Воды Усумасинты

Кинжалов Ростислав Васильевич ::: Воин из Киригуа

Дни плача,

Дни злых дел…

Нет доброты, повсюду

Только злоба, плач и стоны!

 

«Песни из Цитбальче»

 

Несколько больших плоскодонных лодок, набитых людьми, медленно продвигались против течения. На носу, по бокам и им корме каждой стояли люди с длинными шестами и, упираясь ими в дно, с силой толкали суденышко вперед. Не спеша мимо лодок проплывали берега, то покрытые могучими деревьями, то выбрасывавшие далеко в воду длинные языки песчаных отмелей. Солнце весело играло на воде бесчисленными бликами; где‑то в глубине леса радостными голосами перекликались птицы.

На дне одной из лодок лежали со связанными ногами Хун‑Ахау и Шбаламке. Солнце било им прямо в глаза, ноги занемели, рты сводило от сухости. Запах влажного дерева, шедший от лодки, и неумолчный плеск волн о ее борт усиливали жажду. Еще тяжелее было видеть, как то один, то другой из сидевших в лодке наклонялся и, зачерпывая пригоршнями, пил прозрачную воду. С тоской оба пленника ждали остановки или внезапно налетавшего порой ливня, чтобы хоть немного освежиться.

На вторую ночь после пленения юноши пытались бежать. Их схватили тотчас же и жестоко избили, но с таким знанием дела, что поврежденная рука Шбаламке не пострадала. Более того, одноглазый предводитель спокойно смотрел, как один из пленных переменил юноше повязку на ране. Шбаламке, имевший больший жизненный опыт, объяснил Хун‑Ахау причину такой странной милости:

– За здорового раба дадут больше, чем за калеку. Ему выгодно, чтобы я был здоров.

После попытки к бегству юношей на ночь стали связывать, а днем около них всегда шагал воин. Так продолжалось несколько переходов. А когда отряд достиг берега небольшой реки, где уже были приготовлены лодки, и отправился дальше по воде, то «строптивых» не стали развязывать и днем.

Хун‑Ахау очень похудел и возмужал за время плена. Он теперь уже не обращался с бесплодными молитвами к богам и оставил детские мечты о том, чтобы внезапно вернулось прошлое. Сердце его глодала постоянная жажда мести. Почему эти люди напали на его селение? Их никто не обижал, ничего у них не похищал! Как же они смели убить столько людей, ограбить их дома и угнать уцелевших? Сколько раз Хун‑Ахау мечтал о том, как жестоко накажет он этих насильников, как они на себе почувствуют всю горечь того, что причиняли другим. Но его мечтания быстро рассеивались от соприкосновения с действительностью. Рабом стал он и останется им до конца своих дней, случившееся изменить невозможно!

Небольшая речка, по которой спускались лодки, скоро достигла своей цели: вод великой реки Усумасинты*. Здесь продвигаться стало значительно труднее: лодкам надо было идти против течения. Из пленных отобрали наиболее крепких и смирных, заставили их орудовать шестами; вместе с ними трудились и некоторые воины.

Через несколько дней путешествия вид речных берегов стал заметно меняться. Все чаще и чаще среди зелени мелькали белые пятна построек; широкими желтыми полосами к воде выбегали поля, покрытые высохшими кукурузными стеблями; быстро проскальзывали мимо встречные лодки, спускавшиеся вниз по течению. Но Одноглазый был по‑прежнему осторожен: на ночь устраивались на привале подальше от селений, редко зажигали огонь.

На одной из остановок Хун‑Ахау и Шбаламке развязали, и предводитель приказал им бегать по кругу. Рука Шбаламке уже почти зажила, но ноги юношей им не повиновались: сказались долгие дни без движения. Первые шаги дались с трудом, ноги сводило судорогой. Но постепенно молодость взяла свое: движения становились все свободней и увереннее, и наконец они побежали. Воины встретили неожиданную потеху грубым хохотом; пленные, подавленные своими заботами, не обращали внимания, а Одноглазый время от времени подбадривал бегунов бичом. Когда юноши стали задыхаться, он прекратил их упражнения; в этот вечер они получили обильную порцию пищи. Связывать их перестали, а наутро дали в руки шесты.

На следующий день остановка была ознаменована приятным происшествием. Воины, выскочившие на берег первыми, после непродолжительной возни поймали и крепко связали огромную ящерицу‑игуану. Пленницу с торжеством приволокли к разожженному костру. Она была поистине громадной и в длину превышала рост самого высокого воина. Даже предводитель отряда, глядя на лакомую добычу, с удовольствием причмокнул языком. Игуана лежала, по временам судорожно дергаясь, словно чтобы убедиться, насколько прочны связывавшие ее веревки. Глаза ящерицы горели, бока и большой горловой мешок вздувались, гребень топорщился.

Один из стражей ловким ударом по голове убил ее, а затем освежевал и разрубил на части. Испеченная в золе игуана оказалась очень вкусной. Лучшее, конечно, выпало на долю Одноглазого и воинов, но и пленникам досталось по приличному куску. Хун‑Ахау с удовольствием медленно ел нежное белое мясо; ему еще не приходилось пробовать такую пищу. Шбаламке, знавший толк в еде, проглотил свою долю мгновенно.

На пятый день рано утром (в путь пускались как только начинало светать) на левом берегу показались постройки. Сперва скромные и малозаметные, они становились все более высокими и внушительными: лестницы, сбегающие прямо к воде, громоздящиеся одно над другим здания. Плоские крыши многих из них увенчивала мощная, украшенная рельефами стена, воздвигнутая посередине. Из дверей храмов высоко в небо тянулись в тихом утреннем воздухе черные дымки курений.

– Город черных скал, – шепнул Шбаламке Хун‑Ахау.

На передней лодке, где сидел Одноглазый, замахали руками, крикнули, чтобы прибавили хода. Предводитель отряда явно хотел уйти побыстрее от опасной близости, пока в городе еще спали. Но попытка его не удалась. От берега быстро отчалила узкая длинная лодка, в которой сидело пять человек, помчалась наперерез и, резко остановленная, закачалась на волнах перед лодкой Одноглазого. Хун‑Ахау ясно видел, как помрачнело и насупилось лицо их хозяина, но затем на нем появилась приветливая (по крайней мере, так думалось самому начальнику) улыбка, и он полез в небольшой мешочек, всегда висевший у его пояса. Быстро вынув оттуда что‑то, Одноглазый протянул руку и передал подношение сидевшему в чужой лодке человеку в пышной одежде – очевидно, начальнику стражи. Тот принял дар со спокойствием, показывавшим, что для него это было делом привычным, и после нескольких вопросов махнул рукой, разрешая продолжать путь. Флотилия тронулась дальше, пытаясь наверстать упущенное время.

Только когда на плечи Хун‑Ахау опустилась плеть воина, побуждая его действовать шестом энергичнее, он понял, что должен был взывать о помощи, когда их остановила стража Города черных скал. Почему же он не крикнул? Как ребенок, он уставился на происходившую сцену и молчал, словно заснувший…

Город постепенно отодвигался, тускнел, уменьшался. И снова на берегах все приняло прежний вид: проплывали деревья, хижины и поля, а иногда мощные скалы подступали к самой воде, словно пытаясь схватить в свои крепкие объятия стремившуюся мимо них беглянку. Но она с гневным ворчаньем ускользала от них, ускоряя свой бег и издеваясь над их неподвижностью.

Когда на привале Хун‑Ахау поделился своими мыслями со Шбаламке, тот усмехнулся.

– Ты думаешь, что тебя освободили бы? Напрасно! Охота была страже ввязываться в дела чужих им людей, случайно оказавшихся на реке. Они получили дань за проезд мимо их города, и больше им ничего не нужно. Но, предположим даже, стража заступилась бы за тебя и отобрала у Одноглазого. Что же они сделали бы с тобой? Отвезли назад домой на собственной лодке? Нет, ты стал бы рабом у начальника стражи или он продал бы тебя какому‑нибудь жителю города. Ты никак не можешь понять, что ты уже раб и изменить в своей судьбе ничего не можешь. Нас везут продавать – это ясно! Надо сделать так, чтобы мы с тобой попали к одному владельцу, вот самое важное сейчас. А потом, когда устроимся и осмотримся, попытаемся снова бежать. Только так мы сможем вернуть себе свободу!

Прислушивавшийся к их разговору один из пленников – быстроглазый юноша – подвинулся ближе к ним и сказал:

– А разве нет других путей, чтобы вернуть свободу?

Шбаламке недоверчиво посмотрел на него; он не любил, когда вмешивались в его разговор. Но юноша глядел в его глаза так открыто и честно, что вспыхнувшее было у молодого воина подозрение сразу же улеглось.

– Как ты попал в плен? – спросил Шбаламке.

– Я из соседнего поселения, неподалеку от его, – юноша кивнул на Хун‑Ахау, – меня зовут Ах‑Кукум. Враги напали на нас внезапно…

– На нас тоже, – сказал Хун‑Ахау, – но я тебя не помню. Где же ты меня видел?

– Один раз я видел тебя на рынке, другой – на поле. Но к чему вспоминать прошлое! Надо думать о будущем! Свободу можно вернуть и другим путем. То, что предлагаешь ты, долго и ненадежно. Следует действовать иначе…

– Что же думаешь ты? – спросил презрительно Шбаламке.

Юноша на мгновенье задумался, затем решительно тряхнул длинными волосами и, понизив голос, начал:

– В давние‑давние времена на земле существовали деревянные люди; других, таких, как мы, не было. Они говорили, но лицо их не имело выражения; они не имели ни крови, ни сукровицы, ни пота, ни жира. Щеки их были сухими, их ноги и руки были сухими, а тела их были трухлявыми…

При словах «деревянные люди» Шбаламке слегка вздрогнул, помрачнел и искоса взглянул на Хун‑Ахау; было видно, что он еще не забыл своей брани на улицах Ололтуна. Но так как Хун‑Ахау никак не реагировал на эти слова, то спокойствие вернулось в душу его друга.

– И эти люди, – продолжал свой рассказ Ах‑Кукум, – были очень жестокими. Они думали только о себе и ни о ком больше. Много страданий причинили они животным, окружавшим их, и вещам, которыми владели. И это продолжалось очень долго. Но в один день, когда с неба полилась густая смола, все животные и все вещи восстали против своих угнетателей. Их глиняные кувшины, их горшки, их собаки, их камни, на которых они растирали кукурузные зерна, – все, что было, поднялось и начало бить деревянных людей по лицам. «Вы сделали нам много дурного, вы ели нас, а теперь мы убьем вас», – сказали домашние животные и птицы. А зернотерки сказали: «Вы мучили нас каждый день, ночью и на заре, все время наши лица терлись друг о друга. Вот какую дань платили мы вам. Но теперь вы, люди, наконец‑то почувствуете нашу силу. Мы измелем вас и разорвем ваши тела на кусочки», – сказали людям их зернотерки. А затем заговорили их собаки и сказали: «Почему вы не хотели кормить нас? Вы едва замечали нас, но всегда преследовали и выгоняли нас. У вас всегда была палка, готовая ударить нас, когда вы сидели и ели, – вот как вы обращались с нами. Разве мы не подохли бы, если бы все шло по‑вашему? Почему же вы не глядели вперед, почему вы не подумали о самих себе? Теперь мы уничтожим вас, теперь вы почувствуете, сколько зубов в нашей пасти, мы пожрем вас», – говорили собаки. А горшки тоже заговорили: «Страдания и боль причинили вы нам. Наши рты почернели от сажи, наши лица почернели от сажи; вы постоянно ставили нас на огонь и жгли нас, как будто бы мы не испытывали никаких мучений. Теперь вы почувствуете это, мы сожжем вас», – так сказали горшки, и они били деревянных людей по лицам, а собаки кусали и рвали их. В ужасе и отчаянии угнетатели побежали так быстро, как только могли, чтобы скрыться от своих восставших рабов. Они хотели вскарабкаться на крыши домов, но дома падали и бросали их на землю, они хотели вскарабкаться на вершины деревьев, но деревья стряхивали их прочь с себя; они хотели скрыться в пещерах, но пещеры закрыли от них свои лица. Так погибли жестокие деревянные люди…[1]

– Эту историю я знал еще с детства, мне ее рассказывал мой дед, – пробурчал Шбаламке, когда Ах‑Кукум кончил свое повествование, – к чему ты вспоминаешь ее сейчас? Мы говорим совсем о другом!

Ах‑Кукум снова тряхнул волосами, повеселевшими глазами в упор посмотрел на Шбаламке.

– А ты не понимаешь? Мы все должны подняться на наших угнетателей, уничтожить их и освободиться! Вот о каком другом пути говорил я!

Лицо Шбаламке постепенно прояснялось, пока на нем не появилось радостное выражение. Он наконец понял смысл рассказанного.

– Правильно, правильно! – возликовал он. – Нападем ночью на них, разобьем и станем свободными! Ты хорошо это придумал, – покровительственно обратился он к Ах‑Кукуму, – как это я не вспомнил о такой возможности, странно… что‑то мне помешало…

Глаза Ах‑Кукума вспыхнули от похвалы, он обернулся к Хун‑Ахау.

– А что скажешь ты? Почему ты молчишь?

И здесь товарищи Хун‑Ахау впервые столкнулись с теми особенностями его характера, которыми впоследствии не раз восхищались – неистощимым терпением и хладнокровием, несокрушимой волей к победе.

– Что скажу я? – медленно проговорил он сквозь стиснутые зубы. – Я ненавижу их не меньше, а больше, чем вы. Твои родители, Шбаламке, в безопасности, твоих, – Хун‑Ахау повернулся к Ах‑Кукуму, – как ты говоришь, не было в селении, когда произошло нападение, а мой отец был убит на моих глазах, мать или угнана в плен, или тоже убита, дом сожжен. Я разорвал бы каждого из этих насильников на куски, если бы мог! Но сделать это сейчас нельзя! Сколько нас? – Он обернулся, подсчитывая глазами пленных. – Получается три безоружных, не умеющих сражаться земледельца – ты, воин, здесс один – на одного вооруженного и опытного убийцу. Если ты даже сумеешь за одну ночь поговорить со всеми пленными и убедить их в необходимости восстания, – а это не так‑то просто, – то все равно ничего не выйдет. Вы убьете трех или четырех воинов, остальные убьют половину наших, и уцелевших погонят дальше…

– Ты трус, – запальчиво бросил ему Шбаламке и тут же испугался вырвавшихся у него обидных слов.

– Нет, я не трус, – возразил ему спокойно Хун‑Ахау, и только появившиеся на скулах желваки показывали его волнение, – но я хочу победы и свободы, а не поражения. Если ты хочешь смерти для себя – бросься на любого воина, он тебя уложит на месте, – это твое дело. Но звать на смерть других, обещая им свободу, когда заранее видишь, что ничего не выйдет, – ни ты, ни я, никто из нас не имеет права!

Ах‑Кукум горестно опустил голову.

– Так что же предлагаешь ты? – спросил Шбаламке уже более спокойно; слова Хун‑Ахау подействовали на него отрезвляюще.

– Надо поговорить с каждым из пленных, договориться, сколько человек и кто именно нападет на того или другого воина, как надо нападать… Важно, чтобы каждый из нас понял, что ему делать в будущей схватке. И главное – все должны знать: в какой день и по какому сигналу должно все начаться…

Находившийся неподалеку стороживший их воин уже несколько раз подозрительно поглядывал на беседовавших шепотом трех юношей. При последних словах Хун‑Ахау он поднялся и, подойдя к ним, грубо приказал кончать болтовню и разойтись. Пришлось повиноваться, и разговор остался незаконченным. Но каждый из юношей, несмотря на усталость, долго не мог заснуть; мысль о свободе заставляла кровь кипеть, а руки – сжиматься в кулаки.



[1] Подлинный текст из эпоса майя «Пополь‑Вух».