Глава 8

Эван Коннелл ::: Сын Утренней Звезды. Кастер и Литтл-Бигхорн

Между 1 октября 1866 года и 1 октября 1867 года более чем пятьсот членов Седьмой Кавалерии предпочли  взять Большое увольнение, то бишь - они дезертировали.

Кастер в Канзасе. Завтрак с Элизабет

Кастер в Канзасе. Завтрак с Элизабет

Летом 1867 года капитан Барниц  довольно раздраженно писал своей  жене из Форта Хейс, что Кастер воздвиг несколько палаток для отдыха Элизабет и подруги по имени Анна Дарра - дочери бакалейщика из Мичигана, любившей приключения - “и уже соорудил беседки, и изгороди из вечнозеленых растений, и триумфальные арки, и я не знаю, что еще.  Среди прочего у  него есть обширная госпитальная палатка - почти такая же обширная, как  церквушка в Форте Райли - так что леди будут чувствовать себя очень комфортно, я в этом не сомневаюсь...”. Прежде  чем он смог закончить это письмо,  Барниц услышал пальбу на линии пикетов. Четырнадцать солдат удрало. “Итак, они уходят! Я опасаюсь, что если генерал Кастер еще какое-то время пробудет нашим командиром, то скоро понадобится набирать новобранцев, чтобы сохранить полк”.

Кастер не возлагал вину полностью на этих недовольных солдат. Тогда, как и сейчас, правительственный паек был объектом насмешек и постоянной причиной для недовольства. Коррупция в рядах бюрократии  Форта Ливенворт привела к  поставкам кишевших личинками галет - иной раз в Форт Хейс поставлялся хлеб шестилетней давности - и, по крайней мере  однажды, привезли камни, обозначенные в накладной как продовольствие. Элизабет, сопровождая своего мужа на инспекции,  обратила внимание на плоский камень, искусно спрятанный между пластами бекона. Положение ухудшалось. Член Восьмой Кавалерии писал, что в 1890 году полевые пайки были двадцатисемилетней давности - на коробке все еще можно было различить дату упаковки.  “Галеты были покрыты зеленой плесенью, но мы просто-напросто стирали ее...”. Перед попыткой съесть их, солдаты обычно мариновали эти древние сухари. Или же их можно было поджарить и посыпать желтым сахарным песком.

Ланчем мог служить “Цыпленок из Цинциннати” - под этим названием был известен бекон - наряду с солониной, которую вероятно  ели сырой, предварительно вымочив в уксусе, и “Ангельский Пирог” - это последнее, будучи иной разновидностью  хлебобулочных изделий, почти наверняка гарантировало сломанные зубы. Что касается кофе, то солдату выдавали зеленые зерна, и никого ни   касалось,  что он из них сварит. Обычно солдат жарил их в своем походном котелке, измельчал камнем или рукояткой револьвера и ссыпал в  бидон с мутной водой из ручья. Дробить зерна револьвером было легче, чем камнем, но многие офицеры смотрели на подобный метод, как на преступление.

Кавалерист в полной выкладке

Кавалерист в полной выкладке

“Плохие продукты являлись постоянным источником  недомоганий”, писал Кастер. “Бездеятельность приводила к беспокойству и недовольству. Появилась цинга, а холера атаковала соседние гарнизоны.  Против всех этих зол дезертирство стало самым популярным противоядием”.

Кастер забраковывал непригодное продовольствие, отсылая его обратно в Ливенворт с резкими выражениями по адресу интенданта, и организовывал охотничьи партии для обеспечения свежим мясом. И, хотя сам он не упоминает об этом, корреспондент Дэвис писал в “Harper’s”, что офицеры Седьмой, “все как один, опустошили свои кошельки, добывая у маркитантов и иным способом продукты, препятствующие развитию цинги, в которых так нуждались солдаты”. Тем не менее, солдаты неустанно пускали своих лошадей галопом в сторону заката. В 1867 году, согласно рапорту генерал-адъютанта Сороковому Конгрессу, число дезертировавших из кастеровской Седьмой достигло пятидесяти двух процентов.

Испарялся не только полк Кастера. В тот год 14 068 человек армии Соединенных Штатов дали себе расчет. В 1868 году по какой-то неизвестной причине это число упало до 7 893. И следующие два года число дезертиров падало, прежде чем  начало подниматься вновь. Между 1867 и 1891 почти одна треть новобранцев решила, что они совершили смертельную ошибку.

Наиболее предпочтительным временем года для смены сферы деятельности была весна. Легче было путешествовать, когда начинал таять снег, и каждый мог получить работу, поскольку заново открывались рудники, и возобновлялась работа на трансконтинентальной железной дороге. По этой причине дезертиры стали известны как  “снегири”, поскольку многие завербовывались в армию с мыслью солдатствовать лишь зиму. Конечно, всегда оставался шанс быть схваченным не только военными, но и штатскими, стремящимися получить  тридцатидолларовое вознаграждение.

Низкая степень дезертирства среди черных приводила историков в недоумение. В 1867 году, например, двадцать пять процентов армии просто исчезли, но среди этих кудесников было всего 570 черных. Никто не знает почему. Независимо от цвета кожи люди получали ту же самую еду и то же самое жалование. Можно предположить, что чернокожие не могли так просто слиться с  обитателями фронтира, и что для большинства из них  солдатское обмундирование было шагом вперед в изменении своего социального статуса. Несомненно лишь то, что очень немногие бизоньи солдаты не являлись на перекличку.

Наказание за дезертирство варьировалось в зависимости от обстоятельств, момента дня и командира. Один солдат, загнанный в мешок  штатскими охотниками за вознаграждением около Форта Додж, предпочел самоубийство сдаче на милость армейского правосудия.

До Гражданской войны дезертира ожидала порка и позорное увольнение, но в 1861 году предпочтение было отдано такому сравнительно гуманному наказанию как татуирование. По усмотрению коменданта форта, однако, его могли заклеймить как молодого бычка. Сержант Джон Райан воскресил в памяти один такой пример, который он описал в газете “Town Crier” своего родного города Ньютона, Массачусетс:

 

Несколько  дезертиров  лежали  на  левом  боку с обнаженными правыми бедрами,  и буква   “Д”   была выжжена  на  них раскаленным железом диаметром в дюйм  или   больше. Сразу      после      клеймения  стража построилась   и   повела   этих   людей маршем вокруг гарнизона. Солдатские казармы занимали две его стороны, квартиры офицеров - третью,   а пакгаузы    квартирмейстера   и интенданта  -  четвертую. Эта процессия состояла  из   отделения   солдат,   державших   ружья    прикладами вверх и гарнизонных музыкантов, игравших “Марш  бродяги”.   Они   шли   впереди заключенных,  а  сзади  шло отделение  солдат  со штыками наперевес.  За дезертирами шла пара цветных, пинавших их ногами. Они начали от гауптвахты, прошли одну сторону площади и шли перед офицерскими квартирами, когда командир округа, полковник Инглиш, сидевший на веранде, подошел, сделал знак рукой и приказал им остановиться. Он осведомился, чьей властью приказано подобным образом обращаться с  арестованными, и получил ответ, что это был приказ командира форта Джоэла Х. Эллиота. Полковник Инглиш приказал исключить из программы пинки, и процессия возобновилась... Позже, на основании свидетельств об этом деле, майор Эллиот был помещен под арест, но потом, когда формировалась следующая экспедиция, его назначили командовать ею. Поскольку в ней он был убит, это все, что слышали об этом случае. Лейтенант Гарднер из роты “B” 38-ой Цветной Пехоты США был офицером,  командовавшим этой экзекуцией дезертиров и клеймившим их.    

 

Неофициально, незаконно, плеть оставалась в употреблении - рассекая кожу нижних чинов, когда командир был к этому расположен. Время от времени подобное наказание применялось и для того, чтобы проучить штатских.

В Форте Седжвик некий мистер Хендрикс, неразумно купивший бутылку виски двум попросившим его об этом солдатам, был схвачен и препровожден на гауптвахту. На следующий день,  без суда, он получил сто ударов. Бывший за старшего лейтенант, считая, что поступит благоразумно, если снимет с себя ответственность, проинформировал сержанта, что, хотя ему и хотелось бы видеть этого мошенника наказанным, но он этого не приказывал. Сержант, исполняя очевидное желание лейтенанта, приказал обнажить мистера Хендрикса почти до ботинок и привязать к кресту. Солдаты с плетьми встали подобно римским центурионам по обе стороны от жертвы и по сигналу принялись за работу. Они подняли руки “... и тот, кто стоял справа с оттягом опустил свистящую плеть прямо на обнаженные бедра человека, который судорожно дернулся вверх, будто его подстрелили“. Мистер Хендрикс скоро начал истекать кровью, которая сочилась по его ногам и при каждом новом ударе забрызгивала стоявших рядом зрителей. Посередине этого ритуала тело жертвы приобрело синевато-багровый оттенок “а  кожа висела полосами и лоскутами”.

Солдат конца 1860-х

Солдат конца 1860-х

Наряду с раскаленным железом и плеткой, или же вместо них, использовалась  мера пресечения под названием “ядро-и-цепь” (the ball and chain), известная солдатам девятнадцатого века как “цепочка для часов дядюшки Сэма”. Ядро весило где-то от десяти до двадцати пяти фунтов. Цепь, обычно около шести футов длиной, приковывалась к лодыжке с помощью полосы железа, и настолько болезненен был процесс заковывания в кандалы, что в тихой прерии крики можно было услышать на расстоянии одной - двух миль. Иногда сострадательный кузнец  мог использовать свинцовые заклепки вместо стальных. Это позволяло арестованному снимать цепь на ночь и надевать перед утренней проверкой; но, конечно, любой кузнец рисковал в этом случае своей собственной свободой.

Если того хотел командующий офицер, он мог подвесить человека за большие пальцы рук, при этом носки едва касались пола как на карикатурном изображении темницы.

Человека могли распять в горизонтальном положении - распластанным на земле. Стенли описал   солдата из Тринадцатой Пехоты, пригвожденного к земле и окутанного  роем бизоньей мошки. В течение двух часов  человек вопил, плакал и умолял простить его.

Кроме того, в ходу была экзекуция под названием “путы-и-кляп” (bucking-and-gagging),  которая походила на испытание при посвящении в братство, но легко могла привести к фатальному исходу.  Преступника связывали подобно свинье с палкой между зубов или же с запихнутой в рот тряпкой. Рядовому Дэвиду Споттсу, служившему в Полку Канзасских Добровольцев, довелось увидеть человека, одиноко сидевшего на ротном плацу, и при ближайшем рассмотрении Споттс обнаружил Дж. Ай. Студебеккера, связанного и с кляпом во рту. “Я заговорил с ним, но он был   без сознания, а его глаза были широко раскрыты и вытаращены.  Я поспешил к капитану Финчу... мы поторопились и вытащили кляп у него изо рта и развязали, так что он смог дышать, но пришлось энергично растереть его, дабы вернуть к жизни”. Студебеккер  накинулся с ножом на солдата, который хотел отрезать кусок ворованной  ветчины. Что сталось с вором нигде не отмечено.

На Райана бросился солдат по фамилии Лоутон, попытавшийся вышибить ему мозги дубинкой. Райан отбросил его прочь сабельным ударом. Шум и крики привлекли внимание лейтенанта МакИнтоша, который приказал арестовать Лоутона и еще одного солдата, скрутить их и заткнуть им рты кляпом. В этом случае наказание заключалось в том, что кисти рук привязали к ступням таким образом, чтобы наказанные могли сидеть, но не могли двигаться, не упав.  У каждого во рту была палка. Они заснули в таком положении, после чего лейтенант МакИнтош - который, очевидно, по тем временам был весьма снисходителен - освободил их от рабства и препроводил на гауптвахту в ожидании военного суда.

Кастер не был таким мягким. Он выглядит необыкновенно строгим и требовательным, хотя  и нет причины полагать, что он был самым суровым сторонником палочной дисциплины в армии. Понимая горечь положения нижних чинов и  до некоторой степени им сочувствуя, Кастер не терпел распущенности, так же как и не мог позволить  себе  смотреть сквозь пальцы на более серьезные  проступки. Благодаря некоторым, принимаемым им ради сохранения архитектуры своего полка мерам, он заслужил ненависть со стороны своих подчиненных. В Форте Хейс генерал соорудил  примечательную гауптвахту. На холме позади лагеря он приказал выкопать круглую яму двадцати или тридцати футов глубиной и двадцати футов в диаметре. Сверху  положили балки из бревен, покрытые сеном и землей. В середине было отверстие и трап. Арестованные содержались в течение дня в охраняемых палатках, но на ночь их помещали в эту дыру, которая вскоре так переполнилась, что невозможно было лечь.

Наказание в Форте МакФерсон иногда заключалось в том, что человеку связывали ноги и бросали его в Платт. Когда он ухитрялся добраться до берега, его отбрасывали назад в реку как ненужную рыбу, вновь, и вновь, и вновь  до тех пор, пока он почти не шел ко  дну.

На Территории Дакоты, раздраженный виски в казармах, Кастер приказывал негодяям таскать бочонок. Это означало носить пустой бочонок из-под уксуса, поддерживаемый перекинутыми через плечи ремнями, так что из-за него виднелись лишь голова и ноги. Звучит забавно, но жертвы Кастера могли  таскать бочонок десять дней кряду.

Пьянки в полку не могли быть дозволены, это собственно никто и не отрицал, однако легко понять, почему  люди  в этих уединенных фортах протаскивали в лагерь виски. За исключением моментов ужаса, жизнь на волшебных западных равнинах чередовалась  скукой и утомленностью. Кто-то мог перебирать на банджо “Ла Палому”, и  “Сьюзан Джеймс”, и “Маленькую Энни Ронни”, или же музицировать на предмет  светло-коричневых волос Дженни до тех пор, пока глаза не наполнялись влагой, и не сжималось горло, но этого было недостаточно. Воскресенье могло быть приятной передышкой, даже если нечего было делать, но затем приходил понедельник, вторник, среда,  болван-капитан и рессорная коляска, полная отбросов.

Сухой закон трудно было претворить в жизнь. Военный врач Форта Йейтс  записал, что в результате запрета на спиртное люди начали пить экстракты ванили, корицы, мяты, имбиря, лимона, вустерширского соуса, соуса из красного перца, лавровишневой воды и различные шарлатанские снадобья, содержащие спирт. Миссис Фанни МакДжилликадди, жена врача из Форта Робинсон, писала в своем дневнике в конце декабря 1876 года: “Вся часть пьяна”.

Телеграфист из Кэмп-Браун в Вайоминге писал своему влиятельному другу:

 

...Я хочу убраться из армии достойно, но если я не могу сделать это иным путем, то отплачу этой чертовой компании “Большим увольнением”. Я не в силах их больше терпеть. Никто, кроме раболепной шавки, не может вынести то обращение с солдатом, которое бытует в армии  сегодняшней Америки. Большинство офицеров - паразиты, а солдаты – беглые каторжники и подлейшие из всех Божьих тварей. Я вообще не хочу иметь с ними ничего общего. Я не буду раболепствовать при виде этих фантастических дураков (офицеров), а человеку, который считает себя не хуже их, они могут доставить изрядно неприятностей...

 

Вероятно, служба на фронтире в действительности была гораздо хуже, чем любой рассказ о ней, поскольку число самоубийств среди новобранцев того периода достигало почти восьми процентов - в три раза выше, чем среди английских солдат. Ужасные  наказания, одиночество, скука, пьянки,  блохи, тарантулы, комары, бури, пустыни, психопаты-сержанты, непостижимые лейтенанты, и капитаны, и майоры, и полковники, вопящие дикари, охочие до твоих волос - были более легкие способы уйти.

На верхней Миссури было такое количество комаров, что солдаты были вынуждены ходить в похожих на воздушные шарики шлемах, обернутых сеткой. Каждый вечер комары поднимались над Большой Грязью[1] как саранча над Египтом, и хотя термометр мог зарегистрировать девяносто градусов, спать приходилось под одеялами, надевая перчатки и накомарники: “Сними перчатку, чтобы поплотнее застегнуть воротник или поправить сетку, и твоя рука станет чем-то опухшим и неподобающим”.

От  этой проклятой жизни можно было удрать на железнодорожные работы. Если кто-либо не имел достаточно храбрости  для дезертирства, то самое малое, что он мог  сотворить, это затеять драку. Солдаты, располагавшиеся вблизи от города, могли подготовиться к  своим редким часам свободы, надев железные, сделанные из гвоздей  лошадиных подков кастеты: “пьяная ювелирка”. А если  рядом не было города – что ж, в таком случае любое  развлечение было лучше, чем ничего. Люди в Форте Юма провоцировали драки между колониями черных и красных муравьев. Делалось это следующим образом. В каждом гнезде проделывалась дыра, и туда помещали бидон с персиками или какой-то иной сладостью. Очень быстро бидоны  переполнялись муравьями, которых затем следовало вытряхнуть в какую-нибудь емкость. В ней, говорит капитан Бурк, тут же начиналась яростная схватка. Бурк комментирует с беспристрастием ученого,  что красные   муравьи были храбрее. Один красный муравей нападал на двух или даже трех черных. “Если свара продолжалась какое-то время, то могли появиться королевы,  словно надзирая за происходящим. По крайней мере, таково было наше впечатление...”.

Армейские прачки

Армейские прачки

Отсутствие добродетельных женщин делало печальную ситуацию еще хуже. Любая  незамужняя женщина по соседству  от форта могла оказаться больной. Напротив форта Линкольн на восточном берегу Миссури  стоял ряд борделей. Элизабет и другие матроны были сильно обеспокоены этими заведениями, и во время большого весеннего паводка 75-го года они через полевые бинокли наблюдали, вероятно с мрачным удовлетворением, как бурная река заливает “Будуар Моей Леди” и “Гостиницу  Капли Росы”.

Танцы помогают скоротать время, но крайне редко  можно было потанцевать с кем-либо, кроме другого солдата. Так они и поступали. Солдаты поочередно менялись ролями - каждая пропитанная  табаком,  давно небритая, воняющая красавица опознавалась по привязанному к рукаву платку.

Время от времени они танцевали с полковыми прачками, что, вероятно, звучит непривлекательно, но среди тех целомудренных прачек находились очаровательные создания, которые не ограничивался своим ремеслом. В Форте Керни прачка, известная как Цветная Сьюзан, была обвинена в выпечке и продаже пирожков, приготовленных из государственной муки, и в продаже “горячительных напитков”.  Генерал Таскер Х. Блисс - чья фамилия звучит подобно фамилии вымышленного персонажа[2] - генерал Блисс говорил, что врачи фортов в те дни мало чем занимались помимо “ограничения свободы прачек и лечения триппера”.

Цвет, формы и нрав  прачек были  самые разнообразные. В Форте Кончо в Техасе   троих рассчитали из-за “совершенной непригодности, пьянства и распущенности”. В Кэмп-МакДермит, Невада, некая миссис Каваноф (Cavanaugh)  угрожала лейтенанту разделочным ножом, потому что он подвесил ее мужа за большие пальцы рук. В Форте Бэском на грязном юго-западе латиноамериканская прачка    вырезать язык солдату, если он еще  раз расскажет  о   ней   небылицы - что он и сделал - после чего она добралась до него, спящего пьяным, и отрезала   кончик языка.

Рядовой Нунан

Рядовой Нунан

Была также некая миссис Нэш, которая присоединилась к полку в Кентукки  и последовала за ним на север в Форт Линкольн. Неизменно она носила шаль или вуаль, подколотую под подбородком, и по описаниям имела довольно своеобразную внешность. Джон Буркман, ординарец Кастера, говорил, что она была хорошей прачкой, прекрасной нянькой и  замечательной акушеркой, в которой всякий раз возникала нужда, когда женщина была на сносях.  Ее предпоследний муж, штабной писарь Клифтон, до женитьбы был веселым и неунывающим жизнерадостный парнем. После свадебной церемонии, однако, он почти перестал смеяться и за несколько дней до окончания срока службы дезертировал.

Ее последним мужем стал рядовой  Нунан.  Они жили в любви и согласии на Садс-Роу к востоку от парадного плаца Форта Линкольн, но когда муж был в разведывательной экспедиции, миссис Нунан заболела и умерла. Перед тем как отойти в лучший мир, она попросила своих друзей похоронить ее  без обычного обмывания и переодевания. Они отказались. Они не хотели и слышать о подобном. И вдруг,  когда двое из них приступили к своей скорбной работе, они обнаружили, что эта не один раз побывавшая замужем прачка, швея, нянька, выпекавшая чудесные пирожки булочница  и популярная акушерка не являлась  женщиной. Буркман и несколько других солдат собирали в прерии цветы, чтобы Элизабет могла сделать траурный венок, когда прачка вылетела из жилища Нунанов с этой ошеломляющей новостью. Говорит  Буркман: “Мы обалдели”.

Рядовой Нунан много не говорил, вернувшись обратно, а стал бледен, и лицо у него подергивалось. Он перестал играть с парнями в покер, подолгу бродил один и начал терять в весе. Однажды, когда Нунан зашел в кузницу, один солдат заметил: “Скажи-ка, ведь у вас с миссис Нунан никогда не было детей, не так ли?”.

“The Army and Navy Journal”, часто публиковавший материалы, взятые из других периодических изданий,  перепечатал из бисмарковской “Tribune”:

 

Капрал Нунан из Седьмой Кавалерии, “жена” которого умерла несколько недель назад, совершил самоубийство в одной из конюшен нижнего гарнизона. Несколько дней  тому назад было сообщено, что он дезертировал, однако никто на этой стороне реки не видел его. Теперь стало очевидно, что человек скрывался, как мог, в течение нескольких дней. Его товарищи буквально окатили его холодным душем по возвращении полка   с охоты на Сиу, и это, а также тот позор, который пал на него после того, как открылся истинный пол его жены,  лишили его желания существовать, и он побрел прочь, одинокий и покинутый, и загасил жизнь, которая не обещала ничего кроме стыда и бесчестия. Самоубийство было совершено с помощью пистолета, и Нунан застрелился в сердце. Это дело вызвало  почти такое же сильное волнение в форте, как и объявление  о смерти миссис Нунан, но из корпоративных уст Седьмой Кавалерии вырвался вздох облегчения, когда ее члены услышали  о том, что Нунан своей собственной рукой избавил полк  от позора, который он навлек на них своим присутствием.

 

Любящий посплетничать “Journal” развил тему, сообщив, что Нунан до самого своего конца  настаивал,  несмотря на некое торчащее доказательство, что свет его жизни был женщиной. Кроме того, “Journal” сообщил следующую пикантную новость: “Нет иного объяснения этому неестественному союзу как то, что мнимая мексиканка обладала 10 000 долларов и могла купить молчание своего мужа”.

Итак, несмотря на монотонность и скуку драмы фронтирной жизни, в ней случались  потрясающие  антракты.

Одной августовской ночью большой серый волк вбежал в Форт Ларнед, задержавшись лишь для того, чтобы укусить часового. Затем он ворвался в госпиталь, укусил пациента, стащил другого с кровати, пробежал через холл близлежащего дома, набросился на собаку, а затем запрыгнул на веранду  полковника Уинкупа, чтобы попробовать на вкус гостившего там лейтенанта Джона Томпсона. Укус страдающего водобоязнью волка был смертелен. Все это знали. Додж говорит, что индейцы, всего лишь оцарапанные клыком волка, могли раздать все  свое имущество и ожидать смерти. При этом по какой-то причине их вовсе не волновал  укус бешеного скунса. Лейтенант Томпсон оправился. Бентин, бывший там, относит это на тот счет, что волк укусил лейтенанта сквозь одежду, что предотвратило попадание вируса. Тем не менее, Бентин добавляет: ”Это испугало Томпсона так, что он ‘обмочил штаны’, как мы говорим”.

Бешеные волки не были чем-то необычным. Относительно этого волка из Форта Ларнед странно то, что он появился в августе. Обычно они становились бешеными в феврале или в марте.

Еще там был помешаный уроженец Вены - “богато одетая персона” - который прибыл в Форт Линкольн с идеей покупки земли. Это само по себе было странно, но у него обнаружились “странные причуды” во время обсуждения его проекта, так что за ним  наблюдали. На второй день своего пребывания в форте он заявил, что   собирается отправиться в Йеллоустонский парк - шестьсот миль полета ворона - и отправился в западном направлении. Об этом доложили Кастеру, генерал приказал вернуть его назад. Когда его догнали, чужестранец протестовал, объясняя, что собирался вернуться через несколько дней. Тем не менее, посланцы Кастера прервали его путешествие и заинтересовались, что же может быть в его сумке. У него с  собой было более 1 200 долларов наличными. Документы идентифицировали его, как Эмиля Клаки, хотя на визитках в бумажнике  значилось имя Джозефа Клаки, N26, Волзайлештштрассе, Вена. В конце концов, выяснилось, что он переписывался с агентом по земле и ссудам, Генри   Райманом, Брод-Стрит, Нью-Йорк.  “Телеграмма, касающаяся его нынешнего положения, была послана по последнему адресу, однако ответа не последовало...”.

Вероятно, мистер Клаки был выведен из состояния равновесия еще до того, как прибыл на Территорию Дакота, или же, может быть, его свел с ума бесконечный западный горизонт. Даже человек необычайного самообладания мог почувствовать его мощь. Капитан Джон Бурк, например, был несгибаемым солдатом, прочно стоящим на земле обеими ногами. Однажды он обнаружил себя прописанным на 42 градусах 49’8’’ Северной широты и 105 градусах 27’3’’ Западной долготы, “на южной стороне Северной Платт в месте ее слияния с Ла Преле (или Раш) Крик”. Другими словами - в Форте Феттерман. Хотя это и не могло быть Раем, капитан Бурк приглядывался и прислушивался:

Капитан Джон Бурк

Капитан Джон Бурк

Резкий звук выстрела вечерней пушки возвестил о закате. Постепенно золотистые  тона облаков изменились на бронзовые, на карминные, на багровые; эти последние обернулись бледно-желтыми, незаметно  перешедшими в  ночную мглу, оживленную мириадами мерцающих звезд.

Атмосфера в своей чистоте позволяла проникнуть любому лучику света, или отражала эхом малейший звук. Лишь хруст кристально-чистого снега под ногами или лай какой-нибудь напуганной тенью собаки нарушал  безмолвие. Это была ночь в Вайоминге, начиналась зима. 

Франко-канадский траппер

Франко-канадский траппер

Вполне очевидно, что фронтир мог вознаградить человека с восприимчивостью Бурка, но капитан был человеком незаурядным: в возрасте восьми лет он изучал латынь, древнегреческий и гэльский языки; а когда он писал    о военной жизни, его больше интересовали собственные ощущения, нежели военное дело. Устало бредя с вьючным караваном по Аризоне, его мысли устремлены к осаде Гранады, “вновь возведенный город Святой веры, куда Изабелла Католическая приказала переехать своему Двору и привела с собой более пятнадцати тысяч мулов...”. Бурк размышляет о крике мулов,  который многие солдаты просто не переносили. Однако, говорит капитан, “эта нелюбовь поразила меня своей поверхностностью и несостоятельностью. Песня мула может отчасти и  монотонна, а используемые им обычно гнусавые звуки до некоторой степени неприятны для развитых ушей, но вопрос  тональности - это вопрос вкуса, и, может быть, вкус мула лучше нашего собственного, а если и хуже - это свободная страна, и мул волен развлекать себя так, как ему   угодно”.

В начале 76-го года, в походе, полуголодным пробираясь сквозь ужасный холод Монтаны, когда зашкаливало ртутный термометр, Бурк доставал записные книжки и писал до тех пор, пока  чернильница не треснула от мороза, после чего он взял в руки карандаш. Капитан был не в состоянии остановиться; его разум  не отдыхал. Одни его полевые дневники занимают восемь футов книжной полки.

Большинство солдат, не столь склонных к размышлениям как капитан Бурк, не всматривались и не вслушивались так остро. Напротив, они посвятили себя  незамедлительному удовлетворению трех-четырех самых простых инстинктивных потребностей и, будучи размещены на фронтире, обнаружили, что их надежды рухнули. Запад не обеспечивал их тем, в чем они нуждались. Танцы, где в роли партнерш выступали такие же солдаты, прачки-трансвеститы, бешеные волки, муравьиные бои, свихнувшиеся иностранцы, восхитительные закаты - этого было недостаточно. Запад был не просто безрадостен, он был чрезвычайно безрадостен, а когда не безрадостен - тогда убийственен. Там была невероятно безвкусная пища, смертоносные змеи, и Бог знает что еще, а также индейцы, налетавшие   стремительно как торнадо.

На Орегонской Тропе французский траппер жаловался   Паркману на эти места и на тот путь, который он выбрал, чтобы зарабатывать на жизнь. Это было нелегко, mon vieux[3].  Арапахи недавно убили двух его  компаньонов - одного закололи в спину, другого застрелили из его собственного ружья. Но, конечно, если кто-то ловит бобров в горах или иным образом проявляет интерес к этому неосвоенному краю земли, то он должен ожидать подобное.

Приятель Кэтлина Баптист описывал дело похожим образом: “Я завербован на три года Пушной Кампанией в Сент-Луисе - за вознаграждение, vous comprenez, ha?[4] - восемьдесят долларов... Если бы не pour de dam Reccaree, et de dam Pieds noirs[5], de Черноногие индейцы, я сделать очень много деньги... Но меня грабить - грабить - очень много грабить, я думаю пять раз. Я есть свободный траппер семь лет et[6] меня грабить пять раз. Забрать всех de horse[7]. Забрать мое ружье. Забрать все мои одежды. Забрать всех моих de bevare[8], et я вернуться назад на ногах”.

Для этих жестких индивидуалов, или для солдат  или  поселенцев – для тех,  кто мог с первого взгляда распознать  внезапную опасность - для этих людей Арапах, к примеру, был ни больше ни меньше, чем краснокожим, столь же примитивным и опасным как гризли.  Но для граждан восточных штатов, защищенных рядом барьеров, это не являлось истиной. Капитан Чарльз Кинг отметил, что наиболее симпатизировали аборигенам жители Новой Англии, и его объяснение было прямым: Чем дальше от них живет гражданский человек, тем больше он их любит. Каждый штат по очереди выпихивал индейцев на запад, “и к тому времени, когда сопротивляющийся абориген оказался от него на безопасном расстоянии в два-три штата,  был добродетельно готов произносить гневные проповеди, направленные против людей, поступавших так, как это делалось и до них”.

Сержант Фредерик Уильямс, убитый и изувеченный Шайенами возле Форта Уоллас, 26 июня 1867г.

Сержант Фредерик Уильямс, убитый и изувеченный Шайенами возле Форта Уоллас, 26 июня 1867г.

Будучи  воспитанными  на   романах   Джеймса  Фенимора Купера,   говорил   полковник     Додж,   восточные   жители   легко   верили   всему  хорошему,   но   ничему  плохому    о   благородном   дикаре.  Жители запада, однако, поскольку они видят горизонты,  не могут смотреть на дикаре.  Жители запада, однако, поскольку они видят горизонты, не могут   глядеть на своих диких соседей без глубокого подозрения. Когда граждане восточных штатов смогут      сопоставить

  картинки, нарисован-ные такими романтиками как Купер - рыцарственные воины, прекрасные девы - ну прямо рыцари и девицы из сказок - с индейцем, каков он есть, “боюсь, они отвернутся от него с ненавистью и отвращением”.

Журналист Файнерти был более краток: “Я ненавижу эту расу...”.

1 июля 1867 года  капитан Барниц писал своей жене Дженни, что люди в тылу, в Огайо, могут счесть смешными разговоры о том, что нация находится в состоянии войны, но не слишком весело перешагивать через какого-нибудь бедолагу, чье тело  утыкано стрелами.

Барниц не ссылался на конкретный пример, но, возможно, он говорил о рисковом выпускнике Итона по имени Фредерик Уильямс, вступившем в американскую армию. Сержант Уильямс был убит (вероятно, знаменитым воином Римским Носом) во время перестрелки утром 26 июня, когда отряд конокрадов Арапахов, Сиу и Шайенов атаковал Форт Уолла с. Эти индейцы - исполнив, очевидно, заранее спланированный маневр - поскакали прочь, но внезапно развернулись “и буквально налетели, издав свое характерное Хай!-Хай!-Хай! и завершив это боевым кличем. Их лошадки, ярко разукрашенные перьями и скальповыми локонами, высоко вскидывали свои небольшие гордые головки и дико глядели из стороны в сторону...”.   

Труп Уильямса был сфотографирован  другим англичанином, доктором    Уильямом Белтом, почти сразу же после того, как индейцы исчезли из виду.

Доктор Белл, член Этнологического общества Великобритании, прибыл в Америку лишь той весной и так страстно желал изучать диких индейцев, что сопровождал по западному Канзасу группу железнодорожных топографов. Этих топографов эскортировала рота “G” Седьмой Кавалерии под командованием капитана Барница. Так доктор Белт повстречался со своим соотечественником, и вскоре ему представилась возможность сфотографировать работу  тех людей, которых он намеревался изучать. Принимая во внимание то, как был изувечен сержант Уильямс, кажется отвратительным, что доктор Белт решился сделать фотографию своего нового друга. Причина в том, объясняет капитан Барниц, что необходимо было показать истинную натуру этих дикарей сторонникам мира в Вашингтоне.

Фотография вызывает в памяти картины раннего Ренессанса, изображающие Святого Себастьяна или распятого Христа, или же статую, извлеченную из-под пепла Геркуланума. Сержант Уильямс лежит на спине, обнаженный. Пять стрел, вонзенные в тело, напоминающее высеченную из алебастра белую статую, торчат, словно дротики. Индейцы разрезали его от груди до паха, вскрыв подобно бычку в мясной лавке, и так глубоко перерезали горло, что голова почти отделилась от тела. Несмотря на это и на все остальное, что с ним проделали индейцы,  кажется, что он ухмыляется в свою черную бороду.

“Я подробно опишу это ужасное зрелище”, писал доктор Белт, “не ради сенсации, но поскольку это характеризует те методы ведения войны, которые скоро – слава Богу! будут упразднены; и потому что увечья имеют, как мы сейчас увидим - большинство из  них – некий смысл, не говоря уже о жестокости и о желании внушить страх”. Отметив, что кусочек сержантского скальпа, хотя большая его часть унесена, лежит подле тела, пуля пробила голову, нос отрезан, а удар томагавком повыше левого глаза приоткрыл мозг, доктор обращает внимание на то, что рука разрезана до кости, а обе ноги рассечены от бедер до колен.         

Затем доктор Белт обобщает относящиеся к делу приметы: провести пальцем правой руки по вытянутому пальцу левой символизирует Шайенов, схватиться за нос - Арапахов, перерезанное горло говорит о Сиу.

 

Если мы обратимся к телу несчастного сержанта Уильямса, нам будет несложно уловить некое значение нанесенных ему ран. Рассеченные до кости мышцы левой руки говорят о Шайенах, или “Отрезателях Рук”. Разрезанный нос указывает на “Носатое Племя” или Арапахов, а перерезанное горло свидетельствует о том, что там были и Сиу. Следовательно, среди воинов присутствовали Шайены, Арапахи и Сиу. Я лишь какое-то время спустя с абсолютной уверенностью выяснил, что обозначают эти знаки, и до сих пор не обнаружил, на какое племя указывают рассеченные донизу бедра и  разрывы на икрах ног в виде косых параллельных надрезов. Стрелы каждого племени также различались по способу изготовления и по окраске; и по ряду отличий было очевидно, что воины различных племен умышленно оставили по одной стреле в теле мертвеца. 

                        

Сегодняшние этнографы могут оспаривать нюансы анализа доктора Белта, но по существу он знал, о чем говорил. Все сходится на том, что разрезы на руке или на пальцах указывают на Шайенов. Доподлинно неизвестно, откуда это повелось. Может быть потому, что Шайенские скво, полосуя себе руки и пальцы, выражали тем самым свою скорбь. Или же этот символ мог произойти от их обычая отрезать конечности убитых врагов. Во время сражения с Круком на Роузбаде видели, как Шайены отрезают  у локтя руки убитых солдат и скачут прочь, размахивая этими трофеями. Другое объяснение таково, что Шайены использовали полосатые перья дикой индейки в качестве стабилизаторов для стрел, а такое перо можно показать жестом, проведя правым указательным пальцем по вытянутому левому - словно нанося полоски[9].

Доктор Белт абсолютно прав и относительно того, что перерезанное горло говорит о Сиу. На диалекте ранних французских торговцев их называли coupes-gorges[10], вероятно, потому что они обезглавливали своих врагов - хотя   ко времени Литтл Бигхорна лишь Санти-Сиу сохранили этот обычай.

На языке жестов принадлежность к большинству племен можно было показать  простым знаком. Так, прикосновение к левой стороне груди означает Северных Арапахов, потому что они были известны как добросердечный народ[11]. Потирание правой стороны носа говорит о Южных Арапахах, хотя никто точно не знает, почему. Палец, поднятый горизонтально, подобно палочке или косточке, перед носом указывает на Не-Персе (Проткнутые Носы.) Извилистое движение указательным пальцем вперед подразумевает Змей[12]. Махание ладонями на уровне плеч говорит о Кроу (Воронах). Жест, обозначающий Кайовов более сложен - сложенные чашечкой пальцы руки совершают круговое движение  вокруг правой стороны лица, указывая на обычай этих индейцев  стричь волосы только справа.

Большинство индей-цев полагало, что  язык жестов изобрели Кайовы, потому что они были наиболее искуснее в нем, в то время как наиболее удаленные от страны Кайовов племена  были наименее опытны. Более вероятно, что Кайовы великолепно владели этим языком, поскольку жили на географическом перекрестке: Команчи, Липан и Тонкавы - на юге, племена Великих Равнин - на севере. Кайовы являлись посредниками, шла ли  речь о войне или  о  мире,  и  по  необходимости  они                                                  

распространяли этот язык, но не были его создателями. Язык жестов развивался везде, где ему не было альтернативы, и ко времени белого нашествия он стал виртуозным и быстрым заменителем речи. Полковник Додж приводит в качестве примера слово “кофе”, воспроизводимое пятью жестами руки, которые можно сделать почти так же быстро, как и произнести слово. Додж также упоминает одного Арапаха, который был столь несведущ, что при общении с Шайенами нуждался в переводчике.

Некоторые жесты, конечно, можно было понять очень легко. Например, резкое движение растопыренными пальцами ото рта было порицанием слишком жестоким, чтобы его можно было неправильно понять. Такая пантомима говорила столь же красноречиво,  что и разрезы на трупах, о которых сообщал доктор Белт. 

У Уильямса была характерная татуировка на груди: единорог, лев и гербовый щит с двумя британскими флагами по бокам. Эта татуировка – то есть, овальный клочок кожи с этим рисунком - позже     объявился в Шайенском селении. Индейцы могли сохранить любой заинтересовавший их кусок кожи, даже волосатую подмышку. Додж однажды видел всю верхнюю половину человеческой кожи, от лица до паха: “Она была густо покрыта человеческими волосами, тщательно выделана и особо ценилась за ‘хорошую магию’ ”. Обычно сохраняли лишь скальп - несомненно потому, что он представлял собой голову поверженного врага.

Скальпирование никогда не стало популярным к западу от Скалистых гор. Время от времени обитатель Запада мог лишиться своих волос, однако это, вероятно,   являлось лишь копированием восточной традиции  или же результатом подражания индейцев своим белокожим кузенам, которые, как показали многие опрошенные свидетели, сами могли быть весьма рьяными собирателями скальпов[13]. На самом деле, местные власти часто поощряли скальпирование, выплачивая  премии. Скальп Апача в Аризоне мог принести целых 250 долларов, а поскольку трудно было отличить один лоснящийся черный моток от другого, американские охотники за вознаграждением могли,  перейдя границу Соноры, легко пополнить свой доход мексиканскими волосами.

Охотник Ральф Моррисон, убитый и оскальпированный Шайенами близ Форта Додж 7 декабря 1868 г.

Охотник Ральф Моррисон, убитый и оскальпированный Шайенами близ Форта Додж 7 декабря 1868 г.

Как это все начиналось, никто никогда не узнает, поскольку самый ранний пример относится к доисторическому периоду и никаких записей, естественно, на этот счет не имеется. Антропологи, изучавшие череп Эфиопского человека Бодо - предшественника Homo sapiens -  сделали вывод, что плоть была сорвана с головы при помощи каких-то каменных инструментов. Это было проделано после смерти этого существа. Определить смогли многое, но не цель.

Первая историческая запись встречается в трудах Геродота, написанных в пятом веке до нашей эры. Он говорит, что Парфяне забирали волосы убитых врагов, чтобы усилить свои доспехи и вооружение. “Очевидно, что они используют остроконечный, очень остро отточенный кинжал, которым надрезают плоть по кругу  выше уровня глаз...”.

Двумя поколениями позже Ксенофонт отмечает, что после того как некоторые из его людей были убиты на пути к Средиземноморью, с их голов срезали волосы.

Византийский историк Прокопий обращается к графу  Велизарию, сильно обеспокоенный поведением некоторых наемников. Сперва подвергнув пленника пыткам, эти дикие соплеменники, “сделав ряд коротких надрезов на черепе жертвы пониже ушей, удалили полностью кожу с верхней части черепа. Они обработали ее маслами и чем-то набили,  сотворив самый ужасный трофей...”.

Чингисхан в тринадцатом веке хотя и не снимал скальпы, но открыл, что сплетенные волосы    менее подвержены воздействию воды или холода, чем кожаные ремни. Поэтому человеческие волосы, остриженные с голов его жертв, применялись для приведения в действие катапульт и осадных устройств.

Скальпы и скальпирование

Скальпы и скальпирование

Испанцы в Новом Свете скоро обнаружили, что карибские аборигены забирают головы и волосы своих врагов, и вскоре внимание капитана Альварадо привлек тот факт, что гватемальцы  сдирают кожу с голов захваченных конкистадоров. Кроме того, испанские капитаны, исследовавшие Чихуахуа и Сонору в северной Мексике, выяснили, что это практикуется и племенами, которые, весьма вероятно, были предками Яков и Апачей. Записано также, что в  шестнадцатом веке, когда Жак  Картье встретил знаменитого вождя Доннакону  на реке Святого Лаврентия, он спросил, почему индейцы снимают скальпы, и получил ответ, что они делают это, поскольку  так  поступают их враги.

К этому времени традиция, несомненно, прижилась в западной глуши. Пришла ли она на север из Мексики, развилась ли самостоятельно, или же, возможно, существовала с тех самых пор, когда отряд азиатских охотников пересек Берингов пролив, является предметом научных споров. В любом случае, это был  виртуозный процесс, как заметил корреспондент Файнерти, “и, будучи  тщательно выполнен, может быть назван сатанинским достижением”.

Эта процедура, сама по себе, не была фатальной, хотя выжили лишь немногие жертвы, что, вероятно,  можно объяснить тем, что большинство из  пострадавших либо получили тяжелые ранения до того, как были оскальпированы, либо были добиты после.  Все же в документах отмечено несколько таких случаев. 16 июля 1876 года бозменовская “Times” донесла до читателей историю некоего Германа Ганцио, который был атакован, когда опередил своих компаньонов, путешествуя по Черным Холмам.  Пуля пробила    его левую ногу, вторая ударила в  левое плечо, и он упал. Мгновением позже  индеец  опустился коленями ему на спину. Ганцио получил удар дубинкой или ружейным прикладом, чем именно он не знал: “Я осознавал лишь  то, что меня скальпируют. За мои волосы крепко ухватились...”. Репортер описал макушку Ганцио, как одну сплошную, обширную рану. Врачи сбрили все, что оставалось от волос, пытаясь предотвратить заражение, “но вследствие этого грушевидное пятно, оставленное скальпировальным ножом обозначилось  еще сильнее”.

Пехотинец Дилос Г. Сандбертсон был с Кастером во время нападения на лагерь Черного Котла в Оклахоме в 1868 году. Он выжил, но провел следующие шесть месяцев в госпитале. Будучи излеченным и уволенным из армии, он позволил назойливо любопытному журналисту обследовать его голову - “все еще красное и чувствительное место, с которого был сорван скальп” - и рассказал свою историю:

 

Прямо в предутренних сумерках с обеих сторон  началась стрельба… Проклятые гадины находились в сильном замешательстве и не понимали, что происходит. Наконец они очухались, и мы могли слышать, как кричал и отдавал приказы Черный Котел. Паразиты попрятались в норы и за скалы - повсюду, где они могли найти укрытие, и начали яростно сражаться. Мы стреляли в каждую увиденную нами макушку и поражали скво - там их было много - почти таких же проворных,   как индейцы.   Мы просто стремились уничтожить всю эту банду.

   Когда совсем рассвело, мы все издали громкий вопль и ворвались прямо в лагерь. Все палатки, однако,  еще стояли, и в них было полным-полно индейцев. Когда мы бежали по проходам между ними, большой красный выскочил  из-за палатки прямо на меня, и,  прежде чем я смог извернуться достаточно для того, чтобы ткнуть его штыком, скво ухватила меня за ногу и швырнула на землю. Лагерь наполнился сражающимися людьми, и все, казалось, вопили изо всех сил. Я упал навзничь, выронив ружье, и только привстал, как скво вцепилась мне в волосы, а индеец подхватил мое ружье и двинул меня по шее. Он мог бы меня проткнуть, но ему не доводилось пользоваться штыком, или же он не подумал об этом. Удар ошеломил меня; хоть он и не причинил мне особого вреда, но я весь оцепенел. Я не мог  сам подняться на ноги, а скво продолжала вопить и вырывать мои волосы, ухватив их рукой.

   Я услышал, как  вблизи от меня стреляет кто-то из наших парней, и скво вскочила и побежала - один из наших ребят убил ее не более чем в пяти родах[14] от меня. Индеец поставил  ступню мне на грудь и одной рукой ухватил волосы возле макушки. Он был не слишком нежен с ними, а дергал голову из стороны в сторону и терзал меня, словно Сатана. Мои глаза были приоткрыты, и я мог видеть бисерную вышивку и отделку на его леггинах. Внезапно я ощутил ужаснейшую резь, на моей голове по кругу разрезали плоть, а затем мне показалось, что мне начисто оторвали голову. За всю свою жизнь я никогда не испытывал подобной боли, ну просто будто вырывают ваши мозги. Я больше ничего не помнил два или три дня, а когда, наконец, пришел в себя, то обнаружил, что  у меня самая больная голова на свете. Если ребята и убили гадюку, они не вернули мой скальп. Возможно, он затерялся в снегу. Вскоре меня переправили в Форт Ларами, но, несмотря на все лечение,  волосы у меня на этом месте так и не выросли.

Вождь Шайенов Нога Индейки

Вождь Шайенов Нога Индейки

Наиболее знаменитым из всех оскальпированных  был мистер Уильям Томпсон, который въехал в неприятности на железнодорожной дрезине в центральной Небраске. Он и пятеро других человек в августе 1867 года выехали с железнодорожной станции Плам-Крик,  чтобы восстановить выведенную из строя телеграфную линию. Они попали в засаду, устроенную Шайенами из лагеря Ноги Индейки. Томпсон пустился бежать. Пуля пробила ему ногу. Он продолжал бежать. Конный Шайен нагнал его, свалил не землю ударом дубинки, пырнул ножом в шею “и, намотав мои волосы на пальцы, начал пилить и открамсывать мой скальп”.

В отличие от Сандбертсона Томпсон оставался в сознании во время этой процедуры, но не обратил внимание на  звук, с которым был содран его скальп - характерный звук, согласно тем, кто выжил и описал его - специфический хлопок, схожий, очевидно, с хлопком разрывающегося пузыря или нарыва.

Что ж, когда работа была завершена, индеец вскочил на свою лошадку и поскакал прочь, но то  ли  он

потерял трофей, то ли выбросил его. Есть резон полагать, что скальп был выброшен умышленно. Джон Стоит В Лесу, сам Шайен, говорил, что его народ относился к скальпам      белых      людей    с    презрением,     либо   с отвращением.  Белых  можно было    можно  было  оскальпировать,   но вместо того, чтобы выставить напоказ столь ничтожный клочок, воин мог выбросить его в кусты.

Нападение Шайенов Высокого Бизона на дрезину в Канзасе 28 мая 1869 г.

Нападение Шайенов Высокого Бизона на дрезину в Канзасе 28 мая 1869 г.

Можно рассмотреть и другое объяснение тому. ЛеФорж утверждает, что в нескольких случаях он замечал странное поведение скальпирующих. Казалось, они нервничали. Дважды он видел, как воин прерывал работу, поскольку его рвало. Может быть, Шайен, снявший скальп с Томпсона, испытал такие же ощущения и не хотел, чтобы скальп напоминал ему об этом. Томпсон и те, кто был вместе с ним, не были так глупы как Ганцио, в одиночку обследовавший опасный район - им просто не повезло. Если бы они выехали на ремонтные работы часом позже, то спокойно восстановили бы телеграфную линию и вернулись бы назад в Плам-Крик без всяких проблем. Схватившие их Шайены возвращались из набега на Пауни, когда заметили приближающуюся дрезину и решили   пустить ее под откос.

 Они навалили бревна на рельсы, спрятались, а когда дрезина поравнялась с ними, выпрыгнули с воплями и стрельбой. А белые начали качать рукояти все быстрее и быстрее, пытаясь ускользнуть от индейцев.

Это случилось за семнадцать лет до рождения Джона Стоит В Лесу, однако он слышал об этом все. Он говорил, что человек по имени Спящий Кролик, после того как они вызвали крушение дрезины, подсказал остальным, что они могли бы  свалить поезд, изогнув колею. “Тогда”, - заметил Спящий Кролик: “мы сможем посмотреть, что там внутри вагонов”.

Поезд появился уже в сумерках, Шайены начали вопить и стрелять, и, подобно дрезине до того, поезд поехал быстрее, пыхтя и пуская клубы дыма, пока паровоз не сошел с рельсов. Тут же появился какой-то человек, спрыгнувший с хвоста поезда. Он   нес в руке фонарь и что-то кричал. В то время Шайены не понимали английский, но один из них, по имени Волчий Зуб, запомнил слово, которое выкрикивал этот белый, и, бывало, говорил, что он был первым Шайеном, который смог произнести хоть какое-то из слов белого человека. Волчий Зуб думал, что оно, вероятно, означает “индеец”, и годами позже повторил его Джону Стоит В Лесу, который рассмеялся, поскольку оно означало вовсе не то, что думал Волчий Зуб.

Итак, убив этих белых людей в поезде, индейцы ворвались в один из вагонов и нашли топоры. Затем они прошлись вдоль поезда, взламывая остальные вагоны, чтобы посмотреть, что находится внутри. Шайены упаковали все, что хотели, на своих лошадок и ускакали в лагерь. Волчий Зуб добыл топор и нечто, сделанное из блестящего металла и хранившееся в ящике. Он не знал, что это такое, хотя и предполагал, что это  может представлять из себя какую-то ценность. Однако никто не сказал ему, как ей можно воспользоваться, поэтому Волчий Зуб выбросил свою добычу.

Следующим утром они вернулись к поезду. Несколько мальчишек сопровождали их в страну Пауни, и теперь им представилась возможность поразвлечься. Они привязывали рулон ситца к лошадиному хвосту и стегали животное плетью. Лошадь оборачивалась посмотреть, почему ее бьют, видела эту ткань, пугалась, срывалась с места и мчалась по прерии с длинными лентами развевающейся материи, летящей вслед за ней.

Так эту истории рассказывали Шайены.

Сообщения вашичу совпадают с Шайенской версией не полностью, но почти во всем. Индейцы той ночью подстроили крушение поезда, то ли рассоединив колею, то ли соорудив баррикаду. Они убили машиниста и кочегара. Кондуктор и тормозной мастер  выпрыгнули из тормозного вагона и сбежали. Поезд вез виски, табак, муку, седла и значительное количество оперения для приграничных леди. Индейцы напились, разоделись в шелка, бархат и ситец и провели ночь, бродя, пошатываясь, вокруг костра. На заре они подожгли товарные вагоны и бросили в огонь тела машиниста и кочегара. Томпсон, лежавший неподвижно с тех пор, как дрезина пошла под откос, решил, что пришла пора спасаться. Прихватив свой скальп, он то полз, то с трудом брел по рельсам   к станции Уиллоу-Айленд, откуда следующий поезд доставил его в Омаху. Неясно, как долго Томпсон был вынужден блуждать в окрестностях Уиллоу-Айленд с собственным скальпом на поясе, но, вероятно, это заняло какое-то время, поскольку  в Омаху он приехал в кампании с сожженными телами машиниста и кочегара.

Корреспондент Стенли был в Омахе, когда туда прибыл этот поезд. По крайней мере, он писал так, словно действительно был там, и его репортаж кажется достоверным. Стенли говорит, что из-за слухов о сожженных телах, на которые каждый хотел взглянуть, основной натиск толпы пришелся  на багажный вагон. Два ящика, примерно двенадцать на тридцать дюймов, вместили в себя все, что осталось от тел. На угоду публики открыли один из ящиков. Там, “обернутое хлопчатобумажной тканью, лежало обугленное туловище около двух футов длиной, напоминавшее полусгоревшее бревно...”.

Потрясенные очевидцы вскоре узнали еще об одном очаровательном экспонате на борту Юнион-Пасифик: мистер Томпсон, на три четверти живой, его скальп едет в ведре с водой. Люди стекались отовсюду, сообщает Стенли, чтобы “обозреть кровавую проплешину, которая столь внезапно появилась на Томпсоне”. Оскальпированный был весьма слаб, что не удивительно, учитывая пулевое ранение в руку, ножевую рану на шее и сорванную верхушку головы.

Местный врач, доктор Р. Си. Мур, пришил скальп на место, но операция успеха не принесла. На фотографии, сделанной после выздоровления Томпсона, изображен человек с густой бородой, сидящий в кресле с потрясенным и ошеломленным видом и в таком большом пальто, словно хозяин его усох  в результате перенесенного. Говорят,  что обычно Томпсон носил черную ермолку. Он был британцем и позже вернулся на родину,  увезя с собой выделанный к тому времени скальп. По некоей необъясненной причине Томпсон впоследствии переслал его почтой доктору Муру, который передал сей скальп в Публичную библиотеку Омахи, где он экспонировался в сосуде со спиртом еще в 1967 году. Стенли, заглянувший в ведро, когда   Юнион-Пасифик прибыл в Омаху, говорил, что кусок кожи был около девяти дюймов в длину и четырех - в ширину, “плавающий, скрутившийся клубок волос, чем-то напоминавший утонувшую крысу”.

Размеры девять на четыре дюйма указывают на прямоугольник, что удивительно. Кто-то полагает, что все скальпы округлы, но это далеко не так. Так же как каждое племя по особенному маркирует свои стрелы, так каждому присущ и свой характерный стиль скальпирования: ромб, треугольник, квадрат, овал. Сержант Райан  заметил в своих мемуарах, что когда было найдено оскальпированное тело солдата, индейские скауты сразу же поняли, какое племя несет за это ответственность.

В “Моей жизни на равнинах” Кастер осуждает этот обычай как варварский, однако он выказывает необычный интерес к этой процедуре, особенно к обработке скальпов и их оформлению. Большинство из тех, которые он видел, были трех - четырех дюймов в поперечнике, растянутые на обруче с помощью паутины из нитей. После обработки “высохшая кожа с обратной стороны скальпа покрывалась яркими орнаментами соответственно вкусу владельца, иногда для усиления эффекта добавлялся яркий бисер различных цветов. В других случаях волосы окрашивались либо в красивый желтый или золотистый, либо в малиновый цвет”. Это являлось, заключает генерал, ужасающим свидетельством былых грабежей, и, несмотря на омерзение, трудно было удержаться от искушения раздобыть и разукрасить несколько штук.                                                                            

Растянутый на обруче скальп,  XVIII в.

Растянутый на обруче скальп,  XVIII в.

Позиция Кастера - как и позиция полковника Доджа, капитанов Кинга и Барница, Годфри и Джерарда, и Одинокого Чарли, и Мича Боуэра, и рядового Колмана, и миссис Келли, и прочих, склонных к авантюрам людей, отказавшихся провести свою жизнь за забором - его мысли и чувства эволюционировали, основываясь не на отобранных газетных статьях, а на собственном опыте. Он был нанят Соединенными Штатами, чтобы контролировать индейцев, если необходимо -  сражаться с ними, поэтому он видел их не сквозь городские очки, а когда они появлялись перед ним в поле. Они были, как правило, врагами. Если не активно враждебными, то могли стать таковыми в любой момент. Однако Кастера влекло к ним. Ему нравилась их отвага и пылкая независимость; и сквозь всю его книгу проступает, подобно масляному пятну, чувство сожаления, что он не может разделить тот свободный образ жизни[15]. В 1858 году, будучи кадетом Вест-Пойнта, Кастер написал свербящее, пророческое, искреннее небольшое эссе, сентиментально озаглавленное “Красный человек”, в котором сокрушается о надвигающемся разорении мирного и изобильного дома красного человека. Он говорит о “неустрашимом взоре” индейца и о “мужественном телосложении”, и печалится о том, что эти красные   люди развеяны “яростью бури”. Уходят знакомые леса, в тени которых индейцы могли дать передышку своим усталым ногам, сметенные топором лесоруба. “Мы видим его сейчас на грани уничтожения, стоящим на своем последнем рубеже, сжимающим свое покрытое кровью ружье, решившего умереть среди ужасов бойни, и вскоре о нем будут говорить как о представителе некогда существовавшей, но   ныне исчезнувшей  благородной расы”.

Однако после некоего горького опыта, Кастер перестал   сентиментально писать об индейцах, и его раздражали те, кто это делал. Он сожалел, что куперовские индейцы оказались ненастоящими индейцами, но так оно и было.

 

Лишенный   прекрасного образа,   которым  мы столь  долго стремились наделить его,  перемещенный с притягательных страниц романиста в те места, где мы были вынуждены повстречаться с ним - в свое родное селение, на тропу войны,  в рейды на наши приграничные поселения и коммуникационные линии, индеец утрачивает свое право претендовать на имя “благородного красного человека”. Мы видим его таким, каков он есть, и, поскольку познание продолжается, таким, каким он был всегда – дикарем в буквальном смысле слова; не хуже, возможно, чем его белый брат, рожденный и вскормленный в схожих условиях, но тем, чья безжалостная и свирепая натура превосходит любого дикого зверя пустыни. Такова истина, которую не будет отрицать никто из тех, кто был вовлечен в тесный контакт с дикими племенами.

 

Эта абсолютная, неопровержимая убежденность - что он вел  полк цивилизованных людей против звероподобного противника - могла бы объяснить жесткое руководство Кастера войсками. Чтобы выжить, его часть прежде всего должна была быть дисциплинирована.  Несомненно, это верно. Однако он был непреклонным поборником дисциплины и пять лет назад, когда его войска дрались  с цивилизованными  виргинцами.

Что бы ни было причиной тому, его безжалостная хватка отвратила от него как офицеров, так и нижних чинов. “Дела здесь становятся все неприятнее”, писал капитан Барниц из Форта Хейс жене. “Генерал Кастер очень неблагоразумен в своем администрировании и не щадит усилий, чтобы вызвать к себе всеобщую неприязнь. Я полностью утратил все то небольшое доверие, которое когда-либо испытывал по отношению  к его способностям как офицера...”.

Барниц все более и более становится похож на Бентина.

Шесть нижних чинов отправились в гарнизонную лавку Форта Хейс  купить консервированных фруктов. Такой поступок не был против правил, однако они не позаботились получить разрешение, а это значило, что формально около сорока пяти минут они находились в самовольной отлучке. Кастер символически оскальпировал их. По голове каждого солдата была проведена линия от носа до затылочной кости. По одну сторону от этой линии волосы оставили в неприкосновенности, по другую - обрили. Затем их провели строем по всему лагерю, как отмечает в своем журнале Барниц, вызвав тем самым чувство обиды и омерзения со стороны каждого порядочного офицера.

Подобные дисциплинарные методы в конкретных случаях были без сомнения эффективны - трудно вообразить, чтобы кто-нибудь еще рискнул покупать без разрешения   консервированные фрукты - но конечные результаты сомнительны. Барниц упоминает, что с момента создания Седьмой Кавалерии дезертировало двенадцать сотен людей.



[1] Большая Грязь – другое название Миссури.

[2] Bliss (англ.) - счастье, блаженство.

[3] Старик (фр.).

[4] Вы понимаете? (фр.).

[5] если бы не чертовы Арикары и не Черноногие (фр.).

[6] и (фр.).

[7] лошадей (фр.).

[8] бобров (фр.).

[9]  Шайены были известны среди многих племен (в т.ч. среди Кроу)  как “Стрелы С Полосатым Оперением”.

[10]  перерезатели горла (франц.)

[11] В действительности прикосновение к левой части груди означает “мать”, а Арапахов называли “Мать Всех Племен”.

[12] Змеями называли Команчей.

[13] К моменту появления в Северной Америки первых переселенцев из Европы обряд скальпирования был известен лишь нескольким племенам восточного побережья и носил чисто ритуальный характер. Однако благодаря внедренной белыми  системе оплаты за скальпы воинов ( и не только воинов) враждебных племен скальпирование постепенно распространилось по всему континенту.  

[14] Мера длины, один род приблизительно равен пяти метрам.

[15] За несколько месяцев до своей гибели генерал,  десять лет провоевавший с индейцами, написал следующие строки: “Я часто думаю, что будь я индейцем, то скорее разделил бы судьбу той части своего народа, которая предпочла вольные равнины узким рамкам резервации, где их уделом стало бы получать хваленые блага цивилизации со всеми ее пороками, которые, не зная ни границ, ни меры, белые уготавливают для индейцев…”.