Улыбка Эк Лоль

Кинжалов Ростислав Васильевич ::: Воин из Киригуа

Их делом было заставлять людей чахнуть, пока от них не оставалось ничего, кроме черепа и костей. И тогда они умирали, потому что живот у них приклеивался к позвоночнику.

«Пополь‑Вух»

 

Караван Экоамака приближался к Тикалю.

Позади остались два месяца, наполненных изнуряющей работой, опасностями и постоянно светившимся огоньком надежды. Только теперь Хун‑Ахау, Шбаламке и Ах‑Кукум могли отчетливо представить себе, какое огромное расстояние отделяет их от родных мест. В это время года переход, да еще с большим грузом, был особенно труден, и во многих случаях спасала положение только самоотверженность носильщиков. Несмотря на хорошее питание, все они были худыми и измученными, с натертыми до крови спинами. Один раз, при переправе через небольшой, но быстрый поток, Хун‑Ахау, рискуя жизнью, спас свой груз, и на следующее утро только мысль о предстоящей свободе могла заставить его снова взвалить на спину опостылевшие тюки. Менее сдержанный Шбаламке по вечерам неизменно ругал все и всех начиная с Одноглазого и кончая неведомыми знатными людьми, для которых нужны товары из‑за тридевяти земель. Глаза Ах‑Кукума потеряли свой обычный блеск, а Укан уже давно перестал ощупывать по вечерам тюки, пытаясь угадать их содержимое.

За время путешествия все молодые носильщики очень сблизились. Хун‑Ахау особенно привязался к Укану и Ах‑Кукуму, а Шбаламке – к Ах‑Мису. По вечерам после еды они долго беседовали друг с другом, делясь своими мечтами о будущем. Шбаламке торжественно обещал Ах‑Мису, что как только он станет тикальским воином, то немедленно выкупит его из неволи. Будущее рабов – уроженцев Города зеленого потока – было менее определенным, и поэтому они предпочитали не участвовать в беседах, а спать.

Воины, сопровождавшие караван, обходились с носильщиками мягко и ни разу не ударили ни одного из них, а иногда даже вступали с ними в разговоры. Правда, первое время Хун‑Ахау и его товарищам было трудно понять их речь, потому что многие слова звучали у них совершенно иначе, чем на родине трех юношей. Но постепенно все становилось понятнее, а Шбаламке даже начал в беседах с Хун‑Ахау и Ах‑Кукумом щеголять тикальскими словечками. Укан говорил на наречии Ололтуна так же свободно, как и на восьми других, а Ах‑Мис довольствовался своим языком, одинаково далеким и от тикальского и от ололтунского, но так как говорил он обычно очень кратко, то его понимали все.

Экоамак неизменно двигался позади отряда на носилках, которые несли тикальские рабы. Теперь он почти не разговаривал с носильщиками; очевидно, к концу путешествия усталость начала сказываться и на нем.

Уже много часов они шли по пригородам Тикаля; маленькие хижины земледельцев, опустевшие к этому времени полевые участки, женщины, размалывавшие кукурузу, – все это заставляло сильнее биться сердца Ах‑Кукума и Хун‑Ахау. Если бы не ощущение громадного расстояния, оставшегося за их плечами, им казалось бы, что они снова в родных краях. Но это чувство длилось недолго.

Встречавшиеся на дорогах люди мало обращали внимания на отряд; такие картины были для них обычными. Только неугомонный народ – мальчишки – иногда вертелись около носилок Экоамака, хором отвечая на его вопросы и шутки. Вдали, над зеленью деревьев, появился гребень чудовищного здания – казалось, впереди была гора со зданием на вершине. Но в действительности это был главный храм – «Великий храм Тикаля», как объяснил Хун‑Ахау один из воинов. Изображенное на его гребне огромное лицо божества равнодушно смотрело на пришельцев, словно спрашивая: «Что вам здесь надо?» Шбаламке поежился: холодная струя страха потекла по спине. Ах‑Кукум старался не смотреть вперед. Зато воины, увидев храм, разразились ликующими криками, – это означало для них конец путешествия и долгожданный дом.

По приказанию Экоамака отряд остановился на небольшой площади; тюки были сложены на землю, а один воин, после сказанных купцом нескольких слов шепотом, куда‑то быстро убежал. Носильщики могли отдыхать, но, взволнованные видом могучего храма, предвкушением обещанной свободы, они столпились и негромко переговаривались. Ах‑Мис очень горевал о предстоящей разлуке, а Шбаламке снова уверял, что не забудет его и при первой же возможности выкупит.

Экоамак спустился с носилок, подошел не спеша к носильщикам, приветливо улыбнулся.

– Как нравится вам наш Тикаль, юноши? Не забудьте, что вы еще на окраине и не видели главной части города…

– Владыка, когда же ты отпустишь нас? – спросил, волнуясь, Ах‑Кукум. – Мы уже в Тикале, и ты обещал…

– Я помню свои слова, – прервал его Экоамак, – сейчас мы сдадим доставленные товары, и тогда я позабочусь о нас. Неужели у тебя недостанет терпения еще на час?

Послышался глухой топот. Все обернулись на звуки. На площадь вступал большой отряд: впереди шли рабы, сзади – воины. Экоамак быстро, пожалуй, слишком быстро отступил назад, ближе к своим носилкам. Подошедшие рабы принялись с привычной сноровкой грузить друг на друга тюки и уносить их; за каждым рабом следовал воин. Через несколько минут весь сложенный на площади груз растаял. Оставшиеся около полутора десятков воинов оцепили недоумевающих носильщиков и начали их теснить, понукая идти. Только теперь юноши поняли, что случилось. Взбешенный Укан крикнул Экоамаку:

– Подлая ящерица! Зачем же ты обманул нас?

Презрительно усмехаясь, Экоамак, уже взобравшийся на носилки, ответил:

– Раб несет только одну ношу, а человек, стремящийся к свободе, понесет все три! Поработайте же во славу нашего владыки, рабы, за вас уплачено сполна!

Хун‑Ахау с искаженным лицом молча рванулся к нему, но два дюжих воина, мгновенно взявшись за руки, отбросили его назад с такой силой, что юноша упал на землю. Когда он снова поднялся на ноги, носилки с Экоамаком были уже далеко.

Воины, грубо подталкивая их тупыми концами копий, отвели пленников в большую хижину, стоявшую на одном из углов площади, и, связав им руки и ноги, побросали на землю и удалились. Каждый заключенный призывал на голову Экоамака всевозможные болезни, искренне считая его виновником всех своих бед. Укан без устали выкрикивал имена своих прежних товарищей: ему казалось, что они находятся где‑то здесь и придут к нему на помощь. Старший из жителей Города зеленого потока громко возмущался тем, что он, невиновный, попал в мятежники, он хотел работать, а не бунтовать. Ах‑Кукум в ярости сжал зубы. Связанное тело до боли напряглось. Перед глазами мелькали картины расправы с предателем Экоамаком. Ах‑Мис и Хун‑Ахау молчали.

Через час в хижину вошел надсмотрщик – здоровенный детина, почти равный по росту и силе Ах‑Мису. Отложив в сторону плеть, в конце которой для тяжести был вплетен камешек, он внимательно исследовал веревки, опутывавшие узников. Удостоверившись в их прочности и надежности узлов, надсмотрщик выпрямился и громким голосом приказал пленникам замолчать.

После нескольких безуспешных попыток водворить тишину он начал не разбирая хлестать плетью направо и налево. Сильный удар глубоко рассек левую щеку Шбаламке, другой – разорвал заживавшую рану на плече Укана. Увидев это, Ах‑Мис разъярился и, извиваясь как змея, пополз к обидчику, а Ах‑Кукум, около лица которого стоял надсмотрщик, вцепился зубами в его сандалию. С проклятием тот отскочил к входу и, ударив по голове Ах‑Миса, зарычал:

– Пока не станете смирными, не получите ни пищи, ни воды!

Надсмотрщик ушел, а через несколько минут около входа мерно зашагал воин, поставленный на стражу. Медленно тянулось время; косые лучи заходящего солнца заглянули с площади в двери, поползли по скорченным фигурам, валявшимся на земле. Все молчали: говорить было не о чем.

Да, хорошо их встретил Тикаль, в который они упорно стремились так много дней через все трудности и опасности! Зачем они безоговорочно поверили хитрому жирному койоту Экоамаку? Пусть их все равно пригнали бы сюда, но пригнали как рабов, силой, они шли бы без надежд и радости, а не рисковали жизнью ради новых богатств их угнетателей!

Стемнело; хотелось есть, ныли связанные руки и ноги. Воин перед входом перестал ходить, присел, устроился поудобнее, прислушался – из хижины не доносилось ни звука, – замурлыкал какую‑то песенку. Через пятнадцать минут он уже крепко спал, не выпуская из рук копья.

– Братья, – шепотом позвал Хун‑Ахау, – братья!

Ему так же тихо отозвались Шбаламке, Укан и Ах‑Кукум; Ах‑Мис молча коснулся плечом его левой ноги в знак, что он тоже слышит.

– Не надо терять головы, – продолжал Хун‑Ахау. – Да, нас обманул, подло обманул Экоамак! Но если мы действительно хотим свободы, мы ее должны добиться! А путь к свободе только один – тот, о котором я говорил перед рынком, – ты помнишь, Ах‑Кукум?

– Что же это за путь? – спросил Укан.

– Ты с Ах‑Мисом узнаешь это позже. А сейчас мы все должны помнить одно: бессмысленно погибнуть – это не выход, это для труса, не умеющего бороться. Мы должны быть очень сильными телом и гневными душой, только тогда мы станем свободными и освободим других!

– Его головой овладели злые демоны, – сказал один житель Города зеленого потока другому. – Сперва он начал разумно, но потом стал обещать свободу другим. Ты же сам раб, Хун‑Ахау!

– Только раб и может дать свободу другим, лишь он знает цену свободы, – сказал Хун‑Ахау.

– Но Экоамак был рабом, а стал богачом. Неужели ты думаешь, что его освободил такой же раб, как ты?

– А ты продолжаешь верить сказкам Экоамака? – взорвался Укан. – Слушай их больше, только вряд ли он станет теперь тебе их рассказывать.

– Так что же нам делать? – спросил Ах‑Мис. – Ты умный, Хун‑Ахау, скажи: что нам делать? Я хочу быть свободным, и я хочу есть.

– Мы должны выйти на работу, а там видно будет, – ответил Хун‑Ахау.

– Наконец‑то он заговорил разумно, – воскликнул житель Города зеленого потока.

Стороживший воин проснулся, поднялся, прикрикнул на них и приказал замолчать. Через несколько минут к нему подошел другой, назначенный на смену. После пары слов кончивший дежурство ушел, а сменивший его вытащил засохшую лепешку и принялся ее грызть. Хруст пищи на крепких молодых зубах воина возбудил у узников еще большее желание есть.

– Бог первого часа ночи уже уселся на свой трон, и до завтра нам придется поголодать, – прошептал Укан. Ему никто не ответил. Было ясно, что надсмотрщик решил выполнить свою угрозу.

Ночь протекала медленно; заснул только Ах‑Мис, время от времени жевавший во сне: очевидно, ему грезилась пища. Остальные не спали, вновь и вновь переживая крушение своих надежд. Постепенно чувство голода уступило жажде: языки распухли, стали шершавыми и сухими; рот казался тесным. Стороживший воин несколько раз заходил в хижину, проверял на ощупь прочность узлов.

Под утро неожиданно потеплело и пошел сильный ливень. Плотные потоки воды прорывались через дырявую крышу и обливали связанные тела. Все пленные повернулись на спину и ловили их раскрытыми ртами. Вода то заливала и горло и нос, то, словно дразня, удалялась, напрасно поливая грудь, но каким блаженством было ощущать ее, чувствовать, как томившая тело жажда сменяется свежестью и прохладой.

Рано утром в хижине появился тот же надсмотрщик. Вошел он, крепко сжимая в правой руке плеть, готовый к отпору. Но после первого же внимательного взгляда настроение его изменилось, и он воскликнул с насмешкой:

– Уже успокоились? Вот так‑то лучше, чем затевать ссоры со мной! Всегда так и кончалось!

Хун‑Ахау злобно посмотрел на него.

– Ах вот ты какой, – продолжал надсмотрщик, – так ты упрямец! Ну, полежи, отдохни еще, подумай.

Надсмотрщик развязал всех, кроме Хун‑Ахау, но на работу взял только жителей Города зеленого потока. Когда он вышел, Укан шепотом спросил Хун‑Ахау:

– Ты же сам говорил, что надо выходить на работу. Почему же ты не сказал ему это?

– А что, разве мы должны еще просить его об этом? – возразил Хун‑Ахау. – Мы – рабы, пусть он сам и распоряжается. Не беспокойся, работать мы будем. Очень хорошо, что от нас увели этих трусов, они предали бы нас, не задумываясь.

– Что же мы будем делать? – продолжал расспрашивать Укан.

– Когда выйдем на работу, познакомимся с другими рабами, найдем среди них смелых и жаждущих, как и мы, свободы, договоримся с ними, перебьем стражу и убежим, – сказал Хун‑Ахау. – Это можно сделать только тогда, когда нас будет много и мы все будем знать план нападения. Начальником у нас будет Шбаламке, он – воин и знает, как это делается.

– Развязать тебя, Хун‑Ахау? – спросил Ах‑Мис.

– Не надо! Пусть надсмотрщик не знает, что мы друзья, иначе он нас разъединит. Не показывайте ни ему, ни страже, что мы заботимся друг о друге.

Второй день заключения тянулся еще медленнее, чем первый. Менялась стража у хижины. Голод терзал внутренности. Укан не вытерпел, начал есть землю. Остальные посмотрели ил него с испугом.

– Что ты делаешь? Тобой овладел какой‑то злой демон, берегись, Укан! – закричал Шбаламке.

Напрасно Укан уверял друзей, что в его краях многие так поступают во время голода, что это помогает, – никто из пленных не последовал его примеру.

Только на третий день, когда заключенные были, по мнению надсмотрщика, достаточно усмирены, а в действительности почти бессильны от голода, их выгнали на работу. Перед выходом им дали по кукурузной лепешке.

Когда новые рабы шли по улицам великолепного Тикаля, их не привлекали ни громадные храмы, ни дворцы, ни часто встречавшиеся знатные люди, спешившие куда‑то со своей свитой; голод и печаль сделали свое дело. Не о такой прогулке по столице мира мечтали они, отправляясь в путь из Города зеленого потока. Молча глядя себе под ноги, юноши плелись за надсмотрщиком; сзади следовал его помощник с палкой в руках. Уже до начала работы она не раз прошлась по ребрам Ах‑Миса и Шбаламке. Но жгучее чувство обиды было сильнее боли. Шбаламке скрипел зубами от подавленной ярости: его, воина, бьет палкой какой‑то ничтожный помощник надсмотрщика. Но он уже научился ценить советы Хун‑Ахау и старался не показывать ни гнева, ни боли.

Была пора дождей, могучие ливни то и дело низвергались с затянутого плотными облаками неба. Работа состояла в перетаскивании каменных глыб из каменоломни к месту строительства нового храма. Уже после второго возвращения в каменоломню в ногах началась противная дрожь: сказывались голодовка и дни, проведенные взаперти. Но отдыхать было нельзя: надсмотрщики зорко следили за каждым новичком, и их палки работали без устали.

В перетаскивании участвовало более пятидесяти рабов. Все они были худыми и изможденными; у многих на руках и ногах виднелись большие открытые язвы. Они молча и быстро таскали глыбы к строительной площадке, сваливали и возвращались в каменоломню.

В полдень был устроен перерыв, во время которого рабов накормили остатками какого‑то прокисшего варева. Затем снова замелькали уже ставшие привычными приметы пути: подъем из каменоломни, сломанное дерево, около которого кончалась первая половина пути, глинистый кисель второй половины и наконец все растущая гора камня – место будущего строительства.

В конце дня Хун‑Ахау казалось, что он движется по этой дороге безостановочно уже многие годы: так монотонна и отупляюща была работа. Когда надсмотрщики дали сигнал кончать, многие бросились на землю, и только толчки и угрозы заставили их встать. Угрюмо, без единого слова новые рабы под присмотром их властелина добрались до своего пристанища и сразу же улеглись спать. Еды на ночь им не полагалось.

В изнурительной работе прошло много дней. Угасали постепенно надежды на восстание и освобождение. Слова Хун‑Ахау об этом уже не встречали у его товарищей понимания и сочувствия. Договориться с другими рабами оказалось значительно труднее, чем это представлялось вначале. Большинство упорно отмалчивалось, делая вид, что они не слышат или не понимают. Несколько человек, примкнувших к Хун‑Ахау, представляли собой слишком незначительную силу, чтобы можно было всерьез думать об освобождении. А надо было наладить связь с другими группами рабов, установить, сколько в Тикале воинов, где они размещались, где находились склады оружия. Задуманное растягивалось на годы, но иного пути Хун‑Ахау по‑прежнему не видел.

Миновала пора дождей, наступили весенние дни, приветливо засветило солнце. Неожиданно Хун‑Ахау и его товарищей по хижине перевели на другую работу: тащить огромный каменный монолит – заготовку для будущей стелы. Теперь рабов водили на дорогу, соединяющую две выступавших отрогами части города. Надсмотрщик у них остался прежний, недолюбливавший их и благосклонно относившийся только к Ах‑Мису за его безропотность и силу.

Несмотря на то, что новая работа оказалась не легче прежней, товарищи Хун‑Ахау и сам он были очень обрадованы происшедшим. Другая местность, новые товарищи по несчастью, с которыми стала налаживаться дружба, весенний мотор, широко и властно раскачивающий ветви деревьев, будили заглохшие было надежды. Кроме того, Хун‑Ахау втайне думал, что брошенные им среди рабов – строителей храма – семена бунта также не пропадут и когда‑нибудь дадут свои исходы. Но неожиданное событие резко изменило все его планы и мечтания.

Как‑то раз ранним утром, когда рабы только что начали работу, со стороны города показалась большая группа людей, окружавшая носилки с занавешенным тканями верхом. Скоро уже можно было различить, что около них шли придворные: поблескивали на солнце драгоценные камни украшений, ветерок играл перьями пышных головных уборов. Надсмотрщик забеспокоился; все время поглядывая уголком глава на приближавшихся, он безостановочно покрикивал на рабов.

В десятке шагов от работавших рабы, несшие носилки, остановились; сопровождавшие безразлично смотрели по сторонам. Несколько минут прошло в молчании, потом один из придворных, стоявший у носилок, подбежал к рабам, ткнул пальцем в грудь Хун‑Ахау.

– Иди! Тебя зовет юная владычица!

Хун‑Ахау и придворный приблизились к носилкам. Нежный голосок из‑за ткани спросил:

– Как тебя зовут, юноша?

– Его имя Упрямец, владычица, он раб! – вмешался подбежавший надсмотрщик.

– Меня зовут Хун‑Ахау! – вздернув голову, нетвердым голосом произнес юноша. Он не понимал, что с ним происходит.

Из носилок послышался легкий смех.

– Так ты тоже из рода владык?[1]

Хун‑Ахау молчал, пристально глядя на шевелившиеся под ветерком ткани.

– Опусти глаза, дерзкий! Надсмотрщик, пришли завтра вечером этого раба во дворец ко мне! Только пусть его хорошенько перед этим вымоют!

– Так будет, владычица. – Надсмотрщик переломился в поклоне.

Носилки тронулись, полог на мгновенье раздвинулся, и Хун‑Ахау увидел головку царевны. Она смотрела на него и улыбалась.

Надсмотрщик сжимал рукоятку бича, борясь с желанием ударить Хун‑Ахау, но, вздохнув, отвел глаза.

– Иди работать, упрямец! – произнес он угрюмо.



[1] Имя «Хун‑Ахау», как мы уже говорили, обозначает: «Один владыка».