Спустя три года

Кинжалов Ростислав Васильевич ::: Воин из Киригуа

Но уже наступала заря, и начал багроветь край неба.

«Пополь‑Вух»

 

С того памятного дня, когда Хун‑Ахау и Ах‑Мис, безвестные юноши, впервые пришли в Чаламте, прошло три года. Сильные, ловкие, трудолюбивые, успевшие, несмотря на молодость, многое повидать, они быстро снискали уважение и симпатии большинства жителей поселка. У обоих вскоре появились друзья. А потом пришла и любовь. Женой Хун‑Ахау стала стройная Иш‑Кусам. Обзавелся семьей и великан Ах‑Мис, взявший в жены самую миниатюрную девушку в селении. Оба стали отцами. У Хун‑Ахау рос сын, названный в честь навсегда ушедшего друга Шбаламке. Когда же у них родилась дочка, девочке дали имя в память погибшей бабушки – Иш‑Субин. Почти одновременно и у Ах‑Миса в хижине появился крошка Укан.

Хун‑Ахау и Ах‑Мис жили, как некогда жили их отцы, простые земледельцы: они много трудились и мало отдыхали. И с каждым днем они все больше и больше привыкали к Чаламте, точно родились и выросли в этом селении.

Просыпаясь на рассвете в хижине Вукуб‑Тихаша, еще не освободившись от объятий сна и навеянных им сновидений, Хун‑Ахау представлял, что он в родительском доме. Казалось, что сейчас он услышит голос отца, увидит мать. Как и в детстве, вкусно пахли только что испеченные кукурузные лепешки. Такую же вареную фасоль, как та, что готовила мать, подавала ему теперь утром заботливая Иш‑Кусам.

В Чаламте, как и в селениях, окружавших Ололтун, мужчины поутру шли в поле, где зеленели ровные ряды кукурузы – самого большого сокровища земледельцев. И так же золотило солнце ее листья и сушило надломленные початки, когда приближалась пора сбора урожая.

Иногда во время работы Хун‑Ахау посещали неспокойные мысли. Часто задумывался он над тем, что его юношеские желания сбылись, но все только наполовину. Как и его прапрадед, он совершил большое путешествие. Но не нашел каменную голову, не нашел и зарытых около нее сокровищ. Впрочем, это не совсем так. Ведь нефритовый топорик, который ему подарила Эк‑Лоль, был некогда найден возле каменной головы…

Отец говорил, что ему суждено стать воином, а он мечтал быть простым земледельцем. И вот он стал им – но раньше, хоть и совсем недолго, был воином…

Он земледелец, так почему же так неспокойно бывает у него на душе? Почему чужая боль так близка ему? Он не может уснуть, если знает, что в соседней хижине, после уплаты подати, поселились голод и нужда. Не раз и не два уже, проходя мимо каменных домов батаба и жреца, Хун‑Ахау ловил себя на том, что с неприязнью думает о их обитателях.

Кстати, пророчество простодушного Ах‑Миса не сбылось. Батаб никогда не обращался к Хун‑Ахау за советом. А самому Хуну не раз приходилось поразмыслить – как вовремя уплатить батабу подать, сделать нужный подарок жрецу и, не обрекая семью на голод, выплачивать ежегодные подати Копану?

Неспокойные мысли и постоянные заботы избороздили лоб Хун‑Ахау ранними морщинами. Впрочем, он не всегда только думал, не всегда молчал…

Вот окончился день. Умолкли голоса женщин и ребятишек. Черным покрывалом укутала землю ночь. Тихо в Чаламте, Только ветерок чуть слышно шелестит в густой листве, точно шепотом поверяет какую‑то тайну.

Слышится шепот и в одной из хижин. Это Хун‑Ахау беседует с пришедшими к нему друзьями, рассказывает им о своем прошлом. О тех незабываемых днях, воспоминания о которых никогда его не покидают. Внимательно слушают собравшиеся трагическую историю людей, отважных и свободолюбив вых, решившихся на неслыханное. Слушают тихо, затаив дыхание. Лишь изредка приглушенный вздох или возглас удивления раздастся в хижине.

Перед мысленным взором собравшихся встают картины, одна удивительнее другой. Им кажется, что они видят ночной Тикаль, великий Тикаль, око мира. Перед ними встают пустынные улицы и темнеющие на фоне предрассветного неба вершины пирамид, увенчанные величественными храмами. Видят они и толпу рабов, поспешно покидающих город. Слышат гулкие шаги приближающейся стражи… Восставшие уже покинули город… Вздох облегчения вырывается из груди Чуэна, самого младшего из пяти сыновей На‑Цина. Все пятеро стали друзьями Хун‑Ахау. Особенно старший, Маник.

Хозяин хижины продолжает свой рассказ. Нелегко говорить о поражении рабов, о своих ошибках…

– Быть может, такова была воля богов? – слышится чей‑то дрожащий голос.

– Счастлив тот, к кому милостивы боги, – шепчет другой.

– Может, плохо просили жрецов, и они не передали той просьбы богам… – размышляет третий.

Хун‑Ахау молчит. Как поведать людям свои трудные думы, сомнения? Дорогой ценой досталось ему прозрение. Он уже давно не верит больше жрецам. И разве не был он сам свидетелем, как покинули боги его родных, его друзей, не помогли им в страшный час испытаний…

Тихо в хижине. Но вот за перегородкой всхлипнул и застонал во сне маленький Шбаламке. Тревога за сына обожгла сердце Хун‑Ахау. Он заговорил:

– Боги далеко, и они, видно, заняты более важными делами, чтобы услышать нас, маленьких людей. Но нас много, и у нас сильные мускулы, крепкие руки. Мы не боимся любой работы, лишь бы не голодали наши дети, и мы должны сами позаботиться о их судьбе. Почему мы вечно должны дрожать и ждать милости сильных? Мы кормим ненасытный Копан, оставляя голодными свои семьи. Правители, жрецы, купцы живут во дворцах и молятся в храмах, выстроенных рабами, одежда их соткана руками наших матерей и жен. Без нас они вымрут, как трутни без пчел. Так кто же кого должен бояться?

Как семена ишима, брошенные трудолюбивой рукой в плодородную почву, дарят земледельца тучными всходами, так и слова, когда‑то сказанные мудрым Вукуб‑Тихашем, пышным цветом расцвели в душе Хун‑Ахау!

Долго не смолкают голоса в хижине. Близится рассвет; скоро выходить в поле. Молча, неслышными шагами расходятся люди. Они задумались над тем, о чем в Чаламте до Хун‑Ахау не решались и помышлять.

Народная молва бежит быстро, особенно если она несет с собой надежду на лучшее. И вот уже не только в Чаламте, но и в окрестных селениях заговорили о смелом «воине из Киригуа», как стали называть Хун‑Ахау.

Почему из Киригуа? Хун‑Ахау только раз, и то недолго, был в этом городе. Не было там у него ни друзей, ни знакомых. Но в давние времена в Киригуа бушевало восстание, во главе которого стоял какой‑то простой воин. Оно было подавлено, а предводитель замучен жестокими пытками. В смерть его, однако, люди не поверили. «Он жив, он вернется, – говорили в народе, – он принесет нам свободу и счастье». От отца к сыну, от деда к внуку переходило предание о добром, смелом воине, об освободителе, который обязательно придет.

Кто первый рассказал о нем в Копане? Вероятно, какой‑нибудь несчастливец, за неуплату подати попавший в рабство. И к концу третьего года жизни Хун‑Ахау в Чаламте его имя стало известно среди рабов великого города. Правда, вспоминали его больше по ночам, когда стража уставала слишком внимательно прислушиваться к тому, что делают и о чем говорят рабы.

Вот и сейчас. Спит Копан. На мягких широких постелях отдыхают самые знатные и самые богатые его жители. Долго тянется для них ночь. Но как же она коротка для рабов! Не успели они, избитые и голодные, забыться, распластавшись на грязном и холодном полу, как у дверей сарая, куда их сгоняют на ночь, уже вырастает фигура надсмотрщика. И снова на работу. Снова полный мучений и непосильного труда день.

И все же не спят рабы. Уже который день ждут они наступления ночи, чтобы поговорить о самом важном для них, самом наболевшем. Взволнованным шепотом передают они друг другу рассказ о том, что вблизи Киригуа живет человек, некогда осмелившийся поднять восстание рабов в самом Ти‑кале. И еще говорят о том, что он обещает освободить рабов и в Копане. И не только рабов.

– Киригуа недалеко от Копана, – произносит высокий, плечистый раб. – Воин должен прийти сюда.

– Ты прав, Мутупуль, – обращается к высокому рабу лежащий рядом с ним юноша. – Я слышал, что воин из Киригуа силен и ловок, как владыка лесов – ягуар.

Разговор продолжает третий раб:

– Воин из Киригуа выше всех обыкновенных людей. У него такие длинные ноги, что его никто не может догнать… Он бегает так же быстро, как великий бог ветра…

– Лицо у него красивое, как у молодого бога кукурузы, – раздается восторженный голос.

– Да, да, – подхватывает кто‑то, – я видел каменного бога на стене того большого храма, что стоит над рекой. Нас водили мимо него на работу. Он очень похож на воина из Киригуа!

– Я тоже видел этот храм, – снова заговорил Мутупуль. – Стены его сложены из больших каменных плит. И не один, наверное, сорвался с высоты, вырезая над входом переплетающихся змей.

– Да, именно там я видел каменного бога ишима. У него совсем молодое и очень доброе лицо. Очень доброе…

В углу сарая лежит старик. Когда‑то он был земледельцем. Теперь стал рабом. Он так худ, что, кажется, жизнь едва теплится в нем. Все время молчавший, и он вмешивается в разговор:

– А может, воин из Киригуа и есть наш милостивый бог кукурузы? Только он принял вид человека, чтобы помочь тем, кто всю жизнь выращивал кукурузу. А теперь должен ворочать мертвые и холодные камни. Скорее бы он пришел сюда, добрый воин. Пока я еще жив…

– Я тоже его жду, – шепчет Мутупуль.

Все умолкли. Усталые головы падают на холодный, грязный пол. Рабы засыпают. Тихо плывет над Копаном ночь…