Глава двадцать восьмая

Борислав Суйковский ::: Листья коки

Ты снова здесь? Где ты пропадал столько времени? - Фелипилльо недоверчиво присматривался к Синчи. Бегун исхудал, кожа на лице шелушилась, левая рука была завязана окровавленной тряпкой.

- Я... ходил далеко... Через горы.

- Ага, ты был проводником у тех, кто собирает золото для белых?

- Да. Но потом я отправился один...

Переводчик, в виде исключения трезвый в этот день и не одурманенный листьями коки, поглядел на Синчи с любопытством.

- Один? Собирал золото для себя? Это неплохая мысль. Белые болваны могут послать за золотом любого, на кого только укажет этот твой Атауальпа. Рассказывай, много ли собрал? Ты должен поделиться со мной. А почему ты вернулся?

- Я не собирал золото.

Фелипилльо не поверил. Исхудалый, измученный вид бегуна говорил о том, что он проделал длинный путь. А переводчик считал, что так изнурять себя стоит только ради золота.

- А это что? - показал он на раненую руку товарища. - Где ты покалечился?

- Это... Это капак-тити. За горным перевалом...

- Капак-тити? Голодный? А вас было много?

- Я шел один.

- И сумел удрать? Ну, значит, духи гор были к тебе благосклонны.

- Нет, я не убежал. Я... убил его...

- Ты один убил капак-тити? Рассказывай эти сказки белым. Меня не проведешь!

- Сын Солнца приказал мне убивать всех, кто только попробует мне помешать. Вот я и убил.

Он содрогнулся, вспомнив о том, что было. Ягуар, самка с детенышами, вышла ему наперерез на узкой горной тропе и тотчас же бросилась на него. Она боялась за своих детей. Синчи успел только заслониться свернутым плащом и крепко сжать в руке копье. Все дальнейшее было хаосом ужаса, нечеловеческого напряжения сил и боли. Если бы не воля сына Солнца, которая господствовала в его сознании, подавляя все остальное: и страх, и боль, Синчи бы погиб. Но слова повелителя: "Ты должен дойти. Если кто-либо попытается тебя задержать, убей его!", но надежда на то, что, самоотверженно выполнив приказ, он заслужит благосклонность властелина и тем самым поможет спасению Илльи, умножили его силы.

Он пришел в себя и увидел, что лежит среди камней и низкорослых горных кустарников с разодранным плечом, а рядом подыхает ягуар, пораженный его копьем.

Потом налетела снежная буря, еще более ужасная, чем та, которую он перенес, когда сопровождал ловчего Кахида. На этот раз, однако, у Синчи не было листьев коки, а мороз, схватывая рану, жег ее, словно огнем.

Фелипилльо, украдкой наблюдавший за бегуном, не мог понять до конца, чем был потрясен и встревожен Синчи, и Это еще больше усиливало его любопытство. А когда Синчи запнулся и перестал рассказывать, переводчик уговорил измученного бегуна выпить соры, так как ее пили белые, когда были больны, - с горячей водой и пряностями. Это подействовало.

...Писарро выслушал известие внешне спокойно, но потом разразился страшными проклятиями и сильным ударом руки глубоко вогнал свой стилет в тяжелый резной стол, за которым сидел.

- Хорошо! Ох, хорошо! Фелипилльо, чертов сын, чего ты хочешь за эти новости? Золота, девок?

- Золота на этот раз мне не надо. Девок у меня достаточно. Королевских. Но, великий господин, у меня есть к тебе одна просьба...

- Выкладывай, ублюдок дьявола.

- Великий господин, отдай мне Атауальпу.

- Ты что, спятил?

- Когда он уже станет не нужен тебе, великий господин. Когда станет не нужен.

- Чего ты от него хочешь? Ведь это же твой божок.

Физиономия юнца сморщилась, рот ощерился, как у собаки, когда она собирается укусить.

- Фелипилльо - христианин. Атауальпа не его бог. Атауальпа - паршивый пес. Он не хотел разговаривать, не хотел глядеть на Фелипилльо. Ну а теперь он взвоет. Фелипилльо для него - помет ламы. Так пусть же он сам жрет помет ламы.

Писарро метнул стилет так, что переводчик едва успел увернуться.

- Прочь отсюда, падаль! Не смей больше показываться мне на глаза! Я уже кое-что слышал о твоих делишках и забавах. Можешь истязать своих любовниц, но не королей. Чего захотел! Стой, сукин сын! Зови сюда высокочтимых сеньоров. Тех же, что и всегда. А этого простофилю Синчи охраняй! Он еще может нам понадобиться. Потом его повесим. Пошел вон!..

Созванные Писарро советники угрюмо выслушали новости. Атауальпа знает все, что творится в стране, и даже имеет возможность тайно отдавать приказы. Он велел убить побежденного противника, Уаскара, и остался единственным правителем.

- В этом для нас нет ничего плохого. Атауальпа остается в наших руках и будет делать все, что мы прикажем. Его люди приносят столько золота, что мы сможем, пожалуй, купить за него весь мир.

- Приносить-то они приносят. Однако только с той части страны, которая подчинилась Атауальпе. Туда же, где верны Уаскару, приказы Атауальпы, а значит и наши, не проникают.

- Если нет Уаскара, его сторонники будут вынуждены сдаться...

- Неизвестно. Может объявиться новый претендент. Кажется, есть свыше шестидесяти инков, в жилах которых течет королевская кровь. Одних анки как называют здесь сыновей властелина - около полутора десятков.

- Хе-хе-хе, это вполне возможно. Ведь у каждого из них повсюду были жены.

- Вам, дон Педро, по-моему, нечего завидовать. Говорят, что даже у Боабдила, Гранадского эмира, не было такого гарема, какой у вас.

- Хе-хе, преувеличивают, преувеличивают. Держит человек пару девок служанок, и вот уже - целый гарем. Хе-хе, преувеличивают!

- Сеньоры, это обсудим в другой раз. А теперь - о более важных делах.

Диего де Альмагро говорил спокойно.

- Дело ясное. Мы должны двинуться на эту их столицу Куско, по пути разгромить сторонников Уаскара и завладеть страной. Пусть все их королевство дает нам золото, а не только одна его провинция.

- А в этом Куско, говорят, богатейший храм, просто на удивление.

- Как вы советуете, сеньор, поступить с Атауальпой?

- Он будет сидеть на троне и делать то, что мы ему прикажем. Так было в Мексике.

Писарро с гневом оборвал его.

- Я не собираюсь учиться у Кортеса. Чтобы потом, подобно ему, на старости лет выклянчивать королевскую благосклонность? Атауальпа никогда не забудет день шестнадцатого ноября. Какого черта таскать его с собой и охранять? Чтобы он в конце концов нас предал?

- Мы знаем, что ему удалось даже вынести смертный приговор своему брату.

- Говорят, что в таких делах, как отравление и волшебство, все они очень искусны.

- Вот именно. Глупо рассчитывать на Атауальпу. Нужен кто-то другой. Я согласен, что один царек должен остаться. В наших руках, разумеется. Краснокожий сброд так привык к королевским приказам, что и работать без них не может, и детей рожает чуть ли не по приказу. Отлично. Это может нам пригодиться. Если приказы так милы их сердцу, они их подучат. Мои приказы! Однако им нужно еще будет показывать какого-нибудь увешанного золотом болвана, с этими их петушиными перьями на голове. Только не Атауальпу. Этот языческий дьявол смотрит так, словно хотел бы испепелить нас своим взглядом. Но он еще нам пригодится. Чтобы покрепче напугать краснокожих прохвостов. Падре Вальверде! Пораскиньте-ка мозгами! Мне необходимо обвинение. Солидное, веское обвинение, судебный процесс и приговор. Когда же короля публично повесят, его подданные будут испытывать благоговейный ужас.

Священник возвел глаза к небу в глубокой задумчивости. Тонкими пальцами - такая была у него привычка - он крутил нитки, выдернутые из рукава своей сутаны.

- Солидное обвинение? О, это не трудно. Есть святотатство...

- Этого недостаточно.

- Еще - измена и попытка совершить на нас нападение.

- Ну, уж лучше таких вещей не касаться. Хо-хо-хо, тоже мне обвинение!

- И к тому же закоренелая приверженность к язычеству.

- Но ведь ты, падре, сам занимаешься его обращением в истинную веру. Как же ты при этом будешь выглядеть?

- Хм, действительно... Так, может быть, притеснение народа и хищение золота?

- Да вы что, отец, с ума сошли? Или вам уже не хочется получать десятую долю добычи?

Падре живо запротестовал.

- Десятина причитается церкви, а не мне. Я не наделен властью и не могу отказаться от церковной собственности!

- Разумеется. Мы в состоянии это понять. Как же, однако, с обвинением?

- Хм, нужно что-то сообразить... Ага, я придумал. Самое страшное преступление - братоубийство.

- Братоубийство? Правда, этот Уаскар был, говорят, только единокровным братом нашего Атауальпы. Ну что ж, пусть будет так. Назначьте состав суда, и надо будет публично, с соблюдением всех церемоний повесить этого негодяя.

- Повесить? Достаточно ли такой казни, чтобы устрашить этих язычников? Мы уже имели возможность убедиться, что они, хм, не трусы.

- А что бы тут нам посоветовала святая инквизиция?

- Только огонь очищает души грешников, зрителям же он напоминает о пекле и позволяет им быстрее ступить на стезю добродетели. Итак... костерчик...

- Атауальпу уже приговорили, - оглядевшись по сторонам, вполголоса, чтобы никто не услышал, сообщил секретарь Пикадо своему господину. - Падре Вальверде сам пожелал возглавить суд и сам обвинял. Как он и обещал, приговорили к сожжению на костре за братоубийство.

Беседа происходила в самом обширном зале крепости Кахамарка, в том зале, куда доставлялось золото.

Писарро слушал, не глядя на секретаря. Он любовался сокровищами, которые с покорностью и усердием приносили индейцы. Он брал в руки то серьги, то браслеты, светильники из храмов, украшения с боевых доспехов и оружия, просеивал сквозь пальцы золотой песок, взвешивал на ладони самородки. Он буркнул не оглядываясь:

- Смотри, как небрежно уложено. Если бы золото укладывали плотнее, то оно и половины места не заняло бы. И краснокожим дьяволам пришлось бы еще долго таскать нам сокровища.

- Хм, ваша честь, я видел когда-то, как наливали воду в дырявую бочку. Пока в нее успевали вылить ведро, половина его уже вытекала.

- Ты думаешь? - Писарро поглядел на двери, перед которыми стояло на страже двое испанцев. Два индейца, молчаливые и неподвижные, сидели на полу, не спуская глаз с сокровищ. - Хм, это действительно можно сделать.

- Да, но если приговор будет приведен в исполнение, золото перестанет поступать.

- Не перестанет. Я назначу сапа-инкой кого-нибудь из тех, кто в наших руках, и все останется по-прежнему.

- Не знаю, ваша честь. Этого Атауальпу чтят высоко. Для них король почти бог. Но законный король, в их, разумеется, понимании. Признают ли они монарха, назначенного нами? Вероятно, существуют какие-то церемонии, вероятно, жрецы должны...

- Жрецы сделают все, что понадобится! - с неожиданной злобой бросил Писарро. - Когда этой дряни примерят железный башмак, или пальцы им зажмут в тиски, или же будут кормить соленым мясом три дня, не давая ни глотка воды, они покорятся. Даже наш преподобный... - Он оборвал фразу, метнув быстрый взгляд на секретаря, который тоже как-никак был священником, и закончил со значительным видом: - Не это самое важное. Посмотри на золото! Несут его. Это правда. Но откуда его берут? Я их заставлю показать золотые рудники. Какие богатства, наверное, там! Пусть мне придется согнать туда всех язычников и замучить их до смерти, - я получу эти богатства. Получу! Наместник вновь открытых земель! Какой смысл имеет титул, если нет золота!

Секретарь понимающе склонил голову. Он глядел на груды золота с показным равнодушием, лишь па щеках у него появился слабый румянец.

- Верная мысль. Действительно, нужно найти источник этой реки сокровищ. Мы избежали бы долгой, изнурительной борьбы и окончательно подчинили бы себе их короля. Мудрое намерение. Но удастся ли его осуществить? Выдадут ли краснокожие свою тайну? Как мне говорил Фелипилльо, они считают золото святыней, слезами бога Солнца.

- Ну, так мы заставим этого бога долго и горько плакать. Пусть только Фелипилльо выведает, кто из инков Знает, где находятся рудники, а уж я выколочу из них остальное. Хе-хе, даже камень можно заставить говорить. В конце концов я считаю, что, когда мы уберем царька, все будут достаточно напуганы.

Пикадо бросил взгляд на двери, за которыми находилась стража, и понизил голос.

- Так, видимо, и будет. Осудить его и уничтожить необходимо. Но, ваша честь...

- Что такое? Выкладывай все!

- Речь идет о виде казни. Хм, сожжение на костре - страшная смерть и притягательное зрелище. Но - я говорю сейчас о наших солдатах, а не об индейцах - не слишком ли связан этот род наказания, хм, с деятельностью святой инквизиции? Светская власть вешает, рубит головы, четвертует, однако не прибегает к сожжению. Не кажется ли вам, что наши люди, даже самые недалекие, могут подумать, что короля индейцев приговорила к смерти и казни инквизиция, и что, выходит, церковь и здесь более могущественна, нежели светская власть? А это может вызвать, хм, некоторые осложнения... Ведь преподобный падре Вальверде уже утверждал, что золото из языческих храмов должно целиком поступать в церковную казну.

Он незаметным движением ноги подвинул к себе резной светильник из храма. Писарро злобно отбросил его назад в общую кучу.

- Золото из храмов? Здесь его половина! Даже больше! А до главных храмов мы еще и не добрались. Хороши разговорчики. Но ничего не выйдет. Церковь будет получать десятину и ни грана больше! Ты, Пикадо, прав. Все твои слова - истинная правда. Но как нам поступить? Преподобный Вальверде приговорил к смерти этого язычника? Хорошо! Но ты, Пикадо, крестишь его, а тогда я, как наместник, назначу Атауальпе более легкую казнь. И его просто-напросто удушат гарротой[1].

На сухой, аскетической физиономии секретаря промелькнула слабая улыбка. Руки дрогнули, словно ему захотелось удовлетворенно потереть их. Однако священник лишь послушно склонил голову.

- Это очень своевременный шаг, ваша милость. Я тотчас же побеседую с этим язычником. Мне необходим переводчик...

Последнее слово он подчеркнул и оборвал фразу, так и не закончив ее. Писарро, который как раз вытянул из груды золота самый большой самородок и внимательно сравнивал его цвет с цветом других слитков, поднял голову.

- Переводчик? Ах, Фелипилльо? Конечно, это прохвост, но другого у нас нет.

- Я сам усердно изучаю речь этих дикарей, ваша милость, - скромно отозвался Пикадо. - Однако это трудный язык. Но я уже понимаю его настолько, чтобы с недоверием относиться к Фелипилльо: он не всегда верно переводит наши распоряжения. Я заметил, но это, быть может, не так уж важно...

- Говори!

- Я заметил, что индейцы слишком низко кланяются ему, а некоторые даже падают ниц, словно перед повелителем. Мне кажется, что он называет себя их властелином, которому мы, испанцы, покровительствуем. И к тому же он вымогатель.

Писарро рассмеялся.

- Вот ловкач! Юн прошел неплохую школу, имел достойный пример в Панаме. Но я его приструню. Посмотрите-ка на этого хама! Власти ему захотелось! Пикадо, ты должен быстрее изучить язык этих дикарей!

Он недоверчиво взглянул на секретаря, который стоял, скромно потупив взор. Быть единственным, неконтролируемым переводчиком - это действительно открывает почти неограниченные возможности. Может быть, у его уважаемого секретаря что-то свое на уме? Ничего, подожди, братец!

- Но одного переводчика недостаточно. Надо, чтобы еще кто-нибудь быстро изучил язык. Хм, например, дон Родриго Моралес...

Он произнес имя одного из тех немногих своих сподвижников, в честности которых не сомневался. Секретарь, вероятно, понял смысл этого распоряжения, но отозвался спокойно, возведя глаза к небу:

- Ведь дон Родриго уже мертв.

- Правда. Я забыл об этом. Отслужите, падре, мессу за упокой его души. Плохо, что он мне вспомнился таким образом. Вероятно, душа его мучается в чистилище...

- Я позволю себе напомнить, что убийцы дона Родриго еще не разысканы и не наказаны.

- Но мы повесили десять первых попавшихся индейцев для острастки. А теперь следствие ведет сеньор Альмагро. В его усердии сомневаться не приходится. Он любил дона Родриго и так допрашивает индейцев, что их крики слышны даже здесь.

- Упорство этих язычников больше походит на кощунственную ересь, вздохнул Пикадо, направляясь к дверям.

- Подожди! Я еще не кончил. Если не дон Родриго, то кто же может стать переводчиком? Божья матерь Севильская, неужели же больше никому я не могу здесь доверять? Дон Педро де Кандиа? Честный, однако стар. Такого уже не обучишь. Молодой Диего де Альмагро? Ха-ха-ха, уж не его ли выбрать? Мадонна и все святые! Похоже, что из самого ада наслали нам сюда этих ублюдков дьявола и блудницы! Чтоб их паршивые души...

- Сегодня воскресенье, ваша честь, - вставил Пикадо.

- Чтоб и тебя вместе с ними поглотило пекло! Воскресенье! Заботы те же, что и в будний день. Хорошо. Мой брат Хуан станет переводчиком. Пусть учится у тех индианок, с которыми он грешит, или хоть у самого дьявола, но он должен научиться, и побыстрее!

Секретарь тихо удалился из зала, а Писарро еще долго стоял неподвижно, нахмурив брови. Хуан - его брат, это правда. По крайней мере мать ручалась за это. Однако он заносчив, капризничает, ломается, у него свои прихоти. Не может никак насытиться ни золотом, ни бабами... Ведь у него и так целый гарем, а он берет все новых и новых... Солдатами хочет командовать, он уже намекал, что не прочь стать правителем какой-нибудь большой провинции. А золота ему всегда мало... Наряжается, во всем подражает придворным, а что самое главное - слишком быстро поддается их влиянию.

Пикадо, не спеша возвращавшийся к себе, думал о том же.

Хуан Писарро (ему бы только выпить да побольше новых девок) не будет учиться с достаточным усердием. А если его еще научить жевать коку? Например, сказать, что от этого возрастает мужская сила? Тогда можно делать с ним все, что захочешь. Пусть будет переводчиком. Может быть, с ним лучше удастся поладить, чем с другими. Пока же он не научится языку краснокожих, надо следить за тем, что говорит Фелипилльо. А, может, важнее как раз то, о чем он умалчивает, чего не переводит.



[1] Гаррота (исп.) - обруч сжимающийся с помощью специального винта; орудие пытки и казни в средневековой Испании