Вступление в брак и семейная жизнь

Жак Сустель ::: Повседневная жизнь ацтеков накануне испанского завоевания

Юноша мог жениться, достигнув двадцатилетнего возраста, и большинство мексиканцев вступали в брак в двадцать‑двадцать два года. Только высшие сановники и правители, как, например, правитель Тескоко Несауалькойотль, могли долгие годы жить с наложницами, прежде чем жениться официально. Вступление в брак считалось прежде всего делом обеих семей, а не личностей; по меньшей мере, таковы были традиционные представления. Однако вероятно, что молодые люди могли как минимум высказать своим родителям собственные соображения по этому поводу.

Чтобы перейти от холостяцкой жизни к положению женатого, то есть по‑настоящему взрослого человека, первым делом надо было отучиться в кальмекаке  или тельпочкалли  и получить разрешение учителей, под началом которых юноша провел столько лет. Семья бьуга обязана устроить пир, чтобы испросить и получить такое разрешение.

Тельпочтлатоке  приглашали на ужин – настолько роскошный, насколько только позволяли средства семьи. Готовили тамалес , разнообразные рагу, какао. Учителя наслаждались едой, потом курили предложенные им трубки. Затем, воспользовавшись благодушным настроением гостей после хорошего ужина, отец молодого человека, старики по отцовской линии и квартальные советники торжественно приносили топор из отшлифованного камня и, обращаясь к учителям, держали такую речь: «Господа, присутствующие здесь учителя юношей, не огорчайтесь, если ваш брат, наш сын, пожелает покинуть ваше общество. Он хочет теперь взять себе жену. Вот топор: это знак того, что сей юноша хочет расстаться с вами по нашему мексиканскому обычаю. Возьмите его и отпустите нашего сына». На это один тельпочтлато  отвечал: «Мы все слышали, так же, как и юноши, с которыми воспитывался ваш сын, что вы решили его женить и что отныне он покидает нас навсегда; да будет так, как вы хотите». Учителя брали топор (этот символический жест означал, что молодого человека забирают из школы) и церемонно покидали дом, как рассказывает Саагун.

Само собой, всё это было предусмотрено заранее: ужин, просьба и ответ, но это был лишний повод проявить индейский формализм, пристрастие к установленным обычаем поступкам и словам. По словам Мотолиньи, тельпочтлато  не расставался со своими учениками, не прочитав им нотацию, в которой «призывал их вести себя, как добрые слуги богов, не забывать о том, чему они научились в школе, и, поскольку они собирались жениться и основать семью, работать, как подобает мужчинам, чтобы прокормить и содержать свое семейство… Он говорил им также, что в военное время они должны поступать как храбрые и доблестные воины». Что же до девочек, «их тоже не оставляли без советов и наставлений; напротив, к ним обращались с длинными увещеваниями, особенно к дочерям господ и сановников». В своей жизни, говорили им, они должны следовать трем главным заветам: служить богам; хранить свою честь; любить, уважать своего мужа и угождать ему. «Хоть мексиканцы и были неверными, – добавляет миссионер, – у них всё же были хорошие обычаи».

После того как родители молодого человека выбирали ему будущую супругу (предварительно посоветовавшись с гадателями о предзнаменованиях, заключенных в знаках, под которыми родились жених и невеста), на сцену выходили сиуатланке  – старухи, служившие посредницами между двумя семьями. Ничего не предпринималось напрямую. Эти матроны должны были навестить родителей девушки и «велеречиво, в цветистых выражениях» изложить цель своего посещения. Обычай требовал, чтобы в первый раз им ответили вежливым отказом и смиренными извинениями: девушка, мол, еще слишком молода, чтобы выйти замуж, она недостойна соискателя.

Однако все прекрасно знали, как это понимать: старухи спокойно являлись снова на следующий день или несколько дней спустя, и в конце концов родители говорили: «Уж не знаем, как этот юноша может настолько заблуждаться, ведь наша дочь никуда не годна, да и дурочка. Но раз уж вы так настаиваете, нам нужно будет поговорить об этом всем вместе, с дядюшками и тетушками, родственниками и родственницами нашего дитя, да и ее следует поставить в известность. Так что приходите завтра, и мы покончим с этим делом».

После семейного совета, заручившись одобрением всей родни, родственницам молодого человека наконец сообщали о согласии семьи девушки. Оставалось только назначить день свадьбы: для этого снова советовались с гадателями, чтобы брак был заключен под благоприятным знаком, например, акатль  (тростник), осоматли  (обезьяна), сипактли  (морское чудовище), куаутли  (орел), калли  (дом). И нужно было еще приготовить блюда, какао, цветы и трубки для свадебного пира. «Тамали  готовили всю ночь и весь день, и так два‑три дня, почти не оставляя времени на сон». Свадьба была важным делом, если только у семьи имелись хоть какие‑то средства и запросы. Приглашали всех родственников, друзей, бывших учителей жениха и невесты, «официальных лиц» квартала или города.

Сама брачная церемония проходила в доме молодого человека с наступлением ночи. В предшествующий день веселились у невесты. В полдень устраивали большой обед, старики пили октли , замужние женщины приносили подарки. Днем невеста купалась и мыла голову. Ей украшали руки и ноги красными перьями и окрашивали лицо в светло‑желтый цвет текосауитлем.  Убранная таким образом, она садилась подле очага на помост, покрытый циновками, и старики из семьи жениха являлись к ней, чтобы церемонно ее приветство^ вать. «Дочь моя, – говорили они, – ты оказываешь честь нам, старикам и старухам, твоим родственникам. Теперь ты стала женщиной, ты уже не дитя, а начинаешь быть взрослой. Бедная малышка! Тебе придется разлучиться с отцом и матерью. О дочь наша, мы приветствуем тебя в нашей семье и желаем тебе благополучия».

А невеста отвечала (только представьте себе взволнованную, дрожащую девушку, приученную воспитанием скрывать свои чувства и выказывать спокойствие, украшенную перьями и цветами, накрашенную, наряженную в разноцветные расшитые одежды): «Ваше сердце было добро ко мне, сказанные вами слова для меня драгоценны; вы говорили со мной и давали советы, как настоящие отец и мать. Я благодарна вам за всё то добро, что вы мне сделали».

К ночи составлялось шествие, чтобы отнести невесту в ее новый дом. Во главе его выступали родители молодого человека – «много почтенных старых женщин и матрон», а за ними следовала невеста; одна из старух несла ее на спине, а если та была из знатной семьи, то отправлялась в свое новое жилище в носилках, на плечах двух носильщиков. Девушки из квартала, родственники невесты и ее незамужние подружки сопровождали ее двумя чередами, с факелами в руках.

Веселая процессия вилась по улицам под песни и восклицания, между двумя рядами зевак, которые кричали: «Счастливая девушка!» – до самого дома жениха. Тот выходил ей навстречу. В руке он держал кадило, и когда девушка подходила к порогу, ей тоже давали кадило: молодые люди одаривали друг друга ладаном в знак взаимного уважения, и все входили в дом, распевая и танцуя.

Свадебный обряд справляли подле очага. Сидя рядом на циновках, жених и невеста сначала получали подарки. Мать девушки дарила будущему зятю мужскую одежду, мать юноши преподносила невесте сорочку и юбку. Затем сиуатланке  связывали вместе плащ юноши и сорочку девушки: с этого момента они становились супругами, и первым делом должны были разделить между собой блюдо с тамалями  – каждый подносил другому своей рукой маисовые пирожки.

До этого момента гости выражали свою радость песнями и плясками, после – набрасывались на заготовленную провизию, а все, кому возраст давал на это право, напивались вусмерть. Между тем супруги, удалившись в спальню, четыре Дня молились там, не скрепляя свой союз физически. Всё это время они выходили из спальни лишь в полдень и в полночь, чтобы подложить ладана на семейный алтарь. На четвертую ночь им готовили ложе из циновок, между которыми вкладывали перья и кусок нефрита – вероятно, символизирующий детей, которым предстояло родиться: их всегда называли «богатыми перьями» и «драгоценными камнями». На пятый день они мылись в темаскалли , и жрец приходил благословить их, окропив освященной водой.

В семьях сановников церемония пятого дня была почти такой же продуманной, как и свадебная: родители благословляли новобрачных четырежды водой и четырежды октли.  Молодая супруга украшала голову белыми перьями, ноги и руки – цветными, снова обменивались подарками, и новый пир, устроенный для обеих семей и их друзей, был поводом повеселиться, потанцевать, попеть и выпить. У простолюдинов торжества проходили скромнее и обходились не так дорого, однако их общий порядок был точно таким же, как мы описали.

По крайней мере, таков был идеал, к которому стремились. На практике случалось, что влюбленная пара не спрашивала разрешения родителей и соединялась тайно. Чаще всего, похоже, так поступали простолюдины, не желавшие ждать, пока соберут всё необходимое для подарков, пиров и т. д. По прошествии некоторого времени, скопив всё, что нужно, чтобы пригласить родственников с обеих сторон, молодой человек отправлялся к родителям жены и говорил им: «Я признаю свою вину… мы были неправы, соединившись без вашего согласия… Вы, наверное, сильно удивляетесь, не видя больше вашей дочери (sic ). Но мы решили жить вместе, как супруги, по взаимному согласию и теперь хотим попытаться жить как подобает и работать ради нас и наших детей: простите нас и дайте свое благословение». Родители соглашались и «устраивали торжества и празднества по мере своих скудных средств».

В таких условиях и с такими обрядами мужчина женился на своей главной жене. Отпраздновать свадьбу он мог только с одной женщиной, однако ему позволялось иметь столько второстепенных жен, сколько ему требовалось. Матримониальная система мексиканцев представляет собой компромисс между моногамией и полигамией: только одна «законная» супруга (это выражение часто используют хронисты), с которой играли свадьбу, совершив все вышеописанные церемонии, но бесконечное количество официальных сожительниц, имеющих свое место у очага, в положении которых не было ничего, достойного насмешки или презрения.

Историк Овьедо передает свой разговор с испанцем Хуаном Кано, третьим мужем доньи Исабель Монтесумы, дочери императора Мотекусомы II:

«Вопрос: Мне говорили, что у Монтесумы было сто пятьдесят сыновей и дочерей… Как же вы можете считать донью Исабель, вашу супругу, законной дочерью Монтесумы и каким образом ваш тесть различал своих законных и незаконных детей, своих законных жен и сожительниц?

Ответ дона Хуана Кано: У мексиканцев, вступающих в законный брак, был следующий обычай: край сорочки невесты связывали с хлопчатобумажным плащом на женихе… Те, кто женился без этой церемонии, не считались супругами, а дети от таких союзов были незаконными и не получали наследства».

«У правителя (Тескоко) было столько жен, сколько пожелает, всякого рода – высокого и низкого, но только одна из всех была законной», – пишет индейский хронист Помар. Все тексты в этом сходятся: например, Иштлильшочитль говорит, что в обычае правителей было «иметь одну законную жену, от которой мог родиться их преемник». Неизвестный конкистадор также говорит о том, что «у индейцев много жен – столько, сколько они могут прокормить, как у мавров… но одна стоит надо всеми прочими, а ее дети получают наследство за счет своих кровных братьев». Муньос Камарго уточняет, что законная жена отдавала приказания сожительницам своего мужа и даже сама наряжала и прихорашивала ту, кого избирал ее муж, «дабы спать рядом с нею».

Несомненно, полуварварские племена с севера придерживались моногамии, о чем свидетельствуют все описания их жизни. Полигамия, вероятно, сохранялась у оседлых племен центральной долины (бывших тольтеков) и всё шире проникала в нравы по мере повышения уровня жизни, особенно среди правителей и руководящей верхушки. У них были сотни и тысячи «жен» (у правителя Тескоко Несауальпилли – более двух тысяч) и установился обычай скреплять союзы между городами обменом женами, принадлежащими к разным династиям.

Термины «законность» или «незаконность», пришедшие после испанского завоевания под влиянием европейских представлений, не должны сбивать нас с толку: никакое пятно не лежало на статусе второстепенных жен или их детей. В принципе, надо полагать, только сыновья главной жены наследовали своему отцу, но в литературе полно противоположных примеров: взять хотя бы самый известный – императора Ицкоатля, сына наложницы очень скромного происхождения. Во всяком случае, дети от второстепенных жен всегда считались пилли  и, если были того достойны, получали самые высокие должности. Было бы полнейшим заблуждением видеть в них «побочных детей», «бастардов» в том смысле, какой вкладывается в это понятие в нашем мире.

Хотя теоретически полигамия допускалась и не вызывала проблем, на деле ревность между женами одного мужа и соперничество между его детьми имели разрушительные последствия. Наложницы порой пытались интригами вбить клин между мужем и детьми главной жены. Так, фаворитке Несауалькойотля удалось навлечь беду на голову юного Тецаупильцинтли, «чудесного принца».

Он, сын правителя и его главной жены, «был наделен всеми дарами, какими только природа может наградить славного государя. Он был превосходного нрава и, не доставив большого труда своим наставникам и учителям, достиг совершенства во всем: достойный философ, поэт и первостатейный воин, причем весьма умелый во всех ремеслах, – сообщает Иштлильшочитль. – Один принц, незаконнорожденный сын правителя, выточил из драгоценного камня птицу настолько искусно, что она казалась живой, и пожелал преподнести это сокровище своему отцу. Тот возрадовался, увидав драгоценность, и захотел подарить ее своему сыну принцу Тецаупильцинтли, которого безгранично любил».

Кто бы мог подумать, что эта милая семейная сцена перерастет в драму? Однако так и случилось. Ибо сын наложницы по совету матери сказал королю, что «принц дал ему весьма дурной ответ, наводящий на подозрения о том, что он намерен поднять восстание против своего отца: он заявил, что ему нет дела до ремесел, которыми занимается принц, выточивший драгоценность, поскольку его занимают военные дела, и что он собирается забрать власть над миром и, если возможно, стать выше своего отца; и с такими речами он показал склад, полный оружия».

Правитель взволновался, услышав такие новости, и отправил одного из надежных чиновников к своему сыну: посланец увидел, что отведенный ему дворец действительно со всех сторон украшен оружием. Посовещавшись с союзниками – правителями Мехико и Тлакопана, Несауалькойотль попросил их пойти к его сыну и выбранить его, чтобы наставить на путь истинный. Но оба монарха, которые, возможно, только обрадовались бы ослаблению соседней династии, «отправились во дворец принца, якобы чтобы навестить его и посмотреть на возводимые им постройки, и сопровождавшие их чиновники, делая вид, что надевают ему на шею цветочную гирлянду, задушили его… Когда король узнал о смерти принца, которого нежно любил, то принялся горько плакать, сетуя на суровость обоих королей… Он провел несколько дней в лесах, печальный и удрученный, плача над своим горем, ибо у него не было другого законного сына, чтобы сменить его во главе королевства, хотя от наложниц у него было шестьдесят сыновей и пятьдесят семь дочерей; большинство мальчиков стали знаменитыми воинами, а девочки вышли замуж за вельмож его двора или в Мехико и Тлакопане, и как тем, так и другим он отдал многие земли, поселки и поместья».

Впрочем, над семьей правителя Тескоко словно тяготел какой‑то злой рок. Так случилось, что преемник Несауалькойотля Несауальпилли тоже дал согласие на смерть своего сына. Его старший отпрыск Уэшоцинкацин, «помимо других талантов и природных дарований, коими он был наделен, являлся выдающимся философом и поэтом; так, он сочинил сатиру в адрес госпожи Тулы, любимой наложницы своего отца. Та сама была очень искусна в поэзии: они начали обмениваться ответами, и принца заподозрили в том, что он ухаживает за фавориткой. Дело передали в суд, и поскольку по закону это считалось изменой правителю и каралось смертью, то хотя отец и любил его бесконечно, приговор пришлось привести в исполнение».

Заметим попутно, что эта дворцовая драма была одной из отдаленных причин падения мексиканской империи: в самом деле, поскольку утвержденный наследник Несауальпилли умер при таких обстоятельствах, наследование трона Тескоко вызвало ожесточенные споры между несколькими кровными братьями, и один из них, Иштлильшочитль, с досады перешел на службу к испанцам вместе со своими сторонниками и войсками.

«Госпожа из Тулы», вольно или невольно вызвавшая трагическую смерть Уэшоцинкацина, была совершенным образцом фаворитки мексиканского вельможи. Настолько же образованная, как и красивая (хотя она была всего лишь дочерью торговца), она соперничала с королем и вельможами в познаниях и поэтическом искусстве. Она была окружена своего рода двором, жила во дворце, выстроенном специально для нее, и «держала короля в своей власти».

И у главных, и у второстепенных жен было много детей, и полигамные семьи становились невероятно велики. У Несауальпилли было сто сорок четыре сына и дочери, из них одиннадцать – от его главной жены. В «Хронике Мешикайотль» перечислены двадцать два ребенка Ашайякатля, двадцать – Ауисотля, девятнадцать – Мотекусомы. Сиуакоатль  Тлакаэлельцин, главный имперский сановник при Мотекусоме I, сначала женился на благородной девушке, дочери Амекамеки, от которой имел пятерых детей, а затем взял еще двенадцать жен, каждая из которых подарила ему сына или дочь, однако, говорится в тексте, «другие мексиканцы утверждают, что Тлакаэлельцин Уэуэ Сиуакоатль породил восемьдесят трех детей».

Разумеется, только сановники и богачи могли нести расходы на содержание таких семей. Но даже ограничиваясь привилегированным сословием, полигамия способствовала ускоренному демографическому развитию и уравновешивала последствия частых войн. Многие мужчины погибали на поле битвы или были принесены в жертву, прежде чем успевали жениться или, во всяком случае, породить многочисленных детей. В списках имен, приводимых в некоторых хрониках, пометка «погиб в бою с Уэшоцинко», «погиб в бою при Атлиско» звучит постоянным мрачным лейтмотивом. Вдовы либо оставались одни, либо снова выходили замуж (случалось, что вдова выходила за раба своего мужа и делала его своим управляющим), либо становились сожительницами одного из братьев покойного.

Мужчина был бесспорным главой семьи, в которой царил патриархат. Муж должен был одинаково относиться ко всем своим женам, однако бывало, что плохой муж подвергал одну из них, в особенности главную, всякого рода унижениям. Такое поведение общественность сурово осуждала. Правитель Тлателолько Мокиуиштли женился на сестре мексиканского императора Ашайякатля, принцессе Чальчиуненецин. Однако у нее дурно пахло изо рта, к тому же она была худышкой, как говорится, «не за что подержаться», и поэтому муж не желал ее видеть. «Все подарки, которые присылал для нее ее брат Ашайякатль, он раздавал своим второстепенным женам. Принцесса Чальчиуненецин сильно страдала: ее заставляли спать в углу, у стенки, рядом с метлатлем , укрывшись одним лишь грубым и рваным плащом. И Мокиуиштли не желал спать с ней и проводил ночи только с наложницами, очень красивыми женщинами, ибо благородная Чальчиуненецин была не упитанной, а очень худой, костлявой, безгрудой, поэтому Мокиуиштли не любил ее и дурно с нею обращался. В конце концов об этом узнали. Император Ашайякатль сильно разгневался, так началась война (между Мехико и Тлателолько). Вот почему можно сказать, что Тлателолько погиб из‑за наложниц», – заключает «Хроника Мешикайотль».

Однако не стоит представлять себе мексиканскую женщину как неизменный «номер два». В обществе, где главенствовал мужчина, она тем не менее была не такой уж безликой, как кажется на первый взгляд. В древние времена женщины обладали высшей властью, например в Туле, и похоже, что монархия в самом Мехико была основана женщиной – Иланкуэитль. Именно через женщин, по крайней мере, поначалу передавалась «королевская» кровь: Иланкуэитль перенесла в Мехико тольтекскую династию Колуакана, что позволило ацтекам заявлять о том, что они происходят из славного рода Кецалькоатля.

В более поздние времена некий простолюдин самого низкого происхождения сделался тлатоани  целой провинции, став супругом дочери императора Ицкоатля. Несомненно, с течением времени власть мужчин усилилась, а женщину старались запереть в четырех стенах, у домашнего очага. Но у нее было свое имущество, она могла вести дела, доверяя товары странствующим торговцам, или иметь профессию: быть жрицей, повитухой, целительницей, причем тогда она пользовалась большой независимостью. Ауианиме , которых испанские хронисты частенько представляют проститутками, хотя и уточняя, что они «отдавались даром», занимались не только признанным, но и уважаемым ремеслом: во время религиозных церемоний им отводилось место рядом с молодыми воинами, сожительницами которых они были.

Определенный антагонизм между полами проявляется в некоторых обычаях. В одном случае мальчишки и юноши нападали на улице на женщин, лупя их мешками (и порой получали за это хорошую взбучку), в другом – молодые девушки осыпали насмешками и едкой бранью неотесанных юных воинов.

Во время праздников месяца уэй тосостли  девушки устраивали шествие, раскрасив свои лица, руки и ноги, украсив себя перьями и священными початками маиса, и если какой‑нибудь юноша отваживался с ними заговорить, они насмехались над ним, крича: «Глядите‑ка, нестриженый (то есть еще ни разу не сражался), а разговаривает! Да умеешь ли ты говорить? Лучше сделал бы, что полагается, чтобы тебе остригли твои длинные пряди, лохматый! Или же ты женщина, как и я?» Тогда мальчишки хорохорились, отвечая с напускной грубостью: «Иди, вымажи брюхо грязью! Поваляйся в пыли!» Но между собой смущенные юноши говорили: «Слова женщин жестоки, обидны, они разрывают нам сердце. Пойдемте вступим в войско. Возможно, друзья, мы получим награду».

Старые женщины, вышедшие из возраста подчинения мужу, зачастую вдовы, окруженные уважением, которым даже позволялось, как и старикам, время от времени осушить несколько чашек октли , пользовались большой независимостью. Из текстов видно, что они часто помогали своим дочерям или родственницам и благочестиво, старательно участвовали в бесчисленных церемониях, где им отводилась особая роль. Они говорили начистоту и за словом в карман не лезли. Матроны, «свахи» ходили по домам, где отмечали семейные праздники, держали речи и занимали свое место за столом. В стране, где старость сама по себе предоставляла определенные права, перед пожилыми женщинами заискивали, к их мнению прислушивались – хотя бы только в квартале, где они жили.

Ведя жизнь супруги и матери, то есть примерно с двадцати до пятидесяти лет, мексиканка, по меньшей мере в бедных и средних кругах, крутилась как белка в колесе. Фаворитки правителей могли заниматься поэзией, но в целом индианке было некогда присесть, разрываясь между детьми, кухней, ткачеством и бесчисленными домашними работами. В сельской местности она выполняла свою долю полевых работ и даже в городе должна была заботиться о птичнике.

Трудно сказать, насколько распространены были супружеские измены. Крайняя суровость наказаний, частые ссылки в литературе на казнь провинившихся указывают на то (примерно как и в случае с пьянством), что общество осознавало серьезную опасность, заключавшуюся в прелюбодеянии, и принимало против нее жестокие меры. Супружеская измена означала смерть для обоих партнеров. Их убивали, размозжив им голову камнями; правда, женщину перед этим удушали. Даже самые высокопоставленные сановники не могли избегнуть этой кары. Однако закон, при всей своей суровости, требовал, чтобы преступление было доказано: свидетельство одного только мужа считалось недействительным; требовалось, чтобы его слова подтвердили непредвзятые свидетели, и муж, убивший свою жену, даже если застал ее на месте преступления, тоже подвергался высшей мере наказания.

Возможно, самый известный и самый драматичный случай супружеской измены в истории древней Мексики тоже произошел в семье правителя Тескоко. Среди второстепенных жен Несауальпилли была дочь ацтекского императора Ашайякатля. Эта принцесса, хотя и была еще почти ребенком, «была настолько порочна и одержима дьяволом, что, увидев, что живет одна в своих покоях, окруженная людьми, которые ей служили и почитали ее благодаря ее славному имени (кстати, Иштлильшочитль уточняет, что у нее было не менее двух тысяч слуг), она начала предаваться всяческим бесчинствам.

Она дошла до того, что если ей на глаза попадался молодой человек приятного вида и элегантно одетый, соответствующий ее пристрастиям и склонностям, она тайно отдавала приказания, чтобы он насладился ее благосклонностью. Утолив свои желания, она приказывала его убить и изготовить статую, похожую на него. Она обряжала эту статую в богатые одежды и украшения из золота и драгоценных камней и ставила ее в гостиной, где обычно находилась. Там было столько статуй тех, кого она велела умертвить, что они обступали почти всю комнату. Когда король приходил к ней и спрашивал, что означают сии статуи, она отвечала, что это ее боги. Он верил ей, зная, насколько мешики набожны и привержены к своим ложным богам».

Однако случай раскрыл тайну ацтекской принцессы. Она совершила оплошность, преподнеся в подарок одному из своих любовников (который почему‑то был еще жив) драгоценность, подаренную ей мужем. Охваченный подозрениями, Несауальпилли однажды ночью явился в жилище своей юной жены. «Матроны и слуги сказали ему, что она спит, в надежде, что правитель уйдет восвояси, как поступал ранее. Но он, не доверяя им, вошел в спальню, чтобы ее разбудить. Там он обнаружил только статую, лежащую на постели и с париком на голове». Принцесса же в это время пировала с тремя высокородными кавалерами.

Всех четверых приговорили к смерти и казнили в присутствии огромной толпы, равно как и множество соучастников в супружеской измене и убийствах. Эти события сильно осложнили отношения между правящей династией Тескоко и императорской семьей из Мехико, которая, скрыв досаду, все же не простила союзному правителю казни ацтекской принцессы.

В древней Мексике редко поднимался вопрос о разводе. Поводом для расторжения брака мог стать переезд жены или мужа в другой дом. Суд мог позволить мужчине развестись с женой, если тому удавалось доказать, что она бесплодна или открыто пренебрегает своими домашними обязанностями. Со своей стороны, жена могла пожаловаться на мужа и добиться решения в свою пользу, если его уличали, например, в том, что он бил ее, не обеспечивал всем необходимым или не занимался детьми. В этом случае суд отдавал детей матери, а имущество разведенной пары делилось поровну между бывшими супругами. Разведенная женщина могла снова выйти замуж, за кого хочет.

Сопровождалось ли вступление в брак всякого рода несчастьями или нет, оно знаменовало собой вступление мексиканца в общество взрослых людей. «Как только они (молодые люди) вступали в брак, их вносили в реестр вместе с другими семьями… и хотя страна была весьма населена и кишела людьми, в расчет принимались все», – сообщает Сурита. Женатый мужчина имел право на клочок земли из владений его кальпулли , на участие в возможной раздаче продовольствия или одежды. Это был полноправный гражданин, и уважение, которым он пользовался в своем квартале, во многом определялось тем, насколько достойной была его семейная жизнь и насколько ответственно он подходил к воспитанию своих детей.

Несмотря на панцирь формализма, прикрывавший отношения внутри семьи, нет сомнений в том, что мексиканцы нежно любили своих детей. Нопильце, нокуске, нокецале  – «дорогой мой сын, сокровище мое, мое драгоценное перо»: так отец обращался к своему сыну. Когда женщина беременела, обе семьи бурно выражали свою радость по этому поводу и устраивали торжества, на которые приглашали родню и руководство квартала или города.

После пира, пока гости курили трубки, один из стариков брал слово от имени будущего отца и обращался к почетным гостям: «Родственники и господа, хочу обратиться к вам с несколькими безыскусными и простыми словами, раз уж вы собрались здесь по воле бога нашего Йоалли Эйекатля  ("ночной ветер" – одно из имен Тескатлипоки), который вездесущ. Это он до сих пор даровал вам жизнь – вам, нашей отраде и защите, вам, кто словно почотль , дающий много тени, и ауэуэтль , дающий приют зверям под своими ветвями. Так же и вы, господа, защита и опора сирых и малых, живущих в горах и степях. Вы защищаете бедных солдат и воинов, считающих вас своим благом и утешением. Наверняка вы изнемогаете от трудов и забот, мы доставляем вам мытарства и беды… Послушайте, господа, и вы все, старики и старухи, седые головы: знайте, что наш бог в милосердии своем пожелал даровать (здесь называлось имя беременной женщины), недавно вышедшей замуж, драгоценный камень, роскошное перо».

Оратор ударялся в долгие подробности, напоминая об умерших предках, «покоящихся в пещерах, в водах, в подземном мире». После него брали слово: второй оратор от имени родителей; один из почетных гостей, обращавшийся к молодой женщине, сравнивая ее с куском нефрита и сапфиром и напоминая ей, что жизнь, которую она носит в себе, происходит от божественной четы Ометекутли‑Омесиуатль; затем отец и мать женщины и, наконец, она сама, благодарившая присутствующих и спрашивавшая себя, заслужила ли она счастье иметь ребенка. В ее словах, в этих устойчивых оборотах звучит нотка неуверенности, тоски перед будущим, столь часто пронзающей душу ацтека.

Беременная женщина подпадала под покровительство богинь размножения и здоровья: Тетеоиннан, матери богов, покровительницы повитух, которую также называли Темаскальтеси («бабушка паровой бани»), а также Айопечтли, или Айопечкатль – скромного женского божества родов. Нам известен текст одной молитвы, настоящего заговора, который распевали, взывая к этой богине:

 

В доме богини, сидящей на черепахе[1],

Разродилась беременная,

Там в доме рождаются дети.

Там, где дом богини, сидящей на черепахе,

Там родилось ожерелье жемчужин, прекрасное перо.

Вот идет младенец к жизни, вот он рождается!

Иди сюда, иди!

Иди сюда, только что родившийся, иди!

Иди сюда, иди сюда, о, младенец,

о, ожерелье жемчужин, прекрасное перо!

 

По меньшей мере, в семьях высшего сословия молодая женщина задолго до рождения ребенка получала хороший уход. Ей подбирали повитуху, к которой торжественно отправлялись престарелые родственники, чтобы нанять ее к будущей матери. Дав согласие (не без того чтобы поначалу возразить, что она всего лишь «несчастная, глупая и безмозглая старуха»), повитуха сразу отправлялась к своей подопечной и разводила огонь, чтобы приготовить паровую баню. Она заходила с женщиной в темаскалли , следя за тем, чтобы воздух не оказался слишком горячим, и ощупывала живот клиентки, чтобы узнать, в каком положении находится ребенок.

Затем она давала свои наставления: женщина должна воздержаться от жевания циктли , а то нёбо и десны ребенка воспалятся и он не сможет кушать; она не должна ни гневаться, ни пугаться, и ближайших родственников предупреждали, чтобы те давали ей всё, что она ни попросит. Если она будет смотреть на красные предметы, ребенок родится «наперекосяк». Если она будет выходить из дому по ночам, ей нужно насыпать немного пепла за сорочку или за пояс, иначе ее могут испугать призраки. Если она будет смотреть на небо во время затмения, ребенок родится с «заячьей губой», разве что мать догадается сунуть под одежду, ближе к телу, обсидиановый нож Говорили также, что, если отец, выйдя ночью из дому, увидит призрака, у ребенка будет больное сердце. Короче, всё время перед родами мать и даже отец были опутаны сетью традиционных запретов и наставлений, способных, как считалось, уберечь дитя от бед.

Сами роды проходили под исключительным руководством повитухи, которая распоряжалась домочадцами, готовила пищу и баню, массировала живот пациентки. Если роды затягивались, женщине давали выпить настой сиуапатли  (Montanoa tomentosa)[2], вызывавший сильные схватки; если это снадобье не возымело действия, прибегали к крайнему способу – напитку из воды с растворенным в ней кусочком хвоста тлакуацина  (опоссума или двуутробки). Считалось, что у этого питья есть свойство вызывать немедленные и даже стремительные роды[3].

Если баня, массаж, снадобья не давали результата, повитуха запиралась в комнате вместе с пациенткой. Она взывала к богиням, в особенности к Сиуакоатль и Килацтли. Если она замечала, что ребенок умер в утробе матери, то вооружалась кремневым ножом и разрезала зародыш на куски.

Женщина, умершая родами, недвусмысленно уподоблялась воину, погибшему в бою или на жертвенном алтаре. «После смерти ее тело обмывали, намыливая голову, и одевали ее в самую лучшую и новую одежду, какая у нее была, – рассказывает Саагун. – Муж нес ее на спине до того самого места, где ее должны были похоронить. Волосы покойной были распущены. Все повитухи и старухи собирались вместе, чтобы идти за телом; они держали в руках щиты и мечи и издавали крики, точно солдаты в момент атаки. Юноши, коих называют тельпопочтин  (воспитанники тельпочкалли ), выходили им навстречу и сражались с ними, пытаясь отнять у них тело женщины…

Покойную хоронили на закате солнца… во дворе храма, посвященного богиням, которых называли небожительницами или сиуапипильтин  (царевнами)… Вдовец и его друзья стерегли могилу четыре ночи кряду, чтобы никто не мог выкрасть тело. Молодые воины не спали, желая выкрасть тело, ибо считали его чем‑то священным или божественным, а если во время сражения с повитухами они достигали своей цели, то сейчас же, в присутствии этих женщин, отрезали средний палец с левой руки. Если им удавалось выкрасть тело ночью, они отрезали тот же палец и волосы и хранили их, как реликвии. Причина, по которой воины стремились завладеть пальцем и волосами покойной, в следующем: отправляясь на войну, они вставляли эти волосы или палец в свой щит и говорили, что благодаря этому станут доблестными и смелыми, что эти волосы и палец придают им сил и ослепляют врагов[4].

Говорили, что женщина (умершая родами) попадает не в ад, а в чертог солнца и что солнце берет ее с собой за ее мужество… Женщины, погибшие на войне или во время первых родов, которых называли мосиуакеске  (мужественные женщины), приравнивались к погибшим в бою. Все они отправлялись к солнцу и находились в западной части неба, вот почему древние называли запад сиуатлампа  (сторона женщин)… Начиная с зенита, женщины чествовали солнце, спускались вместе с ним до заката и несли его в носилках из перьев кецаля. Они шли впереди него, издавая крики радости, сражаясь, чествуя солнце. Они покидали его в том месте, где солнце заходит, и там его встречали обитатели нижнего мира».

Судьба, уготованная в потустороннем мире «мужественным женщинам», – точный слепок с судьбы воинов, погибших в бою или на жертвенном камне. Воины сопровождали солнце от восхода до полудня, женщины – от зенита до заката. Они становились богинями, поэтому их также называли сиуатетео  – «божественные женщины». Страдания и смерть приводили их к обожествлению. Грозные призраки сумерек, они появлялись в некоторые ночи на перекрестках и обездвиживали тех, кого встречали. Их отождествляли одновременно с богинями заката, западного рая Тамоанчан, и с ужасными владыками конца света.



[1] Черепаха здесь обозначает зодиакальное созвездие (Близнецы), откуда, как считалось, приходят души умерших для возрождения в младенцах. Эти представления восходят к астрономическим знаниям и зодиаку майя, который ацтеки уже почти не понимали, а использовали как «эзотерический язык жрецов».

 

[2] Современные наблюдения показывают, что это растение действительно обладает теми свойствами, какие ему приписывали древние мексиканцы.

 

[3] «Хвост этого небольшого животного очень целебен, – пишет Саагун. – Рожающие женщины, выпив чуть‑чуть, тотчас разрешаются от бремени… Если кто‑нибудь съест косточку или хвост тлакуацина , пусть даже собака или кошка, то тотчас исторгнет из себя все кишки». Тлакуацин – это сумчатое животное, разновидность опоссума. «Три Опоссума» – так называлось созвездие Пояс Ориона, которое в астрономии майя «примыкало» к зодиакальному кругу, находясь на Млечном Пути. Считалось, что небесные опоссумы в своих карманах приносили души для реинкарнации. Поэтому использование хвоста опоссума для стимулирования родов, скорее всего, относится к разновидности магической медицины. Использовали также настой из листьев нопаль.

 

[4] Не только юноши приписывали магические свойства телу «мужественных женщин». Злые колдуны старались завладеть левой рукой одной из них; они пользовались своим трофеем для колдовства, чтобы усыпить и парализовать жителей какого‑нибудь дома и ограбить его.