Лес без конца

Этторе Биокка ::: Яноама

Дальше я продолжала свой путь одна. Нога болела не так сильно. Чтобы головешка не потухла, я обложила ее листьями, которые снизу обвязала лианами. В селении размалывали кости умершей. Когда их размалывают, все должны оставаться в селении. Я шла по тропинке и думала: «Как же я вернусь? Через два-три дня меня убьют. Лучше убежать куда-нибудь».

Я подошла к тому месту, где висело тело девочки, прежде чем его сожгли. Мне стало страшно. Я забралась на плантацию, взяла несколько бананов, связала их лианами и закинула за спину. С низкой пальмы сорвала гроздь плодов пупунье. Нога снова разболелась, и мне трудно было идти. Из раны все еще сочилась желтая водица. Я увидела несколько мертвых тапиров и вспомнила, что эта тропа ведет к селению хекураветари. Собрала сухих веток и смело разожгла костер. «Сегодня они толкут кости и не станут меня искать». Я нашла несколько высохших бамбуковых деревьев, один бамбук я разломила на четыре части и сделала из них «кружки». Набрала воды из ручья и сверху прикрыла бамбуковые кружки листьями. Неподалеку увидела дерево, у которого почти совсем отстала кора. Я дернула изо всех сил и оторвала большой кусок. Затем собрала листья диких бананов, устлала ими оторванный кусок коры и легла.

Приближалась ночь, и я подумала: «Может, лучше поджарить бананы, тогда они меньше весят. Нет, не буду. Сырые бананы дозревают постепенно, и мне их хватит надолго». Разорив термитник, я разожгла на нем костер и сварила пупунье. Поела, запила пупунье водой из ручья, снова улеглась в люльку из коры и спокойно проспала всю ночь. Утром собрала свои пожитки и крепко связала их лианами. Возле одного из деревьев я нашла заостренный обломок лука. «Буду всегда носить его с собой! — решила я.— Смогу им зверя убить». Индейцы мне рассказали, что, если, встретившись с ягуаром, сильно ударить его по голове концом лука, зверь на миг теряется, и тогда есть надежда спастись. Я взяла головешку, связку бананов и двинулась в путь.

В тот день я постаралась уйти как можно дальше — боялась, что меня будут преследовать. Ближе к полудню я услышала, как индейцы охотились на обезьян. Они громко кричали: «Ух, ух, ух... их, их, их». Обезьяны, услышав эти крики, пугаются и перестают убегать, и тогда в них можно попасть стрелой. Вечером я нашла дерево с большими корнями. Обложив это место ветками пальм ассай и бакабе, разожгла огонь. Затем сварила несколько бананов, поела и легла спать под деревом. Нога снова сильно распухла и страшно болела. Ночью несколько раз просыпалась от боли и от страха, что костер потухнет. Утром кое-как поковыляла дальше. С трудом одолела крутую гору, густо поросшую пальмами пиассаба. Вечером я добралась до хижины, в которой остановились по дороге к плантации дядя тушауа Рохариве и его жена. Вместе с ними был и отец умершей девочки. Саматари уже передали им, что девочка отравилась жабьими икринками, и они отправились назад в родное шапуно. К счастью, они шли другой тропинкой, и мы не встретились. Несколько лет спустя одна женщина рассказала мне, что на обратном пути отец умершей девочки все время повторял: «Если я отыщу Напаньуму, я проткну ей живот стрелой».

Возле хижины я нашла пупунье и брошенную кем-то собаку. Я обрадовалась, решив, что собака станет моим другом в скитаниях по лесу. Но тут я услышала, как мужской голос позвал ее. Наконец, собака отозвалась, и тогда индеец стал бить ее, а та жалобно завыла: «вуй, вуй, вуй». Когда стих шум шагов, я вернулась в хижину и нашла там корзину. В нее я положила пупунье и пошла дальше.

Тропинка была мне незнакома. Вдруг я увидела сожженное и покинутое шапуно и вспомнила, что уже проходила здесь, когда меня похитили хекураветари. И тут мне пришло на ум, что я сама смогу соорудить маленькую хижину — тапири: ведь я не раз видела, как их возводят индейцы. Я отобрала четыре слегка обгоревших шеста и отправилась в лес, чтобы «заготовить» из них другие, поменьше. Я кусала их зубами — а мои зубы резали дерево не хуже ножа,— и шесты ломались с громким треском. Когда хорошенько надкусишь шест с одной стороны, то достаточно подгрызть его зубами с другой и потом сильно дернуть — он непременно сломается. Затем я отыскала дерево, кора которого, нарезанная полосами, служит индейцам вместо веревок. Три больших шеста я связала в треугольник, а сверху, параллельно друг другу, уложила мелкие шесты и ветки. После этого соорудила наклонную крышу и застелила ее пальмовыми листьями, которые собирала, насаживая на крючковатые сучья. А чтобы вода не протекала внутрь хижины, настелила сверху еще и большие листья диких бананов.

Впервые провела ночь в собственной хижине.

Ночью я все думала: «Надо отыскать тропу, ведущую к шапуно караветари». Вспомнила, что, когда жила у индейцев караветари, к ним пришли в гости арамамисетери и принесли в подарок большие ножи. Я спросила, как эти ножи называются, и индейцы ответили: терсадо. Должно быть, арамамисетери достали их у белых бразильцев. Еще вспомнила, что отец называл эти ножи мачете. Кроме того, индейцы арамамисетери принесли с собой консервную банку, полную маниоковой муки, и сказали, что она называется фаринья. А ведь так называют муку из маниоки и бразильцы. И еще караветари говорили мне: «Чтобы попасть к арамамисетери, нужно пересечь реку, по которой иногда плавают белые» — и показали мне большой гамак белых с зелеными и желтыми полосами — национальными цветами Бразилии.

Весь день безуспешно искала тропинку, ведущую к шапуно караветари. Наступила ночь, а у меня не осталось ни одного пупунье. Я вернулась в хижину и легла спать голодной.

На следующий день нашла в лесу дикую рябину. Обезьяны уже похозяйничали на дереве и, раскачивая ветви, сбросили на землю немало спелых ягод. Я попыталась было влезть на рябину, но ствол был слишком высоким, да к тому же из раны все еще сочилась желтая жидкость. Когда голод очень силен, его уже не чувствуешь. Я поела немного рябины, а остальную завернула в листья, хорошенько связала их и вернулась в хижину. Потом вырыла ямку и положила в нее неспелые ягоды, чтобы они размякли.

Весь следующий день я снова искала тропу индейцев караветари. Вдруг услышала вдали шум: «тук, тук». Оказалось, что это падают на землю плоды укокуи. Индейцы едят не ядро ореха, а мякоть. На земле валялось много плодов, и еще больше погрызли тапиры. Рядом увидела тропу и пошла по ней. Но это была тропа не людей, а тапиров.

Возле большой рябины я соорудила себе хижину. Ночью услышала сильный шум и очень испугалась, решив, что это ягуар. У меня не хватило духу схватить горящую головешку и бросить ее в ягуара, потому что от индейцев я слышала, будто зверь, завидев огонь, сразу кидается на человека. Я хотела взобраться на дерево, но у меня не достало мужества вылезти из хижины. Однако это был не ягуар, а тапир, который пришел полакомиться ягодами рябины. Поздно ночью к рябине пришел еще один тапир. Но я напугалась и утром перебралась в мою первую хижину, возле сожженного шапуно.

Из нарезанной полосами коры деревьев я сделала гамак. В этой хижине я пробыла много дней; днем закутывала головешку и брала ее в хижину: если костер потухнет, то уж головешка наверняка не подведет. Вскоре кончились плоды укокуи, рябину я съела еще раньше, и теперь меня мучил голод. Неподалеку было много гнезд термитов. Обычно индейцы заостренной палочкой начинают ворошить термитник. Белые термиты падают вниз, индейцы собирают их, кладут в листья и потом съедают. Листья с термитами ставят на огонь и добавляют немного соли, которую получают из золы деревьев. Чаще всего этих термитов едят, когда у них должны вот-вот появиться крылья. Если их есть сырыми, то вырвет. Пока у меня был огонь, я ела жареных термитов, раков, муравьиные личинки и самих муравьев.

Однажды полил дождь. Я вернулась в свою хижину, легла и заснула. А когда проснулась, сразу же бросилась к головешке. Она еще еле дымилась. Я изо всех сил дула на тлеющую золу, но вскоре она совсем потухла. Так я осталась без огня. Наплакавшись вволю, решила: «Ничего, снова украду огонь у саматари». Два дня я шла к их шапуно, а когда была уже совсем рядом, подумала: «Если они меня увидят, то непременно убьют». И я вернулась в свою хижину.

Тем временем нога моя зажила, и я смогла влезать на лианы мамакори. Из этих лиан индейцы приготовляют яд, но их плоды съедобны. Так как я не могла забраться вверх, то сбивала плоды длинными ветками, служившими мне крюками. Я беспрестанно бродила по лесу — искала под деревьями плоды, надкусанные обезьянами. Если даже я каких-то плодов прежде не видела, все равно съедала их без страха, потому что обезьяны не едят ядовитых растений. Подобрав плод, сброшенный на землю обезьянами, я сразу уходила подальше от этого места: ведь к тем же деревьям часто наведываются ягуары.

Когда мне не удавалось добыть плодов, я ела муравьев. Клала их в листья и съедала. В лесу живет муравей, который строит свой домик-муравейник на растениях. Я начинала сильно дуть на него и, когда муравьи выбегали, я отламывала кусок домика-муравейника и съедала. По вкусу он был похож на муку из маниоки.

В лесу водилось много раков и крабов. Вначале я попробовала ловить крабов голыми руками, но они больно кусались. Тогда я научилась загонять их на большие листья и потом убивала. У них оказалось сладкое мясо, и я ела их сырыми. Раков я есть не могла: у них был очень неприятный запах.

Однажды я добралась до игарапе. На берегу лежал тонкий белый ил. Прежде я видела, что индейцы едят его. Положила немного ила в лист, отжала его и стала есть. «Может, он придаст мне сил»,— подумала я. Но вышло наоборот. Наверное, я ела его не так, как нужно — ил ссохся у меня во рту, и я начала задыхаться. У реки я отыскала широкую тропу. Это была тропа индейцев саматари, и вела она к старой расчистке. Там рос картофель. «Съем его сырым,— подумала я,— а если заболею и умру, то будет только лучше». Набрала картофелин в корзину, спустилась к реке, помыла их, зубами сняла шелуху и съела. И не умерла.

Ночью к моей хижине снова подошел ягуар, но меня он не тронул. Я подумала, что это олень, и не очень испугалась. Утром увидела, что это следы ягуара. Но осталась в хижине: она надежно укрывала меня от дождя и от саматари. Однажды ночью к хижине подошли сразу два ягуара — мать и детеныш. Мать звала сына: «уа, гуа», а сын тоже отвечал: «уа, гуа», но только чуть послабее.

Утром я нашла старую плантацию, где росло много пупунье. Попробовала есть их сырыми, но не смогла. И тут— в который раз — пожалела: «Если бы у меня был огонь. Попробую добыть его!» Я знала, что индейцы извлекают огонь с помощью двух палочек. Они кладут на землю плоский деревянный кусок, вырезанный из ствола дикого какао, крепко зажимают этот кусок ногами и начинают быстро-быстро тереть о него палочку, сделанную из того же дикого какао. Вскоре палочка начинает дымиться и ее сердцевина загорается. Тогда индейцы бросают палочку в термитник либо на сухую кору, начинают дуть изо всех сил, и вспыхивает пламя. Весь вечер я терла палочку о кусок дерева. Обе палочки сильно нагрелись и задымили, но добыть огонь мне так и не удалось.

Я все время искала новые тропы, взбиралась на высокие деревья. У меня жила надежда, что я встречу какого-нибудь рабочего — сборщика балаты. Громко кричала: «Э, ээй... Есть здесь люди?» Мне отвечали лишь птицы и обезьяны.

Однажды, когда я сосала плод дикого какао, я услышала поблизости треск веток и подумала, что это люди. Но это был ягуар. Увидев меня, он сердито зарычал, я бросилась наутек, ягуар меня не преследовал. Помнится, когда остановилась, чтобы перевести дух, на меня, высунув язык, уставилась маленькая змея.

Как-то вечером я сидела на скалистом берегу высохшей реки. Дул легкий ветерок, и было так красиво и тихо. Вдруг услышала громкий свист. Подумала: «Наверное, саматари нашли мои следы. А может, это караветари отправились в поход за женщинами!» Я взобралась на скалу, чтобы лучше видеть: меж скал одна рядом с другой медленно ползли две огромные змеи. Тело у них было беловатое с черными пятнами. Когда они подползли совсем близко и я увидела их громадные головы, мне стало страшно, и я убежала. Обе змеи не пытались меня догнать. Время от времени они снова начинали свистеть. Тут мне пришло в голову: «Может, они дрессированные и теперь возвращаются к своему хозяину». Таких дрессированных змей я видела раньше на Риу-Негру.

Я пошла вслед за змеями. Изредка змеи останавливались, слегка приподымали голову, высовывали язык, затем ползли дальше. Я долго следила за ними. Наконец они добрались до большой скалы с темной глубокой пещерой. Змеи медленно вползли в пещеру, их длинные хвосты постепенно становились все короче. Я стояла и смотрела издали до тех пор, пока хвосты обеих змей не исчезли в пещере. Позже индейцы рассказали мне, что большие змеи подражают свисту зверька котиа, чтобы подманить его и схватить. Индейцы называют этих змей окхото и с удовольствием лакомятся их мясом.

Каждый день я искала все новые тропы, и это меня спасло. Однажды, когда я совсем умирала от голода, я нашла старую плантацию, на которой росло много бананов. Я сорвала самые спелые и сделала из них кашу. Как видно, я переела, потому что меня стало мутить. Две связки бананов принесла в хижину и повесила дозревать. На следующий день я несколько раз наведывалась на плантацию, и мои запасы изрядно пополнились. Впоследствии я узнала, что это была старая, заброшенная плантация индейцев саматари. Когда-то они жили на просеке возле плантации, но потом на них напали индейцы вайка, многих убили, а остальные ушли к реке Каубаури. Неподалеку от плантации я соорудила новую хижину. Делать ее у самой плантации побоялась: индейцы могли отыскать мои следы. Чтобы добраться до плантации, мне приходилось пересекать одну просеку, а затем вторую, на которой рос тростник. Из этого тростника, который яноама называют кама, они делают стрелы. Когда дул ветер, тростник глухо шелестел: «щу... шу... шу...» Индейцы специально вырывают корни тростника — хамат, растущего обычно возле реки, и высаживают их на расчистке.

В своей новой хижине я прожила очень долго. За это время успела трижды обновить крышу из сухих листьев. «Сколько же времени прошло?» —нередко думала я.

В лесу время считают так: когда луна идет на ущерб, а потом исчезает вовсе, значит, прошел месяц. Когда у индейцев спрашивают, сколько времени вы пробудете вдали от селения, они отвечают: «Эта луна появится и исчезнет, появится новая луна и исчезнет, появится еще одна луна и исчезнет, а когда исчезнет еще одна луна, я вернусь». Это значит, что пройдет четыре месяца. Я посчитала и получилось, что минуло уже семь лун. Волосы, которые мне постригли в день моего бегства, выросли и стали длинными. Когда я ими встряхивала, они падали мне на грудь. Я подвязывала их сзади тонкими лианами.

Однажды ночью ягуар снова кружил возле моей хижины. Тогда я перебралась в другое место и там построила новую хижину. Но потом вернулась назад: рядом проходила людская тропа. Когда я блуждала по лесу и находила тропинку, то сразу же начинала идти на цыпочках. Я собирала листья, непременно старые, и осторожно накрывала ими мои следы. Так обычно делают индейцы. Если в лесу лежали деревья, то старалась идти по стволам, не ступая по земле.