправиться вниз по реке к морю‑океану, но прежде надо избавиться от нескольких предателей, которые есть еще у нас и затаились. Я утверждаю, что эта река непременно вольется в море‑океан, то не выдумки мои и догадки, но открытие, сделанное Франсиско Орельяной (совместно с монахом по имени Карвахаль, у которого была одна пламенная страсть – женская грудь, вот он и сочинил сказочку про амазонок, которых никогда не было, но их выдуманным именем назвали эту многоводнейшую из рек, вместо того чтобы звать ее Мараньон, как следовало на самом деле). Простите мне, ваше превосходительство, небольшое отступление, и вернемся к тому моменту, когда наши бригантины «Сантьяго» и «Виктория» выйдут в море‑океан и возьмут курс на остров Маргариты, самое пригодное место для наших целей, ибо он находится достаточно близко, жители его имеют миролюбивый нрав, а земля щедра, так что пищи у нас будет вволю.

– На острове Маргариты нас не ждут, – говорю я ему, – и, бог свидетель, благодаря тому мы овладеем островом с большой легкостью. Поручите, ваше превосходительство, мне это дело полностью, и я справлюсь с ним шутя. Мы возьмем остров Маргариты и будем управлять им всего три дня – столько нам понадобится на то, чтобы запастись водой и продовольствием, захватить корабли, что стоят на якоре у его берегов, и пополнить свое войско десятками и сотнями новых добровольцев, которые захотят пойти с нами сражаться за свободу.

– Следующей ступенью нашего похода, – говорю я ему, – будет Номбре‑де‑Дьос, куда мы отправимся тотчас же и где нас тоже никто не ждет, это второй по значению порт, ибо на его улицах скрещиваются все пути, по которым попадают солдаты из Испании в Перу и по которым золото перекочевывает из Перу в Испанию. Мы нападем на Номбре‑де‑Дьос после того, как захватим земли по берегам реки Саор, которую я прекрасно таю, ибо не раз плавал по ней.

– Из Номбре‑де‑Дьос, – говорю я ему, – мы отправимся в Панаму через горы Капира, там в отрогах мы оставим в засаде пятьдесят наших стрелков, чтобы они прикрывали нас с тыла и охраняли дороги. Битва за Панаму будет главной нашей битвой, и мы выиграем ее, в водах этого порта родится наш флот, и из этих вод мы отправимся в Перу выполнять предначертание нашей геройской судьбы.

– Взяв власть в Панаме, – говорю я ему, – мы будем тверды и непреклонны с приспешниками короля Филиппа, их там великое множество, и они тщеславны, нужно раздавить их раньше, чем они захотят подняться против нас. И вот тогда король Филипп узнает, что война наша не на жизнь, а на смерть, как и сама Испания воевала всегда только на смерть против любого мятежника.

– В провинции Панама, – говорю я ему, – мы соберем боевое войско, которому суждено будет освободить Перу и Чили. Давно известно, что в горах Панамы и отрогах Дарьена немало солдат прячется от королевского правосудия, они сойдут с гор и вольются в наше войско. Точно так же присоединятся к нам и более двух тысяч беглых негров, скрывающихся в тех же самых юрах, они воспылают к нам благодарностью, когда узнают, что это мы казнили генерала Педро де Урсуа, того самого, что так подло предал их, ударом в спину прикончил вожаков и увез в кандалах чересчур доверчивого короля Байамо.

– В порту Панама, – говорю я ему, – мы возьмем те суда, которые нам нужны, а остальные сожжем, дабы никто не мог впоследствии воспользоваться ими против нас, мы построим одну или две трехмачтовые галеры и на их палубах установим наши пушки. Будьте уверены, ваше превосходительство, из Панамы отчалит флот не менее чем в два десятка судов с более чем тремя тысячами воинов на борту, хорошо снаряженных аркебузами, порохом, не считая галеры с артиллерией, это войско будет в десять раз многочисленнее, чем войско Писарро и Эрнандеса Хирона, когда они поднялись против наместников и судей, наше войско, ко всему прочему, будет сражаться не с кличем «Да здравствует король Испании!», но провозгласит: «Смерть королю Испании!» и «Да здравствует наш настоящий король дон Фернандо!»

Принц прекрасно понял, что я в здравом уме и твердом рассудке, поднялся растроганный со своего места и со слезами на глазах обнял меня так, словно я был ему сыном, а вернее сказать, отцом.

 

В это время из уст в уста стала передаваться странная весть: у меня, Лопе де Агирре, внутри сидит нечистая сила, крошечный дух, который повинуется мне как верный слуга и сообщает обо всем тайном, что творится в лагере, и в особенности о кознях, которые плетут против моей особы. Духа этого зовут Мандрагора, он как облачко, никто его не видит, в полночь Мандрагора вьется‑крутится по хижинам, подслушивает, о чем шепчутся, и все передает мне, Мандрагора вездесущ, ибо (по свидетельству священных книг) демоны могут находиться везде, как и бог, мы с Мандрагорой подписали (кровью из моего левого мизинца) соглашение, в силу которого он будет предупреждать меня обо всех опасностях, меня подстерегающих, и обо всех изменах, зреющих в лагере, а я за то в мой смертный час вручу ему мою душу. Недурное дельце, поскольку продал я душу, которую ничего, кроме ада, не ждет, к тому же, я полагаю, бог бесконечно милосерден, и в последний момент (после нескольких веков адского пламени и мучений) он простит всех приговоренных гореть вечно, прощение это распространится и на сатану с падшими ангелами, и ад вовсе исчезнет, об этом писал святой Иероним, и то же самое говорит Мандрагора, чтобы утешить меня и самому успокоиться. Мандрагора говорит мне также, что Зло никогда не принимало телесного обличья, да еще с рогами, как то живописуют художники, но представляет собой невидимую субстанцию, коренящуюся в людских душах, и именно там оно ведет свои сражения с богом, я не вступаю в теологические споры с Мандрагорой, ибо его дьявольское положение обязывает его разбираться в этих материях лучше, чем разбираюсь я.

По истечении трех месяцев пребывания на суше, о чем будет записано в истории Нового Света золотыми буквами, ибо тут мы поклялись биться за свободу, мы отчалили от поселения Бригантин. На «Сантьяго» и «Виктории», которые строились под моей командой и неусыпным наблюдением, еще нет палуб, но суда достаточно вместительны и хороши на ходу, всем нам тут хватит места на струганых досках, вот пройдем реку, оснастим их как следует, и они сменят свой неказистый вид на благородную и мужественную морскую осанку! Я отдаю приказ держаться левее, и мы идем, прижимаясь к песчаному необитаемому берегу, все равно более для нас полезному, полагаю я, чем зеленые заросли полного берега, за которыми таятся призраки обманной страны Омагуас.

Через три дня плавания, во время которого во избежание искушений мы все время жались к левому берегу, мы замечаем жалкое индейское селение, жители, едва завидев в отдалении наши корабли, тотчас же покидают его. Мы выходим на берег поискать кукурузы и рыбы, в спешке брошенных индейцами, и вспоминаем, что нынче начинается Страстная неделя; мы решаем сделать привал на семь дней, чтобы, как положено людям верующим, отпраздновать Пасху. Отец Энао взгромоздится на какой‑нибудь камень и произнесет взволнованную проповедь о страстях господних и будет притворно плакать, когда дойдет до того места, где Ему надевают терновый венец, в Святой четверг женщины принесут цветов из леса, чтобы украсить святые дары, а в пасхальное воскресенье два наших колокола вразнобой отзвонят аллилуйю.

В этом покинутом селении нашел свою смерть Перо Алонсо Каско, который вчера еще был главным альгвасилом и преданнейшим другом неудачливого губернатора Педро де Урсуа и никак не мог скрыть своей горькой печали. Этот Перо Алонсо Каско, человек донельзя верующий и набожный, знает по‑латыни нее четыре молитвы и литании; он остался стоять на коленях, бормоча «Отче наш», когда всех позвали клясться в верности дону Фернандо де Гусману, сегодня, в Святую среду, два моих мараньонца‑баска пришли рассказать мне, что Перо Алонсо Каско выкрикивал на латыни грозные слова и что это никакие не христианские молитвы, а языческие стихи. Этот самый Перо Алонсо Каско разговаривал с солдатом Хуаном де Вильаторо, но вдруг остановился, схватил себя за бороду и воскликнул громко:

 

Audaces

fortuna

juvat,

timidosque

repelit,

 

а это, как я узнал от моего дяди Хулиана де Араоса еще в Оньяте, на испанском языке означает, что удача помогает смелым и презирает трусов. Против кого же ты собираешься обратить свою смелость, Перо Алонсо Каско? Конечно же, против начальника штаба Лопе де Агирре. И я приказываю безо всяких казнить тебя гарротой, и не впрок тебе то, что принц дон Фернандо в порыве великодушия решает отменить мой приговор, когда прибывают его посланцы, чтобы спасти твою жизнь, Эрнандо Мандинга и Бенито Майомба уже успевают сделать свое дело, и труп твой лежит на циновке, а на груди – дощечка с надписью «За разговорчики», я хотел добавить sic transit gloria mundi,[29] чтобы потягаться с тобой в латыни, но такая надпись по размерам намного превзошла бы твое тело.

 

Перо Алонсо Каско похоронили, Пасха прошла, и мы продолжили путь, а через семь дней снова вышли к селению, гораздо больших размеров, чем прежнее; здесь довольно большая гавань, местные индейцы вежливы и приветливы, хотя, как и все они, пьяницы и разбойники. В полулиге от селения виднеется хороший корабельный лес. Я велю встать на якорь и достраивать бригантины, настилать палубы. Пользуясь своей властью начальника штаба, я разделил всех людей на три части: на берегу поднимется главный шатер дона Фернандо, где разместится принц с особо приближенными офицерами и прислугой; чуть выше по течению, рядом с верфями, на которых будут достраиваться корабли, остановлюсь я с семью десятками моих самых проверенных мараньонцев; а еще выше по течению, то будет нашей северной стороной, встанет лагерем остальное наше войско. При таком предусмотрительном расположении те, что находятся внизу по течению, не смогут соединиться с теми, что стоят выше, без того чтобы мы, оказавшиеся посередине, их не заметили.

И тем не менее я был так неотрывно занят доделкой бригантин (следил, какие деревья валят, понукал плотников, выдавал продукты женщинам‑стряпухам, бранил ленивых негров, подносивших доски для будущих палуб), что проглядел, как надо мной нависла смертельная опасность. Первым знак тревоги подал мне Мандрагора, мой неусыпный сторож, мой личный дух:

– Вчера вечером принц дон Фернандо у себя в шатре собрал совет, на который были приглашены все офицеры, кроме тебя, Лопе де Агирре, невзирая на то, что ты начальник штаба. О чем толковали на том совете? Почему собрались за твоей спиной? Зачем принц избегает тебя, словно ты ему враг?

Второе предупреждение услышал я из уст офицера‑баска Гоберто де Сосайи, он настоящий мараньонец и мне друг:

– Уже два совещания собирал принц дон Фернандо без тебя. Мой кум капитан Педро Алонсо де Галеас, который все видел своими глазами, говорит, что принц уже раскаивается в том, что был предан смерти губернатор Урсуа, что мы отказались от испанского подданства, и в том, что он принял корону. Так раскаивается, что плакал настоящими слезами, всхлипывал и похож был больше на француженку, которую прибил муж, чем на испанского воина. Вот так откровенно рассказал мне все мой кум капитан Педро Алонсо де Галеас.

– Самый подлый из всех, – прошептал мне Мандрагора, как только Роберто де Сосайя попрощался и ушел, – ненадежный принц дон Фернандо, шут гороховый, монашеская задница, тебе обязан он всем, чем был и что он есть, а заплатит тебе за все гнусной трусостью. Сравнить его можно с одним только отцом Энао (которого в аду мы ждем с большим нетерпением), он воспользовался обрядом священного покаяния и подстрекает принца к кощунственной каре – отрубить тебе голову.

За Сосайей и Мандрагорой последовал капитан Педро Алонсо де Галеас, явился собственной персоной и рассказал мне слово в слово, о чем говорилось на таинственных совещаниях у дона Фернандо де Гусмана:

– Лоренсо Сальдуендо и отец Энао насмерть стояли, что тебя надо убить тут же, ни минуты не медля. Тогда Алонсо де Монтойя заметил, что безрассудно было бы открыто искушать твой гнев и гнев верных тебе шести десятков мараньонцев. Доводы Монтойи убедили генерала дона Фернандо, и они решили дождаться ночи, когда наши бригантины отплывут и ты будешь беспечно и крепко спать на палубе «Сантьяго», вот тогда они и зaколют тебя кинжалами.

Страшное негодование вызывает в душе у меня неблагодарность дона Фернандо и мрачная картина ожидающей меня смерти. В полночь, лежа в гамаке, в присутствии единственного свидетеля – Мандрагоры, я поношу их и осыпаю проклятьями:

– Мерзкие изменники, хотите запятнать дерьмом знамя свободы? Сукины дети, спите и видите, как бы снова надеть на шею позорное ярмо короля Филиппа? Будь благословен сатана! Раньше я с вами разделаюсь, раньше я вас всех предам смерти!

Мандрагора пляшет и притопывает у меня внутри; хоть он и знает, что душа моя невозвратно погибла, ему нравится наблюдать, как мои смертные грехи накапливаются.

Палубы настланы, и люди грузят на суда оружие и продовольствие, Мандрагора предсказывает, что сейчас, накануне отплытия, выплеснется ненависть, случится самое страшное и кровавое, и многие из тех, кто замышлял покуситься на мою жизнь, найдут собственную смерть.

Я хожу, наблюдаю, чтобы на бригантины грузили только необходимое, и тут появляются два негра с матрацами, подушками и женскими сундуками на плечах, они хотят подняться на корабль и погрузить вещи в трюм. Я спрашиваю, кто послал их с тюками и отдал такой приказ, и они отвечают, что выполняют приказание начальника стражи Лоренсо Сальдуендо, тогда я заворачиваю их обратно со всем их смехотворным барахлом.

В первом тюке – ложе доньи Инес де Атьенса, самой красивой женщины Перу, во втором – постель другой наложницы Лоренсо Сальдуендо, той самой Марии Монтемайор, что жарит пончики; Сальдуендо не отказался от нее, сойдясь с доньей Инес, он решил тешиться с обеими по очереди. Не начальник стражи, а осел‑производитель, похотливый петух, вместо того чтобы бдеть с саблей наголо, охранять генерала, он топчет ночами сразу двух кур!

Как низко ты пала, бедная моя Инес де Атьенса, Хуану Алонсо де Ла Бандере ты досталась от Педро де Урсуа, от Хуана Алонсо де Ла Бандеры ты перешла к Лоренсо Сальдуендо, а завтра перейдешь еще к кому‑нибудь, точно ты военная добыча или собачка подзаборная. Этот Лоренсо Сальдуендо самый грязный и самый мерзкий из всех. Ему уже перевалило за сорок, но бравый жеребец в нем еще не слинял, каждую ночь он два или три раза досаждает тебе, ты устала и мучаешься от его оскорбительной кабаньей похоти, тебе противно, тебя тошнит от его сопенья и хрюканья, страдалица моя, Инес де Атьенса, на твоих красивых ягодицах – следы его пальцев, порочный пыл Лоренсо Сальдуендо разгорается, когда он причиняет тебе боль.

В лагере есть солдат, который кружит вокруг тебя, глаз с тебя не спускает, его зовут Роберто де Сосайя, он из приверженцев Лопе де Агирре, он безобразный и скрюченный, словно смоковница, ты однажды обернулась поглядеть на него, и он весь задрожал с ног до головы, другой раз, когда ты взглянула на него, он стал бормотать что‑то и заикаться, и если в третий раз ты на него глянешь, он падет к твоим ногам, точно раб.

Солдат– мараньонец Роберто де Сосайя ищет Лопе де Агирре и докладывает ему о деле огромной важности:

– Начальник стражи Лоренсо Сальдуендо от ярости на тебя, начальник штаба Лопе де Агирре, ослеп, он так рассвирепел, что не мог сдержать угроз. Наглядный пример его бесстыдства: только что, когда вернулись в хижину тюки с постелями его наложниц, капитан Лоренсо Сальдуендо вышел из себя и закричал в присутствии женщин: «Горько скорблю, что человек моего возраста и положения вынужден просить одолжений у выскочки вроде Лопе де Агирре. Ничего, с этим псом или без него, но отплывем, а там без него обойдемся, скоро избавимся от его наглости и глупости».

– Так и сказал? – спрашиваю я.

– Так и сказал, – отвечает Сосайя.

Мандрагора, мой чуткий дух, тихонько советует мне не терять больше ни минуты. «Не забывай, что на совещаниях, где решалось, как и когда убивать тебя, Сальдуендо выказал жестокую злобу. Теперь Сальдуендо после оскорблений, которые ты нанес тюфякам его наложниц, будет просить у генерала дона Фернандо твоей головы тотчас же, не ожидая намеченного срока. Он уже бежит в шатер к дону Фернандо умолять его», – говорит Мандрагора.

Во главе самых отважных из своих семидесяти мараньонцев я выхожу на Сальдуендо. Мы не застаем его в хижине, он уже умчался в шатер к принцу молить приблизить час моей смерти, Мандрагора в пророчестве не ошибся. Мы прерываем злонамеренный разговор градом ударов шпагами и кинжалами, и нее – по телу Лоренсо Сальдуендо. Принц дон Фернандо кричит: "Не убивайте его!», «Приказываю, не убивайте!», «Умоляю, не убивайте!», а сам бегает из угла в угол. Кровь Лоренсо де Сальдуендо сочится из более чем пятидесяти ран, он не успевает даже попросить об исповеди, в мгновение короче петушиного крика вручает он свою душу Люциферу.

 

Лопе де Агирре понял, что за всей той злобой и предательствами, за всеми теми распрями, что кончались кровью и смертью, всегда стояла ты, моя прекрасная и непреклонная Инес де Атьенса, Лопе де Агирре догадывается, что ты не остановишься я до тех пор, пока в живых будет хоть один из двенадцати, убивших дона Педро де Урсуа. Для Лопе де Агирре ясно, зачем ты отдавала свое несравненное тело двум мерзавцам, к которым испытывала отвращение. Лопе де Агирре предвидит, что следующим твоим хозяином, следующим твоим рабом, следующим твоим инструментом будет Роберто де Сосайя, не гнусный холуй короля Филиппа, как прежние, но храбрый и мятежный мараньонец. Лопе де Агирре зовет Антона Льамосо и Франсиско Карьона и отдает им приказание:

– Идите и убейте донью Инес де Атьенса!

Ты спокойно сидишь в хижине, расчесываешь свои черные волосы, скорбная и прекрасная Инес де Атьенса, и ждешь сообщений об ужасных событиях, которые должны произойти нынче. Вот откроется дверь, войдет солдат‑мараньонец Роберто де Сосайя и скажет взволнованно: «Убили начальника стражи Лоренсо Сальдуендо!» или «Убили принца дона Фернандо де Гусмана!», а может: «Убили начальника штаба Лопе де Агирре!», любая из трех этих смертей доставит тебе радость, все трое участвовали в том низком заговоре против Педро де Урсуа. Инкские боги твоей матери предвещали, что прольется кровь Лоренсо Сальдуендо, инкские боги никогда не ошибаются в пророчествах, придет к тебе в хижину солдат‑мараньонец Роберто де Сосайя, сообщит тебе о жестоком преступлении и останется спать с тобою.

Но дверь отворяется и появляется не Роберто де Сосайя, а два свирепых злодея из всех, какие есть у начальника штаба Лопе де Агирре, Антон Льамосо и Франсиско Карьон, прямо с порога они набрасываются на тебя, выталкивают из хижины и сквозь колючий кустарник, по острым каменьям волокут в сельву твое тело, несчастливая моя Инес де Атьенса.

Под сенью дерева, чей ствол темен, как твои глаза, они вонзают в тебя кинжалы и копья, твоя кровь душиста, как апельсиновый цвет, и ала, словно маки. Ты, Инес де Атьенса, дочь Честан Ксефкуин, бывшей наложницей принца Уаскара, дочь капитана Бласа де Атьенсы, бывшего солдатом Васко Нуньеса де Бальбоа; ты, Инес де Атьенса, не молишь о милосердии и не унижаешь себя плачем. Единственный стон вырывается у тебя в предсмертной агонии.

Когда приходят рабыни предать тебя погребению, на каменистой земле, заросшей кустарником, они находят самый прекрасный труп, какой когда‑либо видела эта сельва, твои черные глаза все еще пылают гневом, точно горящие светильники, твои густые черные волосы неутешным трауром покрывают терновник, я люблю тебя, мертвая моя Инес де Атьенса.

 

Первым предупредил меня об опасности Мандрагора, мой маленький демон, вскоре пришли с сообщением солдат‑мараньонец Роберто де Сосайя и хитрый капитан Педро Алонсо Галеас, и вот уже на пороге Гонсало де Гираль и Алонсо де Вильена, они рассказывают мне слово в слово все, что говорили на последних совещаниях у принца, где обсуждалось, как и когда убить меня. Гираль и Вильена, капитан и дворецкий дона Фернандо, предчувствуют, что борьба решится в мою пользу, и шаг этот совершают, дабы избежать рокового конца, который подстерегает всех моих врагов, мне безразлично, что ими движет, я встречаю их с распростертыми объятиями и нахожу для них место в своем сердце.

Горько упрекнув меня за справедливую казнь, которой я предал Лоренсо Сальдуендо и прекрасную донью Инес (Я не позволю вам, сеньор начальник штаба, впредь вершить бесчинства и беззаконие без моего ведома), и выслушав мой возмущенный ответ (Ступайте, ваше превосходительство, жарьте пончики, я больше не верю ни одному вашему слову, и нет у меня почтения к лживым севильцам, которые ведут двойную игру), принц распорядился отплывать назавтра с рассветом. Весть эту мне приносит капитан Мигель де Серрано и громким голосом передает следующее распоряжение:

– Его превосходительство принц приказывает вашей милости тотчас же явиться к нему в шатер на совещание офицеров…

– Передайте, ваша милость, его превосходительству принцу, что я не приду. На другие совещания, где отдавались распоряжения, о которых я не знаю, меня не приглашали. Сказать правду, капитан Серрано, так все сложилось, что нам не до разговоров.

Тут уж никого не обмануть, дон Фернандо со своими приспешниками вознамерились избавиться от меня, лишить меня жизни, я верю, семьдесят преданных мне мараньонцев не допустят такой подлости, я со своими людьми занимаю позиции посередине, в нескольких шагах от того места, где стоят на якоре бригантины, на эти бригантины я уже велел погрузить военное снаряжение и боеприпасы, оба судна покачиваются на воде, привязанные крепкими канатами к двум огромным деревьям, что растут перед моей хижиной. А принц стоит ниже по берегу, его от нас отделяет широкая заводь, перебраться через которую можно только на каноэ. Выше по течению находятся Алонсо де Монтойя и Мигель де Боведо с несколькими солдатами и сколькими‑то индейцами из прислуги.

Алонсо де Монтойя с Мигелем де Боведо совсем под рукой, моя звезда склоняет меня начать вершить правосудие с них. Ночь такая темная, хоть глаз выколи, во главе двадцати хорошо вооруженных мараньонцев я шагаю к хижине, где сидят за ужином и беседуют оба офицера, завтра утром бригантины поднимут якоря, через десять часов плаванья мы убьем Лопе де Агирре, убьем так, как ты придумал, Алонсо де Монтойя. Ты, адмирал Мигель де Боведо, будешь командовать кораблем, Лопе де Агирре будет спать на палубе «Сантьяго», неожиданно появятся два холуя принца дона Фернандо и распорют ему сердце кинжалами, Лопе де Агирре проснется, захлебываясь кровью, и тут же испустит дух, не успев вскрикнуть; Монтойя с Боведо сидят‑обсуждают свои темные делишки, и тут появляются десять разъяренных мараньонцев, оба предателя не успевают с места подняться, как их изуродованные сотней ножевых ран тела оседают наземь: Алонсо де Монтойя отсрочил мою смерть до того дня, когда «Сантьяго» тронется вниз по Мараньону, адмирал Мигель де Боведо должен был указывать путь и повести тот роковой для меня корабль, да простит их господь.

– А теперь черед принца, – говорю я Мартину Пересу де Саррондо, который всегда рядом со мной в трудные минуты. – Пошли!

– Ночь такая темная, – отзывается он, – что и силуэтов не различишь, не то что лиц. Как бы нам не перебить друг дружку, когда кинемся на шатер дона Фернандо.

Я согласен с его доводами и говорю:

– Мы переждем ночь на бригантинах. Если до принца каким‑то образом дойдет весть о случившемся в верхнем лагере и офицеры принца решат напасть на нас, чтобы сквитаться, мы даже боя принимать не будем, а просто перережем канаты и оставим дона Фернандо со всем его двором на милость сельвы.

Но ничего подозрительного не обнаруживается, ни один смельчак не решается пересечь черные воды заводи, доложить принцу о том, как умерли Алонсо де Монтойя и Мигель де. Боведо, наши часовые слышат одни только неумолчные, устрашающие звуки сельвы. Едва забрезжило утро, мы, семьдесят мараньонцев, безмолвно переплываем заводь.

– Ты, Роберто де Сосайя, с четырьмя своими солдатами пойдешь убивать дворецкого Гонсало Дуарте! Ты, 'Диего де Трухильо, со своими пятью помощниками без промедления посчитаешься с капитаном Мигелем де Серрано! Ты, Диего Санчес де Бильбао, схватишь и умертвишь Бальтасара де Тоскано, самого опасного из всех этих мерзавцев! – такие распоряжения отдаю я плывущим на других каноэ. – Что касается вас, Мартин Перес де Саррондо и Хуан де Агирре, на вас возлагаю я предание смерти принца дона Фернандо, постарайтесь, чтобы осторожность и ловкость не подвели вас, а если подведут, ты, – Антон Льамосо, будешь рядом и поможешь довести дело до конца, – говорю я троим, плывущим со мною.

Первая хижина, проступающая пред нами в свете утра, – та, в которой спит отец Энао, лживый, исподличавшийся монах, он сначала служил торжественные службы в честь и во славу губернатора Урсуа, а потом в честь его смерти: Мандрагора говорил мне, что отец Энао показал себя самым непримиримым инквизитором на тех совещаниях, где решено было убить меня, он больше всех ратовал за то, чтобы выпустить кишки из этого змия (меня‑то), как выпустил их святой Михаил‑архангел из сатаны. У солдата Алонсо Наварро и другого, по имени Чавес, особый зуб на монаха, он грозил им отлучением, если они не выполнят епитимьи и не отдадут исповеднику (ему, отцу Энао) свиньи, ими выращенной, эти самые Наварро и Чавес умоляли меня дозволить им препроводить преподобного в ад, и я дозволяю им это с полным моим удовольствием, хвала господу; Алонсо Наварро стремительно кидается в часовенку, где спит отец Энао, и, не отвлекаясь на то, чтобы разбудить его, пронзает ему шпагой брюхо с такой яростью, что шпага проходит насквозь, словно через бурдюк с вином, монах, стоя на краю могилы, начинает вопить, сквернословить и изрыгать проклятья, чем ваше отцовство усугубляет погибель своей души, каковая, по мнению Мандрагоры, и так безвозвратно погублена.

Принц дон Фернандо просыпается от звуков наших шагов, голосов и бряцающего оружия, в одной рубашке выглядывает из шатра, как мало осталось от горделивого достоинства принца, сейчас это просто севилец из тех, что дрожат, как овечий хвост, почуяв близость смерти; узнав меня, он говорит, глядя на меня испуганными глазами:

– Что такое, отец мой?

– Успокойтесь, ваше превосходительство, – отвечаю я ему жестко, – мы пришли примерно наказать трех капитанов, которые замышляли бунт. Когда генерал не умеет и не может защитить собственной жизни, это должен сделать его начальник штаба.

И не задерживаясь более, я вхожу в шатер, где мои мараньонцы исправно выполняют свои обязанности. Гонсало Дуарте, Мигель Серрано и Бальтасар Тоскано падают под градом ударов кинжалами и шпагами, правда, на троих нападало пятнадцать, зато все трое были подлыми негодяями и иной участи не заслуживали.

Я не хочу видеть, как будет умирать принц дон Фернандо, из‑за перегородки я слышу залп аркебузов, что разрядили ему прямо в грудь Мартин Перес де Саррондо и Хуан де Агирре, когда же я приковылял, чтобы своими глазами увидеть, как ему не повезло, он был уже непоправимо мертв, удар кинжалом, который нанес ему Антон Льамосо, был лишней и запоздалой карой. Из семи смертей того рокового дня огорчение мне доставила лишь глупая смерть дона Фернандо, который при жизни был таким видным мужчиной, не случайно последние слова его были «отец мой», так он назвал меня, ибо я любил его как сына; я возвел его в генералы, в предводители нашего похода, в принцы Перу и Чили; неблагодарнейший сын мой, в награду ты замышлял мою смерть и собирался бросить наше знамя свободы под ноги ненавистному королю Филиппу, мы продолжим войну без тебя, незадачливый сын мой, ничего не перенявший от своего отца.

 

Солнце встало ясное и чистое, страшные вести разнеслись по лагерю, некоторые, робкие духом, в ужасе разбежались по лесам, более двадцати солдат‑мараньонцев отправились вылавливать беглецов, в полдень все сгрудились на площади, что в нескольких саженях от бригантин, семь десятков моих мараньонцев, вооруженные до зубов, окружили толпу со всех сторон, и я обратился к ней:

– Прошу не волноваться, на войне случаются неприятности; до сих пор мы занимались ребячеством, потому что мальчишка стоял во главе, теперь начинается настоящая война, но некому повести нас, единственно, чего я хочу – видеть ваши милости в полном благополучии и преподнести вам Перу, а там уж делите его сами, как вам вздумается. Дайте мне волю, и я сделаю так, что в Перу будут править и распоряжаться мараньонцы, и ни один из ваших милостей не останется без капитанской должности и будет властвовать над другими людьми, ибо не на кого мне больше положиться, кроме как на ваши милости. Будьте мне добрыми друзьями, и я сделаю так, что из Мараньона выйдут новые готы и станут владеть и править Перу как те, что правят Испанией.

– Да здравствует наш генерал и предводитель Лопе де Агирре! – кричит Мартин Перес де Саррондо.

– Да здравствует решительный вождь непобедимых мараньонцев! – добавляет мой верный товарищ Педро де Мунгиа, титул вождя радует меня, я приму его и будут ставить под своей подписью.

– Я буду вашим генералом и вождем, – говорю я всем, кто меня таковым провозглашает, – и я поведу против короля Филиппа жестокую войну, какой не собирался затевать Педро де Урсуа, потому что был по натуре своей раб, а не мятежник, я поведу упорную войну, на какую неспособен был Фернандо де Гусман, потому что был юношей нерешительным и слабым. Итак, начинаем войну, мои мараньонцы. Единственное мое желание и приказ, чтобы никто больше не шушукался и не секретничал, ибо мы теперь все будем жить в безопасности, а с заговорами и бунтами покончено.

И сразу же, как хороший генерал, я приступаю к раздаче должностей, присваивая капитанские чины, я отдаю предпочтение людям плебейского происхождения перед теми, у кого в жилах течет благородная кровь. Мартина Переса де Саррондо я делаю начальником штаба, Роберто де Сосайю – начальником стражи. Хуан Гомес, бывший конопатчиком, будет у меня адмиралом, Хуан Гонсалес, плотник, – старшим сержантом. Что касается Хуана Иньигеса де Гевары, чванливого командора ордена Святого Иоанна, всегда подтянутого и в черном с ног до головы, бывшего великим другом и советчиком дона Фернандо, то у него я отбираю должность и отдаю ее трианцу[30] Диего де Грухильо; и высокомерный Хуан Альварес де Серрато отдаст свое капитанское звание солдату Франсиско Карьону, метису, женатому на индианке. Диего Тирадо я делаю капитаном кавалерии, он храбр в боях, и совсем нелишне заручиться его расположением. А Санчо Писарро оставляю на должности, которую он занимал, хотя Мандрагора нашептал мне, что тот плетет‑затевает интриги, потерпи немного, мой добрый Мандрагора, придет время, мы подрежем ему когти.

 

Через два дня после столь серьезных событий мы отчаливаем от селения, лагерные злоязычники мрачно окрестили его Бойней, наши бригантины плывут по течению или на веслах, потому что у них еще нет мачт и парусов, мы их поставим где‑нибудь на берегу, ниже по реке. Держась все время левого берега, мы встречаем на пути несколько индейских поселений, в одно из них сходили четыре десятка моих людей, и среди них – страшный врун, бакалавр и летописец Франсиско Васкес; этот самый Франсиско Васкес возвращается на корабль и клянется, что местные индейцы – людоеды, Франсиско Васкес говорит, что от наших аркебузов индейцы разбежались, бросив огромные котлы, в которых варилась человечина; Франсиско Васкес видел в котле детскую ножку и безволосую стариковскую голову с открытыми глазами; другой бакалавр, не глупее его, Педрариас де Альместо, еле слышно замечает, что все это выдумки самого Франсиско Васкеса, и правды в них не более, чем в историях об амазонке с гремя грудями и сказочных сокровищах Омагуаса, и еще Педрариас говорит, что варились в котлах всего‑навсего, ящерицы, называемые игуанами, у которых глаза точь‑в‑точь как у грустного человека.

Наконец мы находим открытый берег, который потом надо будет назвать берегом Оснастки, потому что тут мы оснастим наши корабли всем, чего им не хватало для того, чтобы должным образом выйти в море. Пятнадцать дней подряд мы работаем не покладая рук, из гамаков и рыболовных сетей местных жителей плетем снасти для бригантин, из солдатских полотняных простынь и хлопчатых одеял наших индейцев‑прислужников шьем паруса, упругие стволы деревьев превращаются в наших руках в мачты и реи, индейцы в спешке бросили много сушеной рыбы, маиса, варево из игуаны и юкки, Мария де Арриола говорит, изысканнейшее блюдо, но дочка Эльвира не хочет даже попробовать.

С болью душевной пришлось мне отдать приказ казнить нескольких человек, которые без всякой причины и повода вступили в вероломный заговор против меня, эти подлые простолюдины шушукались и секретничали, составляли план, как прирезать меня кинжалами; я только в лицо им взглянул, как сразу догадался об их тайных намерениях, потом два преданных негра, сообщающие мне обо всем происходящем в лагере, подтвердили, так оно и было.

Первым для острастки был наказан солдат, не то немец, не то фламандец, по имени Бернардино Верде, не то Монтеверде, это имя он взял вместо своего путаного немецкого, коего ни один христианин выговорить не мог, лицо у него, да и мысли, наверное, были лютеранские, но эти его отклонения от нашей матери‑церкви беспокоили меня куда меньше, чем его наглость и недовольство, этот Монтеверде вечно бормотал что‑то на своем языке, забывал выполнять мои приказания, притворяясь, будто не очень понял, пришлось кинжалу Антона Льамосо потрудиться, изрубить его в куски, чтобы в ином мире научился понимать по‑нашему.

После того богу угодно было помочь мне раскрыть заговор, который затевали капитан Диего де Трухильо со старшим сержантом Хуаном Гонсалесом, эти господа мерзавцы собирались отрубить мне голову и бежать вверх по реке на нашей бригантине «Сантьяго»; обоим им дал я высокие чины после того, как они славно поработали при уничтожении принца дона Фернандо, а чем отплатили мне – преступными кознями против моей жизни, куда ни глянь, со всех сторон окружают и угрожают мне предатели; иногда сдается, что слышу я не голос Мандрагоры, но голос собственного сердца, который прикинулся духом Мандрагорой, чтобы раскрывать грозящие мне опасности, я приказываю казнить гарротой Диего де Трухильо и Хуана Гонсалеса, а заодно и Хуана де Кабаньаса, потому что был он секретарем губернатора Урсуа и впоследствии не стал приносить присягу верности нашему мятежу, а на меня всегда смотрел с вековечной злобой в глазах.

Следующим покойником стал командор Хуан Иньигес де Гевара, наши бригантины с мачтами и под парусами плыли торжественно вниз по реке, командор Хуан Иньигес де Гевара, ханжа‑святоша, стоял на коленях на палубе, читал без конца «Верую», во сне ему являлись призраки и люди из другого мира; один преданный негр доложил мне, что старый командор замешан в заговоре Хуана Гонсалеса и Диего де Трухильо; Мараньон нес нас в сумерках под дождем и нависшими тучами, почтенный командор всматривался в далекий берег, прислонясь к борту «Сантьяго», весь в черном, он почти не виден был в темноте; я сказал Антону Льамосо, чтобы он воздал по заслугам старому предателю, а сам ушел; где взял Антон Льамосо ржавую и тупую шпагу, с которой пошел выполнять мое веление? откуда у дряхлого командора взялось столько жизни? сих тайн разум мой постичь не может; семь раз рубанул его Антон Льамосо и не свалил, тогда достал он кинжал и дважды вонзил командору в почки, и снова без толку, пришлось поднять его в воздух и швырнуть в реку, и еще из воды кричал командор, прося исповеди и прощенья у бога; я перешел на корму и видел, как труп его таял вдали маленькой черной точкой. Мария де Арриола, женщина очень чувствительная, стояла рядом со мной, тронутая неудачливой судьбой командора, она прочитала «Ave Maria» во спасение его души.

Немного времени спустя умерли Хуан Паломо и Педро Гутьеррес, их погубила дерзость. То было время, когда мы плыли довольно стесненно, столько было народу на двух бригантинах: две сотни, а то и больше испанцев, два десятка негров и сто голов прислуги, не считая тех, кто плыл на пирогах за нами следом и которым волей‑неволей придется перебраться на бригантины, как только мы выйдем в море. Ввиду этого я решаю оставить где‑нибудь прислугу, другими словами, индейцев, которые сопровождают нас от самых верфей Санта‑Крус‑де‑Капоковара, уж они‑то договорятся, найдут общий язык со своими братьями по крови, обитающими в этих местах. Рано утром подходят ко мне солдаты Хуан Паломо и Педро Гутьеррес, подходят и просят отменить мой же приказ, ссылаясь на то, что людоеды, населяющие здешние леса, съедят без промедления наших беспомощных индейцев, Мандрагора нашептывает мне, что ими движет не христианское милосердие, но боязнь лишиться общества двух резвушек индианочек, беременных от них, которые с ними спали и доставляли им удовольствие; я отвечаю просителям, что разговорчики про людоедов – выдумки болтунов, говорю им также, что выходить в море с лишними людьми на борту не следует, могут потонуть все; Хуан Паломо и Педро Гутьеррес смиренно отступают, но к ночи начинают угрожающе перешептываться: «Лопе де Агирре побивал многих наших друзей и теперь хочет бросить здесь нашу прислугу, сделаем же то, что должно сделать». А сделать должно вот что: казнить гарротой их обоих. Хуан Паломо, с веревкой на шее, просит вместо смертной казни оставить его тут вместе с прислугой, он обязуется наставить их в истинном христовом учении, по правде же, никогда ранее не выказывал он призвания к отшельничеству и сейчас одного только хочет – остаться и тешиться со своей индианкой на воле, не спасет его притворство от справедливой казни.

В эти же дни еще один вручил богу свою душу, но на этот раз обошлось без моего посредничества, речь идет о незадачливом отце Портильо; несчастный священник умирал уже несколько месяцев, и все никак не решался испустить дух, все время бредил, иногда поминал четыре тысячи песо, которые украл у него губернатор Урсуа, силой затащивший его, хнычущего, в поход, труп отца Портильо – жалкий мешочек с костями, горькое разочарование испытали рыбы, когда мы выкинули его в воду.

И еще одна смерть приключилась во время плаванья по Мараньону – умер индеец, которого мы взяли в плен в одну из вылазок; солдат Гонсало Серрато отобрал у индейца стрелу и знаками спросил, не отравленная ли она, пленник тоже знаками ответил, что нет, тогда Серрато наконечником стрелы сделал царапину на левой ноге индейца, из царапины пошла кровь, индеец оставался бесстрастным – ни слова, ни жеста, а на следующее утро его нашли мертвым, отравленным собственною стрелой; Лопе де Агирре говорит и утверждает, что ему не нравится убивать индейцев, как это было в обычае у Гарсии де Арсе, Лопе де Агирре добавляет, что уж совсем не по нраву ему убивать негров, как убивал их в Панаме тщеславный Педро де Урсуа; вместо того, чтобы убивать негров, я дам им всем свободу в день, когда мы одержим победу, куда достойнее убивать испанских капитанов, дурных и раболепных вассалов твоих, король Филипп, коего хранит господь.

 

Неожиданно спокойное и широкое течение Мараньона начинает щетиниться маленькими островками, большими островами, двумя тысячами разных островов, небо содрогается, сотрясенное глубинными бурями, рокочущими громами, слепящими молниями, вода спадает так низко, что бригантины едва не садятся на песчаные отмели, слушайте, мараньонцы! издалека идет‑надвигается безмерный вал морского прилива, гора соленой воды обрушивается на речной ток, вливается в его пресноводную безбрежность, бригантины крутятся точно бешеные, сталкиваются на стремнинах, пироги подкидывает кверху и швыряет с высоты в хЛос разъяренной пены, вынырнувшие было острова вновь исчезают под нахлынувшим морем, море отчаянно набрасывается, норовя во что бы то ни стало пробиться в могучую и свирепую реку, грохот столкнувшихся вод катится по зеленой пропасти сельвы, заглушая верещание сотен тысяч птиц, крики гребцов, погребаемых круговертью вод, но река смиряет яростный наскок, перекатывает через водяную стену, вставшую у нее на пути, и катит дальше, к морю, в котором она умрет, а тот ясный мир, упирающийся в воздушный свод, и есть море, тот тигриный рык, бьющийся о скалистый берег, и есть море, тот бескрайний голубой ковер, расстеленный под ногами у бога, и есть море, «Сантьяго» и «Виктория» впадают в сверкающее лоно моря‑океана, неказистый, старый, хромой и обгоревший солдат на капитанском мостике «Сантьяго» страшным голосом командует: «Курс на остров Маргариты!», потом ковыляет на корму, ветер треплет седые патлы, а он, оборотившись к безмерным просторам, кричит: «Я Лопе де Агирре – скиталец! Я – гнев божий! Я – твердый вождь непобедимых мараньонцев! Я – Князь Свободы!»

[22] Четырехдневная лихорадка.

[23] Мера сыпучих тел, в Латинской Америке равная 184 литрам.

[24] Между нами (лат.).

[25] Герои широко известных в ту эпоху рыцарских романов.

[26] Смилуйся надо мной (лат.).

[27] Намек на то, что название это напоминает слово «курица» – по‑испански gallina.

[28] Ступайте, месса окончена (лат.).

[29] Так проходит слава мирская (лат.).

[30] Житель Трианы, предместья Севильи.