Глава 24

Эван Коннелл ::: Сын Утренней Звезды. Кастер и Литтл-Бигхорн

В краю, что столь уединен,

Там где Биг Хорн и Йеллоустон,

Стекая с гор гремели.

Там подавляя гнев и стон,

Вожди воинственных племен

Вокруг костров сидели.

 

И Дождь В Лицо промолвил им:

“Мы отомстим! Мы отомстим!

Вождю белых с желтой гривой!”

И эхо темно-синих гор

С утесов вторило как хор

Той клятве горделивой.

 

Река тихонечко журчит,

А там на берегу стоит

индейское селенье.

Вокруг селенья тишина,

Лишь только пенится волна,

Да слышно сойки  пенье.

 

Раскрашенный врагам на страх

Залег бизоном в камышах

Сидящий Бык  великий.

Три тысячи его отряд,

Они за скалами лежат,

Неукротимы, дики.

 

В ловушку эту через дол

Три сотни воинов привел

Вождь белых с желтой гривой.

Мечи в руках. Сметем врагов!

Но ни один из храбрецов

Обратно не вернулся...

 

Но скрылся враг во мгле ночной.

И Дождь В Лицо унес с собой,

Вздымая горделиво,

Добычу жуткую в крови,

То сердце, что жило в груди

Вождя белых с желтой гривой.

 

Но кто же прав, кто виноват?…[1]

 

Мистер Лонгфелло наделал столько ошибок, что становится скучно засчитывать ку на его виршах. Во-первых, все это происходило не у слияния Бигхорна и Йеллоустона, но на берегах Литтл Бигхорна, являющегося притоком первого. Ни одна из рек в этой части Монтаны не стремится с гор, бурля. Это неторопливые,  мелкие реки.

Далее, очень маловероятно, что Дождь мог  сказать подобное. Да и нет в этой местности ни одного темного утеса.

В третьей строфе мистера Лонгфелло индейское селение описано “безмолвным, словно сон”, абсолютно тихим, за исключением журчащей воды и “голубой сойки  в лесу”. На самом деле, в этом лагере находились тысячи индейцев - возможно пятнадцать тысяч шумных  краснокожих и Бог знает сколько тявкающих и грызущихся собак. Чересчур, для голубых соек и журчащего ручейка.

Четвертая строфа представляет нам Сидящего Быка с раскрашенным лицом и в бисере, ожидающего Кастера в засаде, подобно бизону в камышах - своеобразное сравнение, поскольку обычно никто не ассоциирует бизона с камышами. Тем не менее, оно порождает драматический образ,  необыкновенно подходящий к Американскому Западу. Ну а как в действительности был одет Сидящий Бык в то утро, было установлено из интервью  с теми людьми, кто видел его. Согласно Весталу,  на нем была закопченая замшевая рубаха, украшенная зелеными иглами дикобраза, “ с прядями человеческих волос вдоль длинных, расшитых полосах на плечах”. Он был одет в мокасины, леггины и красную набедренную повязку.  Одно орлиное перо было прикреплено на затылке вертикально вверх.  Волосы, обернутые мехом выдры, заплетены в косы, покоившиеся на  груди.  На его поясе в черных кожаных ножнах, усеянных тремя рядами латунных заклепок, висел изогнутый разделочный нож.

Поэт Генри Лонгфелло

Поэт Генри Лонгфелло

Подобная специфическая информация, возможно, не была доступна поэту, который по этой причине зависел от туманной фантазии: “боевая раскраска и бусы”. Хотя неточные описания редко оставляют свой след в памяти, это, по крайней мере, заставляет призадуматься. Тем не менее, “смертельную ловушку”, изобретенную мистером Лонгфелло, следует обсудить. Желчь утверждает, что индейцы дождались, пока голубые мундиры не внесутся галопом прямо в их объятия, после чего сожрали их с потрохами. Это, конечно, было не тем, что сказал Желчь, но таков подтекст. Возможно, он преувеличивал. Быть может, индейцы не были столь хорошо подготовлены. Без сомнений, они знали о приближении колонны голубых мундиров. Всё прочее – чистый домысел.

У поэта главнокомандующий Сидящий Бык организует внезапную контратаку трех тысяч воинов. Это чистый вымысел. Лютер Норт, жизнь которого прошла на фронтире, говорил, что хотя вожди и были храбрецами, а некоторые еще и ораторами, способными вдохновить своих людей на подвиги, они не могли отдавать приказы, которым следовало подчиняться - просто потому, что индейцы не знали воинской дисциплины. Если воин чувствовал себя готовым к  схватке,  он  говорил:  “Я иду!”.

Агент Джеймс МакЛафлин и Сидящий Бык, Стэндинг-Рок 1883 г.

Агент Джеймс МакЛафлин и Сидящий Бык, Стэндинг-Рок 1883 г.

И если остальные испытывали то же самое, они могли последовать за ним. Но   если бы Сидящий Бык или Красное Облако набрали  роту воинов и приказали им атаковать врага в определенное время и в определенном месте, никто не обратил бы на этот приказ  никакого внимания.

Полковник Додж с этим не соглашался. Он рассказывал о том, как стоял на холме, возвышающемся над Южной Платт, наблюдая  “строевые учения примерно сотни воинов”. Их командир, вождь Сиу, сидел на своем пони около получаса и  направлял эти войска периодическим движением правой руки. Позднее он пояснил Доджу, что  сигналил зеркальцем.

Скаут Джордж Херендин утверждал, что видел на Литтл Бигхорне пятерых вождей, у каждого из которых был флаг. Эти вожди руководили воинами, скакавшими вместе с ними: “Некоторые из флагов были красными, другие - желтыми, белыми, синими и один черный флаг. Все вожди прекрасно руководили своими воинами”. Херендин полагал, что Сидящий Бык был где-то неподалеку, возглавляя индейцев.

Агент МакЛафлин не думал, что Сидящий Бык хоть как-то участвовал в бою. МакЛафлин говорит, что шаман удрал, как только пули  посыпались на индейский лагерь. “Внезапность породила панику в сердце Сидящего Быка, который никогда не был слишком отважным”. Вождь собрал своих жен и детей, вспрыгнул на пони и помчался на юго-запад. Он проехал восемь или десять миль, когда гонцы из селения нагнали его, чтобы сообщить об уничтожении Кастера. “Я всегда утверждал, что Сидящий Бык  был трусом. Я знаю это из личного с ним знакомства, а также по всевозможным, связанным с ним случаям и по  презрительному отношению к нему со стороны военных вождей. Но его магия была велика”.

Независимо от присутствия или отсутствия Сидящего Быка, независимо от той стратегии, которую он задумал или не задумал, нет сомнений в том, что Кастер выслеживал эти на тот момент миролюбивые племена. Он преследовал индейцев согласно плану, составленному генералом Терри, и абсолютно ясно, что  намеревался внезапно атаковать их. Поэтому, вместо того чтобы считать его угодившим в засаду, Кастера следует рассматривать как охотника, ступившего в свой собственный капкан.

Что касается численности вовлеченных в сражение индейцев, цифра мистера Лонгфелло - три тысячи воинов - может обсуждаться, однако она не кажется чрезмерной. Оценки, касающиеся общего числа индейцев, разбивших лагеря   вдоль реки, колеблются от двенадцати до двадцати тысяч. О двадцати говорил капитан Энсон Миллс, служивший с Круком. Через год после сражения лейтенант Х.Л. Скотт посетил то место и начал было подсчитывать круги от палаток, но прекратил это занятие на полутора тысячах. Эти палаточные круги, однако, могли ввести в заблуждение,  поскольку одно семейство могло решить передвинуть палатку, а затем передвинуть ее снова, оставив, таким образом, после себя два, а то и три круга. Помимо палаток там стояли сотни викиапов - небольших шалашей из веток, которые разметало ветром вскоре после того, как  их обитатели покинули эти жилища. Викиапы служили домами для молодых воинов, и на северном краю селения они были весьма многочисленны.

Индейцы сами не знали, сколько их было. Желчь, Плоское Железо, Неистовая Лошадь, Две Луны, Летящий Ястреб - спрашивали и их, и многих других, но их оценки согласуются между собой не лучше оценок, сделанных белыми. Кроме того, они не считали, что это так уж важно. Очень немногие индейцы  могли проследить число выше тысячи. Они считали лгуном любого, кто насчитал больше.

Что касается солдат - некоторые историки претендуют на то, что доподлинно знают, сколько их последовало за Сыном Утренней Звезды к той роковой гряде, но большинство ученых  не станет резать   столь тонко. Они говорят – возможно, 220 или 225. Годфри, наблюдавший за большинством погребений, насчитал 212 тел, но несколько солдат исчезло. В общем, включая потери отряда Рино и тех, кто впоследствии умер от ран, общее число погибших обычно устанавливается примерно в 265 человек. Короче, эти цифры никоим образом не согласуются с утверждением поэта, что Кастер вел три сотни.

По общему признанию, поэма не текла бы столь плавно, если бы “три сотни” Лонгфелло заменил “двумястами двадцатью пятью”, так что преувеличение можно оправдать, как  поэтическую вольность. Тем не менее, поэт определенно неточен, когда допускает, что эти обреченные кавалеристы  стремились вперед с мечами в руках. Они пали, обороняясь, и ни у кого из них не было с собой меча.

Сабли были установлены в кавалерии, это верно, но это было обременительным вооружением. Их основным  предназначением было нанесение психологического урона, поскольку большинство индейцев девятнадцатого века с ужасом взирали на эти длинные ножи. Поэтому утверждается, что Седьмой следовало бы иметь с собой сабли хотя бы ради производимого ими впечатления, если ни для чего больше. Так или иначе, их упаковали в деревянные ящики и оставили на базе у реки Паудер. Лейтенанты Эдвард Мэтьи и Чарльз ДеРудио, ни один из которых не  отправился с батальоном Кастера, были единственными членами полка, которые предпочли сохранить при себе свои сабли, правда, по весьма различным причинам. Мэтьи оставил свою в обозе (где она была легко доступна) поскольку пользовался ею,  убивая змей. Похоже, он стал главным экспертом полка в этом деле и пользовался  большим спросом.

Длинный нож ДеРудио исчез. Hors de combat[2]: одна сабля. Собственность первого лейтенанта Карло Камилиуса ДеРудио, рота “Е”.

Официально он числился в роте “Е”, которая отправилась вместе с Кастером и полегла в большой лощине или возле нее, но ДеРудио был удачлив. В этой экспедиции он служил в роте “А” под командой Рино и таким образом ухитрился избежать занесения своего имени на монумент павшим героям.

Лейтенант Чарльз ДеРудио

Лейтенант Чарльз ДеРудио

Что касается того, почему он прихватил в сражение столь анахроничное вооружение   - если и правда взял ее с собой - а других свидетельств об этом нет, лишь его собственное утверждение; но если допустить, что у ДеРудио была с собой сабля, то объяснение сему следует искать в аристократическом происхождении лейтенанта. У него было что-то вроде раздвоенного языка - столь многочисленны и сомнительны были высказываемые им претензии, что недобрые языки Седьмой прозвали его Каунт Ноу Экаунт[3] - но он и в самом деле был сыном графа и графини Акуила ди Рудио. Уолтеру Кэмпу, интервьюировавшему его в 1910 году, ДеРудио продемонстрировал  пергамент с фамильной родословной, восходящей к 1680 году. Бесспорно, этот второсортный аристократ гордился своим происхождением и, возможно, без сабли он чувствовал себя плохо одетым.

Его прошлую жизнь, как и жизнь довольно многих кавалеристов Седьмой, можно было  бы назвать   зловонной. 14 января 1858 года император Луи Наполеон[4] и императрица Евгения прибыли в Парижскую Оперу, эскортируемые эскадроном улан. Толпа начала выкрикивать приветствия, оркестр внутри Оперы грянул увертюру к “Вильгельму Теллю”, и три бомбы встретили императорскую процессию. Одна лошадь была убита, два или три улана погибли. Многие были ранены, включая генерала Рогвета и двух пешеходов. Кусочек металла со свистом пробил шляпу Луи Наполеона. Евгении слегка оцарапало левое веко. Четверо были арестованы: вожак террористов Фелисе Орсини, Джузеппе Пьери, Антонио Гомес и  ДеРудио, утверждавший, что он - португальский  торговец  пивом по имени Да Сельва.  Гомес сбежал, прочих троих вверили тому сюрреалистическому механизму, изобретенному доктором Гильотином.

ДеРудио в те времена жил не в Париже, а в Восточном Лондоне и был женат на неграмотной восемнадцатилетней помощнице кондитера, которую обрюхатил тремя годами ранее. С помощью английских политиков-реформаторов, она, судя по всему, отправила     императрице Евгении прошение с просьбой о помиловании своего супруга.  Хотя эта история и не подтверждена документами, очевидно, что кто-то замолвил за него словечко.

12 марта в 5:30 вечера Генеральный прокурор получил ордер суда ассизов[5]  на приведение в исполнение приговора, вынесенного по адресу заговорщиков Орсини и Пьери, каковой и был исполнен двумя днями позже. Оба террориста лишились своих голов  “с величайшим мужеством”. Приговор, вынесенный ДеРудио, был смягчен до пожизненного заключения  на  Чертовом острове[6]. Там, осенью  1858 года, тринадцать каторжников - и этот экстраординарный человек среди них - выдолбили бревно и доплыли до Британской Гайаны.  Из Гайаны, уже более традиционным способом, он отплыл в Лондон к своей любезной женушке Элизе.  Вскоре, словно чтобы еще раз удостовериться в том, что ничто не меняется, ДеРудио решил прочитать цикл лекций. Однако  похоже, что англичане девятнадцатого века были более разборчивы, чем американцы  двадцатого, поскольку попытка ДеРудио нажить дивиденды на своем кровавом подвиге не увенчалась успехом.

Боевой отряд

Боевой отряд

В 1864 году ДеРудио эмигрировал в Соединенные Штаты. Он завербовался рядовым в Семьдесят девятый Горский, то была часть нью-йоркских добровольцев; но чего он желал и считал себя достойным, так это офицерского чина. Опять кто-то замолвил словцо. Его освободили от обязанностей в Семьдесят девятом с тем, чтобы он вступил в должность лейтенанта Вторых Цветных Частей Соединенных Штатов - назначение, которое немногие белые согласились бы принять. В январе 1866 года ДеРудио был уволен, но к августу 1867 года снова надел мундир лейтенанта регулярной армии. Три недели спустя это назначение было аннулировано, потому что он е прошел медосмотр, и поскольку Военное министерство  узнало о его парижских деяниях.

 

Так вот, наше правительство редко обращает внимание на пагубные наклонности того или иного человека, если тот может быть ему, правительству, полезен, как  к своему удовлетворению и к выгоде обнаружили многие нацисты.  Ну и в результате произошло то, чего и  можно  было  ожидать: через пять недель после заявления, что ДеРудио недостоин носить мундир офицера армии Соединенных Штатов, правительство вернуло ему лейтенантский чин. 14 июля 1869 года он был приписан к полку Кастера.

Размахивал, или нет, он  саблей на Литтл Бигхорне,  не приходится сомневаться в том, что ДеРудио любил это оружие. Наряду с фамильным пергаментом он показал мистеру Кэмпу инкрустированную золотом саблю - подарок от членов  его роты, преподнесенный в те времена, когда полк был размещен в Канзасе. Кастер сделал ему выговор за то, что он принял ее. Генерал сказал ДеРудио, что это нарушает устав и наносит ущерб дисциплине, но, очевидно, не приказал лейтенанту вернуть подарок, настолько тот вцепился в него.

Дождь В Лицо

Дождь В Лицо

Известно, что ДеРудио в нескольких случаях, несмотря на насмешки, брал саблю в поле. Очевидно, он терпел подобные замечания ради традиций.  В таком случае, если он не оставил свою саблю в обозе, как лейтенант Мэтьи, то он должен был иметь ее при себе в долине. В одном из интервью вождь Желчь утверждал, что у одного из солдат был меч.

В этом сражении мог быть и второй длинный нож. Оглала по имени Орлиный Лось говорил, что один Сиу был вооружен саблей, захваченной в сражении на Роузбаде. Так что максимум там были две сабли, и ни одна из них не принадлежала людям Кастера.

Помимо прочего, не бежали Сиу под покровом ночи, как это утверждает мистер Лонгфелло в своей седьмой строфе. Хорошо известно, что они разобрали свои палатки быстро, но без паники, и покинули долину вечером следующего дня. Касательно Дождя В Лицо, вырезавшего генеральское сердце - это полная чушь, хотя миллионы американцев считали, что он так и сделал, а многие и  до сих пор так думают. Поэма содержит и другие ошибки, но хватит.  Наиболее вопиюще обвинение мистера Лонгфелло, касающееся Дождя В Лицо - мол сбежал тот с поля боя с сердцем генерала Кастера в руке. В конце девятнадцатого века Дождь в Лицо был  одним из наших наиболее знаменитых индейцев - наряду с Покахонтас, Джеронимо[7] и Сидящим Быком - и на него не следовало бы клеветать.

МакЛафлин утверждает, что  невозможно перевести мягкие Сиукские звуки этого имени на английский, поэтому любой перевод должен быть неадекватен. Тем не менее похоже, что данный перевод буквально точен. Мать Дождя В Лицо, готовя завтрак,  однажды оставила сына на улице, как вдруг “громовая птица   уселась на ветку  ближайшего дерева, и пошел ливень”. Очевидно, это был знак. Таким образом ребенок приобрел свое имя. Так вот, это может быть и правдивый рассказ. Кто  докажет, что нет?  Но Дождь любил рассказывать сказки, и чем  доверчивей была аудитория, тем больше ему это нравилось. Он сообщил доктору Чарльзу Истмену, что получил свое имя после кулачной драки с Шайенским мальчуганом, когда ему было лет десять. Шайен раскровавил Дождю лицо, и кровь, стекая струйками, покрыла его лицо полосами, словно он попал в шторм.

Или, быть может, он получил это имя в стычке с Гро-Вантрами в дождливый день. Он тогда раскрасил свое лицо, изобразив наполовину опустившееся за горизонт солнце: половина лица черная, половина - красная, но дождь размыл рисунок, оставив лишь полосы.

Неважно, каким образом он получил свое имя, оно было настолько звучным, что белые никогда не называли его по-иному. Однако среди Сиу он стал известен как Ток-и-тчу-ва, что означало: Он Который Захватывает Врага или Берущий Врага.

Некоторые индейцы убеждены в том, что он находился за мили от поля боя, пася своих лошадей.  Однако остальные настойчиво утверждают, что Дождь В Лицо был одним из воинов Вороньего Короля, который атаковал с юго-запада, когда Кастер пытался пересечь реку. Они говорили, что  во время этой атаки лошадь Дождя пала с пулей в голове, но сам он задет не был.  Что он делал затем, не знает никто. Может быть, Дождь отправил не одного вашичу в те великие казармы на небесах; но, несмотря на заявление мистера Лонгфелло, он не бежал в ночи, воздевая вверх  ужасный трофей.

Забавный аспект этой лжи заключается в том, что Лонгфелло преподнес в качестве объекта ненависти Дождя не того человека. Вовсе не генерала столь сильно ненавидел Дождь В Лицо, а Тома Кастера. Причина тому возвращает нас в 1874 год, когда Дождь был арестован и посажен в тюрьму по обвинению в убийстве маркитанта по имени Бэлэрайан или Балиран и ветеринара Хонсингера или Холзингера. Обоих описывали как безобидных, спокойных, миролюбивых  граждан.  В 1873 году они сопровождали генерала Стенли в Йеллоустонской экспедиции и неблагоразумно отправились на поиски окаменелостей, несмотря на предостережение Одинокого Чарли.

Сержант Райан, который вместе с ротой “М” охранял обоз, говорил, что день был жаркий. Он считал, что ветеринар с маркитантом отправились к  реке напиться воды. Хонсингер - “очень массивный человек” - ехал верхом на хорошем гнедом коне, а Балиран скакал на мексиканском вороном пони. Индейцы захватили обоих животных. Труп гнедого коня Хонсингера был обнаружен в сорока милях от места происшествия. С одной из ляжек были срезаны полосы  мяса, что указывало на то, что новый его владелец возможно загнал коня до смерти, после чего несколько индейцев побаловали себя мясом. Пони Балирана так и не смогли найти.

Хонсингер, быть может, и являл собой спокойного, безобидного гражданина, но маркитант, судя по всему, был иного сорта. Этот  человек знал, как добыть нечто большее, нежели просто холодный лимонад и свежие яйца. Когда-то он содержал в Мемфисе игорный дом, а Бентин утверждает, что   во время Йеллоустонской экспедиции маркитант состоял в партнерских отношениях с генералом Кастером. Благодаря влиянию Кастера он заполучил в свое распоряжение маркитантское судно и под столом отплачивал своему благодетелю. Партнерство завершилось, согласно Бентину, когда Балиран лишился жизни и всего прочего, оставив не имевшую средств к существованию вдову и ребенка.

Рядовой Уиндольф, проинтервьюированный спустя шестьдесят лет после происшествия, сообщил, что характер ранений доказывал, что обоих  застрелили сверху, из седла. Элизабет Кастер, повторяя рассказанное ей кем-то, говорила, что    ветеринар был застрелен первым и упал на землю, после чего индейцы дубинкой размолотили его голову в желе. Маркитант спрятался в кусты. Когда его обнаружили, он поднял  в знак мира руку и предложил индейцам свою шляпу - этот символ мужского авторитета - но они обошлись с ним не более уважительно, чем с ветеринаром. Ни одного из них, однако, не  оскальпировали. Хонсингер был плешив, а  у Балирана была омерзительно короткая стрижка.

Горнист роты “Е”, видевший нападение, сделал следующее заявление:

 

Я видел, как мистер Балиран, полковой маркитант, и мистер Хонсингер, врач-ветеринар, скакали к  густой роще, стоявшей недалеко от реки. Я подумал, что мне следовало бы дождаться, когда обоз появится в поле зрения, так что я прилег возле своего коня и, должно быть, слегка вздремнул, как вдруг  был разбужен громкими воплями, доносившимися из той рощи. Я вскочил и сделал несколько шагов к месту, откуда можно было видеть происходящее, и тут ужаснулся, увидев  индейцев, убивающих мистера Балирана и мистера Хонзингера. Мистер Балиран убегал пешком, а два индейца пускали стрелы ему в спину. Мистер Хонзингер, также  пешком, бежал, а здоровенный индеец подскакал и ударил его по голове прикладом своего ружья. Когда мистер Балиран был найден, в нем сидела стрела, пробившая насквозь его тело и вонзившаяся в землю. Своей правой рукой он держался за нее, его глаза были открыты...

 

Независимо от того, что там произошло в действительности, кто-то подслушал, как Дождь хвастался, что это он убил тех людей. Об этом сообщили генералу Стенли и показали ему седло, предположительно - седло Хонсингера, предположительно - купленное у Дождя. Поэтому Стенли     написал в штаб-квартиру округа, заявив, что если этот индеец будет схвачен, не составит труда доказать его вину. “Я почтительно рекомендую поручить  произвести   арест подполковнику Дж,А. Кастеру с не менее чем с 300 людьми”.

Штаб-квартира забыла ответить.

Восемью месяцами позже Дождь объявился в агентстве Стэндинг-Рок, и на сей раз армия добралась до него. Кастер отрядил брата Тома и капитана Йейтса с двумя ротами кавалерии. Они обнаружили подозреваемого не где-нибудь, а в лавке Балирана. Почему Дождь вошел в лавку человека, которого, как утверждал, он убил, свыше всякого разумения, но, тем не менее,  поступил он именно так.

Согласно Райану, день был очень холодным. Более холодного дня он и припомнить не мог: 54 градуса ниже нуля[8],  снежный покров - два фута. Одинокий Чарли указал на подозреваемого, Том Кастер бочком подошел к индейцу, обхватил его руками и повалил на пол. “Его немедленно заковали в наручники, вывели наружу и посадили на одну из наших лошадей, связав ноги под брюхом животного...”. Дождь, похоже, даже не успел понять, что происходит.

Ночью 18 апреля 1875 года Дождь В Лицо бежал  с гауптвахты Форта Линкольн. Как это ему удалось, остается загадкой. Паре журналистов он рассказал, что его приковали к вору, укравшему зерно - белому человеку - и после побега    белый человек  перепилил цепи. Что затем сталось с   этим белым, Дождь не знал. Сам он воссоединился с Желчью и Сидящим Быком. Дождь нарисовал на куске бизоньей шкуры окровавленное сердце и отослал  рисунок Тому Кастеру.

Фотограф Д.Ф. Барри и Дождь

Фотограф Д.Ф. Барри и Дождь

И когда они встретились в следующий раз: “Я заполучил его сердце”.

Фотографу Д.Ф. Барри он рассказал кое-что еще. В тюрьме вместе с ним были двое воров, и когда они выкрались из гауптвахты, один из них поманил рукой. Дождь последовал за ними. Часовой проигнорировал их; он упорно продолжал расхаживать взад и вперед  с винтовкой на плече. Это звучит невероятно, но в действительности может быть недалеко от истины, поскольку беглецов не преследовали. Кроме того, часового не наказали за неисполнение своих обязанностей. Все это наводит на мысль, что весь побег в целом должен был быть подстроен.

Ну что ж, тогда следует задать вопрос: почему?

Генерал Стенли полагал, что вину Дождя  легко будет доказать. Это не так. Доказательства были ничтожны, если они вообще имелись. Вечное хвастовство Дождя и седло, которое он, предположительно, продал. Вот все, что было. Армия могла решить, что лучшим выходом из неприятной ситуации будет убедиться в том, что нежелательный индеец сбежал.

Сам Кастер, хотя и приказал произвести арест, возможно подозревал, что Дождь невиновен, поскольку говорят, что за те четыре месяца, которые Дождь провел в тюрьме, генерал и Элизабет часто навещали пленника. Они тактично обходились с ним, и он очень привязался к ним. Возможно. Но капитан Эли Хаггинс, хорошо говоривший на Сиу, беседовал с этим добродушным воином в 1880 году. Говоря о генерале Кастере, Дождь В Лицо сказал: “Он был плохим человеком и лжецом, и дети и женщины стали спать лучше, когда узнали, что он мертв”. И, согласно капитану Хаггинсу, Дождь подчеркнул лживость Кастера жестом, означающим раздвоенный язык,  своей горячностью убедив в том, что  между ними не могло зародиться никакой дружбы.

Вероятно, Дождь В Лицо лгал, когда говорил, что убил Балирана и Хонсингера, хотя это хвастовство чуть не стоило ему жизни, поскольку несколько лет спустя после великого побега он вновь был схвачен и посажен в тюрьму. То же самое старое обвинение: убийство ветеринара и маркитанта. На этот раз дело закончилось тем, что он предстал перед судом вашичу - незабвенный опыт. В его защиту утверждалось, что даже  если он и убил их (что не допускалось),  эти двое сопровождали   солдат Соединенных Штатов по   территории, признанной   самим правительством  землями Сиу. То есть, Балиран и Хонсингер принимали участие в незаконной экспедиции.

Суд согласился.  Дело было прекращено.

Это похоже на юридическую уловку - род дела, которое приводит в ярость твердолобых граждан, но дотошность суда была подтверждена. Последующее расследование доказало, что неразумные собиратели окаменелостей почти наверняка погибли от рук Шайенов или Оглалов, тогда как Дождь был Хункпапом.

Что именно думал Дождь  о генерале, узнать невозможно. На своем  смертном одре в 1905 году, уверившись, что теперь правительство не накажет его  ни за одно из свершенных им злодеяний, он исповедался миссионерке Мэри Коллинз в том, что во время знаменитой битвы застрелил генерала Кастера. Мисс Коллинз неоднократно спрашивала его об этом, но всякий раз он утверждал, что было слишком много пыли и дыма, чтобы кто-либо мог  сказать, кто убил Кастера. В этом случае, когда Дождь лежал, умирая, она опустилась на колени возле  его кровати,  взяла индейца за руку   и сказала ему: “Дядюшка, не скажешь ли ты теперь мне правду, ради истории?”.

Дождь В Лицо слегка приподнялся, честно посмотрел ей прямо в глаза и произнес: “Да, я убил его. Я был так близок к нему, что порох из моего ружья опалил ему лицо”.  

Для старика это было слишком. Его голова упала на подушку.

Миссионерка Мэри Коллинз

Миссионерка Мэри Коллинз

Мисс Коллинз подождала, пока он не пришел в себя. Затем она принялась вслух читать Библию. Среди прочих успокаивающих пассажей был следующий: “Если будут грехи ваши, как багряное, - как снег убелю; если будут красны, как пурпур, - как волну убелю”[9].  Миссионерка сказала Дождю, чтобы тот не беспокоился, поскольку и он, и остальные индейцы   лишь защищали самих себя, а это  могут делать все.  “Я верю, что он сказал мне правду тогда”, - писала она, отвечая на письмо художника ДеКоста Смита. “Вы бы поверили, если бы видели его”.

Мистер Смит, может быть, и не поверил этому. Он знал о людях больше, чем мисс Коллинз. Кроме того, он написал три портрета Дождя,  говорил на Сиу и за часы бесед услышал совсем иной рассказ о смерти Кастера от этого  законченного сказочника: Шайен по имени Ястреб  - Че-тан - свершил тот смертельный выстрел.

Ястреб и Дождь в тот день выглядели почти как близнецы-братья. Оба надели длинные головные уборы,  но помимо этого  на них  не было ничего, за исключением мокасин и набедренных повязок. Их тела были выкрашены в желтый цвет, и  каждого было по  голубому  щиту. Впрочем,  Дождь  подчеркнул,  что его щит был поменьше, намекая тем самым на то, что сам он был храбрее. Такое сходство, говорил Дождь В Лицо, могло заставить людей решить,  что именно он убил генерала, тогда как на самом деле то был Ястреб.

А как насчет вырезанного сердца брата Длинноволосого? - спросил Смит - Люди говорят, что  это сделал ты.

Этот вопрос, похоже, сильно заинтересовал Дождя, будто никогда в жизни он не слышал более поразительного обвинения, но он ни подтвердил, ни отверг истинности этих слухов.

За два месяца до смерти его навестил доктор Истмен - сам Сиу. Истмен застал его лежащим на железной кровати в бревенчатой хижине, завернутым в красное одеяло, в одиночестве, за исключением старого пса у ног. Какое-то время они побеседовали, а затем Дождь согласился обсудить прошлое, сказав, что он подошел к дверям обиталища духов, а по традиции следует воскресить в памяти тропу, прежде чем сойти с нее. “Много лжи рассказывалось обо мне”, - заметил индеец. “Некоторые говорят, что я убил вождя, а другие рассказывают, что я вырезал сердце его брата, Тома Кастера, поскольку это из-за него меня заключили в тюрьму. Но почему?  В  той  битве возбуждение было столь велико, что мы с трудом узнавали своих ближайших друзей”.

Чарльз Истмен

Чарльз Истмен

Дождь В Лицо сказал, что жил мирно с тех пор, как пришел в резервацию. Он не нарушал законов Великого Отца. “С тех пор как нас покорили, я сохранял безмолвие, как и должно великому воину”. Он умер, когда сложил оружие, сказал воин Истмену. Дух отделился тогда, лишь тело продолжало жить, а теперь и бедное тело готово покорно улечься в последний раз. “Хо, хечету! - Это хорошо”.

Как бы хорошо или плохо Дождь не думал о генерале, это не касалось Тома. Он ненавидел человека, непосредственно поспособствовавшего его аресту, и поклялся отомстить. Судя по всему, Дождь и в самом деле поклялся вырвать сердце Тома Кастера.  Элизабет была убеждена в том, что он в точности исполнил свой  обет. В “Сапогах и седлах” она пылко выразила свои чувства: “Мщение этого дьявола во плоти сосредоточилось  на человеке, осуществившем его арест. На поле битвы  обнаружилось, что он вырезал сердце того доблестного, преданного и милого человека, нашего брата Тома”.            

Если Дождь и знал о той ненависти, которую испытывала к нему Элизабет, он не отреагировал на это ни угрозами, ни заявлениями о своей невиновности. Проходили годы, и он спрашивал, жива ли она. Ему хотелось знать, обрела ли она нового вождя. Его реакция на ее неудержимую ярость похоже была вполне христианской.

Миллионы  и миллионы вместе с Элизабет верили в то, что Дождь в действительности осуществил ту отвратительную операцию. Бригадный генерал  Чарльз Рои, например, побывавший на Литтл Бигхорне в качестве второго лейтенанта войск Терри-Гиббона, рассказывал в 1904 году нью-йоркским Национальным гвардейцам, что сердце Тома было вырвано: ”Привязанное к лэриэту[10] человеческое сердце, обнаруженное в селении, могло принадлежать ему”.  

Все это исказил мистер Лонгфелло, заменив несчастного Тома  генералом. Но почему? Полагал ли он, что генеральское имя поможет продать больший тираж? Что бы ни произошло, его стихи ввели публику в сильное заблуждение.

Многие поэты были покорены взбудораживающей симфонией Литтл Бигхорна. Сравним, к примеру, труд мистера Дж.С. Карвелла:

 

Солнце сверкало с лазурных небес

     В тот полный событий день,

Когда Кастера храбрые солдаты…

Индейские полицейские из Стэндинг-Рока. В центре сержант Красный Томагавк, застреливший Сидящего Быка.

Индейские полицейские из Стэндинг-Рока. В центре сержант Красный Томагавк, застреливший Сидящего Быка.

Но среди всех этих вирш наиболее популярными остаются стихи мистера Лонгфелло с его поражающим воображение и ложным образом Дождя В Лицо, воздевающим ввысь ужасный трофей с криком: “Месть!”.

Тщательно выстроенная фотография Дождя – Итиомагажу или И-то’мага’-жу’ на англизированном Сиу – в огромном головном уборе, с церемониальной трубкой в одной руке и чем-то вроде посоха или жезла для ку в другой – эта искусная работа Д.Ф. Барри  демонстрирует нам плотную  средних лет личность, которая вполне очевидно с радостью выпила бы вместе с вами в близлежащей таверне.

 Дождь и в самом деле был примечательной личностью. В Стэндинг-Роке он близко сошелся с Барри, и, когда фотограф решил двинуться в другие места,   Дождь пришел в студию попрощаться. Он снял свои мокасины и вручил их Барри, сказав, что сейчас его ступни, как и его сердце, коснулись земли.

Дождю нравилось навещать художника ДеКоста Смита, описывавшего его как привлекательного юношу с  тонкими чертами лица, почти мальчика. Он казался нервным и экспансивным, в противоположность флегматичному Сидящему Быку. Смит считал Дождя  более остроумным, хотя и менее искренним, но не думал, что его легкое остроумие  указывает на более высокий умственный уровень. Оба эти индейца  были уверены в том, что их  предадут и убьют. Знававшие их белые, говорили, что те оставались бдительными, как совы.

Мрачное предчувствие Сидящего  Быка не обмануло его.  Правительство считало, что он вдохновлял и поддерживал танцоров Пляски Духов[11], внедренной Вовокой, что, может быть, и было правдой. Итак, 15 декабря 1890 года сорок три индейских полицейских[12] - поддержанных с тыла подразделением из сотни солдат и одной или, возможно, двумя пушками Гочкиса – окружили хижину вождя возле Форта Йейтс. Демонстрация силы была затеяна ради обеспечения мира, и результат был предсказуем. Когда все завершилось, Сидящий Бык и его молодой сын Воронья Нога лежали мертвыми наряду с  полудюжиной полицейских и почти таким же числом сторонников  Сидящего Быка (возможно в их число входил еще один сын вождя по имени Черный Дрозд),  а правительство Соединенных Штатов в который раз доказало свою военную тупость.

Согласно биографии, написанной Флетчером Джонсоном в 1891 году, шамана вытолкали из хижины лейтенант Бычья Голова и сержант Бритая Голова. Сидящий Бык протестовал против подобного с ним обращения, потом позвал на помощь. Затем у стоящего рядом с хижиной типи показалось облачко дыма, раздался щелчок винчестера. ”Полицейский справа от Сидящего Быка схватился за уздечку вождя, покачнулся в седле, и, рухнув на землю, в неистовой сумятице отступления от селения был растоптан конскими копытами…”.

Один из солдат рассказал об этом иначе. Бычья Голова подошел к хижине Сидящего Быка с ордером на арест. Когда Сидящий Бык закричал, поднимая тревогу, лейтенант застрелил его:

 

…пуля, ударив в грудь повыше левого соска, мгновенно убила его. Падая, Сидящий Бык ухитрился извлечь револьвер, выстреливший как раз в тот момент, когда вождь упал на землю. Пуля пробила Бычьей Голове бедро. Один из индейских полицейских сорвал с Сидящего Быка скальп. Лицо старого вождя приобрело тошнотворный вид. Когда он умер, один из индейцев доской разбил  его лицо в студень. Несколько оставшихся на голове волосков были срезаны, мокасины и большую часть одежды растащили на сувениры. Среди этих личных пожитков были письма от миссис Уэлдон из Нью-Йорка, в которых она советовала ему бежать из агентства, так как Правительство намеревалось убить его.

 

Корреспондент чикагской ”Tribune” писал, что ящик, предположительно содержащий останки вождя, был зарыт в отдельной могиле, возле которой поставили часового, однако на самом деле тело было отправлено в военный госпиталь  для анатомирования. ”Ни для кого не было секретом, что в действительности в ящике не было останков, а охрану поставили для отвода глаз. Считалось, что тело Сидящего Быка находится теперь в анатомичке, и что в надлежащее время  скелет передадут либо в правительственный музей, либо в какое-нибудь иное место”.

Возможно, было необходимо убить его, комментировал мистер Джонсон, однако те обстоятельства, которые востребовали его смерть, следует расценить не иначе как национальный позор.

Одна из племянниц Сидящего Быка, миссис Джордж Леонард из Уилмингтона, Делавар, во времена индейских войн проживала на землях Сиу. В интервью, данном вскоре после того грубо сработанного ареста, со слезами на глазах она говорила, что ее народ ограблен, разорен и преследуем белыми, выкинут с земель, которые испокон веков принадлежали ему, ”и, не довольствуясь этим грабежом, они теперь хладнокровно убили моего дядюшку”.

Лейтенант индейской полиции Бычья Голова, руководивший арестом Сидящего Быка и получивший смертельное ранение

Лейтенант индейской полиции Бычья Голова, руководивший арестом Сидящего Быка и получивший смертельное ранение

Сенатор Сандерс из Монтаны рассматривал инцидент с характерным для вашичу легкомыслием: ”Я в величайшем расстройстве ума, мое сердце разбито смертью моего приятеля, мистера Сидящего Быка, ранее - постоянного жителя моего штата, но теперь временно проживавшего на сопредельной территории. Он испытал общий удел, но есть и другая плоть цвета меди[13], которая не слишком бы сбилась с пути, если бы последовала за ним…”.

В шоу Баффало Билла “Дикий Запад” было несколько обученных лошадей, и Сидящему Быку то ли продали, то ли подарили одну из них. Различные писатели утверждают, что во время попытки ареста вождя при звуках выстрелов это животное начало представление: лошадь кланялась, садилась, приподнимала одно копыто и т.д.

Правительство никогда не заключало Дождя в свои смертельные объятия, как оно заключило Сидящего Быка, Неистовую Лошадь, Сатанту, старого Сатанка, Мангаса Колорадоса и других выдающихся краснокожих. Правительство игнорировало Дождя в его последние годы, поскольку он не обладал влиянием. Будь дело по иному, он также смог бы пообщаться с Великим Духом ранее отведенного ему срока. Возможно, Дождь не понимал это, но он знал, что разумный человек, который любит жизнь, должен осторожно вести себя в присутствии белых. Так он и поступал, даже в компании своего доброго друга ДеКоста Смита. Дождь часто навещал его студию и, находясь там,  всегда усаживался в одном и том же месте – возле угла, где на гвозде висел шестизарядник художника. Довольно долгое время, согласно Смиту, всякий раз, когда тот приближался к этой части студии, Дождь начинал беспокойно вертеться.

Дождь превозносил себя, сравнивая  себя со старым шаманом - разумеется, с лучшей стороны.  Он выяснил, что Сидящий Бык торговал автографами, что наполнило его презрением. Сидящий Бык любил деньги, тогда как он, Дождь В Лицо, не заботился ни о чем, кроме как о своей стране, земле Сиу. Тем не менее, он убедил  Смита  написать его имя по-английски и с помощью того же Смита научился воспроизводить подпись. Некоторое время спустя, на Кони-Айленд, Дождь делал в точности то же самое, что и Сидящий Бык.            

Он хотел пойти в школу. Несколько раз Дождь просил миссионерку Мэри Коллинз походатайствовать за него, сказав, что он хочет, чтобы его ступни шагали вперед. ”Позвольте мне пойти в школу и учиться, как учится малый ребенок, читать и писать. Так я могу помочь моему народу”.

Был разговор о том, чтобы позволить ему поступить в Хэмптонский институт. ”Atlantic Monthly” опубликовала душещипательное стихотворение в девять строф в поддержку этой идеи, написанное Джоном Гринлифом Уиттером.

 

Года проходят,

Стих военный клич

  И звуки труб там,

Где в засаду прямо

Привел свой обреченный полк

Вождь с золотистыми кудрями

 

О, Хэмптон, городок морской!

Чей голос просит, умоляя,

  О скромном месте школяра?

Не голос ли того,

Кто дрался в битве у Биг Хорна?[14]

Ужели это Дождь В Лицо?

 

Его раскраска смыта прочь…

 

Прошение отклонили. Правительство сочло, что Дождь слишком стар для учебы. Кроме того, это стоило бы 230 долларов в год.

Поначалу Смит был убежден в том, что Дождь и в самом деле хочет научиться читать, писать и считать. Поэтому  он написал несколько писем  от имени этого любезного лиса, которые имели результатом, как выразился Смит, “весьма обширную переписку, приведшую к конечному выводу, что в действительности то, чего так желает Дождь В Лицо - побывать на Востоке, чтобы собственными глазами увидеть те чудеса, о которых по возвращении рассказывали Сидящий Бык и его спутники. А поскольку эти индейцы выставлялись за входную плату в Иден-музее и во всех прочих местах, похвальное стремление Дождя В Лицо свелось, в конечном счете, к желанию поучаствовать в шоу”.

Агент МакЛафлин, настолько понимавший Дождя, насколько его мог понять белый, писал генералу С.Си. Армстронгу в Хэмптон:

 

Ваши письма от 31-го истекшего месяца и 1-го текущего соответственно, относительно ”Дождя В Лицо” в должное время получены и в ответ сообщаю, что   я сомневаюсь в том, что его можно заставить пребывать в какой-либо школе… Последний год он осаждал меня просьбами попытаться найти какого-нибудь шоумена или музей, который привлек бы его для представлений. Он безмерно стремится отправиться в подобное турне, будучи немного тщеславным и в некоторой степени надутым собственной значимостью. Ему около сорока лет. И он не испытывает ни тяги к знаниям, ни желания стать белым человеком, но в остальном  занимает неплохую позицию. Он не является ни в каком смысле плохим человеком,  но напротив,  довольно  разумен, разве что склонен к своеволию и слегка упрям. Одно время он был храбрым воином, но никогда не признавался вождем какого-либо ранга среди своих людей, а его нынешнее инвалидное состояние оставляет его без сторонников и влияния…

 

В 1887 году, когда МакЛафлин писал это письмо, Дождю скорее было около пятидесяти. Несомненно, он был старше, чем выглядел, и Смит отмечал, что, руководствуясь даже самыми похвальными стремлениями, Дождь не смог бы подчиниться дисциплине, ожидаемой от хэмптонских студентов. От него нельзя было требовать многого. Дождь не подлежал дрессировке. Проще было бы изменить узор прожилок на листке.

Через три года после попытки поступить в школу его пырнула ножом собственная жена. Она была плохого здоровья, он был искалечен и в депрессии, поскольку  считал, что заслуживает славы, и вследствие этой скверной ситуации – сдобренной необъяснимым припадком ревности – она схватилась за нож. Похоже, Дождь был более растерян, чем ранен. Его отвезли в госпиталь Форта Йейтс и там, как невозмутимо замечает Смит,  ”зная странную привычку белых людей требовать в подобных случаях наказания…”, Дождь просил агента МакЛафлина наказать его – а не его хорошую жену - за удар ножом.

Дождь

Дождь

К 1893 году положение дел изменилось.  Его соперник по славе, Сидящий Бык, был подло убит  или же погиб, сопротивляясь аресту - кто как предпочитает истолковать это дело. В любом случае, благодаря смерти Сидящего Быка и популярности стихотворения наделенного богатым воображением   Генри Уодсворта Лонгфелло, не говоря уже о более прозаических трудах, Дождь стал наиболее знаменитым из оставшихся в живых участников сражения.  ”Я обнаружил его в качестве основного блюда на вставном номере в Мидуэй-Плейзанс на Всемирной Ярмарке…”.

Другим уникальным аттракционом там была хижина Сидящего Быка, которую разобрали, доставили из Форта Йейтс в Чикаго и собрали вновь. В этой хижине старый шаман прожил последние годы своей жизни, и перед ней он пал мертвым. Городской люд платил, чтобы поглазеть на бревна, испещренные пулевыми отверстиями.

Мистер Смит счел подобную обстановку довольно тягостной, но Дождь выглядел бодрым. Со своего места на  сцене он наблюдал толпу – массу вашичу, таращащихся на ужасного дикаря, который выпотрошил генерала Кастера. Смит стоял позади этого сборища. Он был невысок, так что некоторое время оставался незамеченным, но, в конце концов, Дождь заметил его и сделал знак рукой. Смит протолкался на сцену. Они начали разговаривать. Дождь любил дыни и первое, о чем он спросил  - сможет ли он раздобыть их в Чикаго.

Последний раз Смит видел его восемь лет спустя на Кони-Айленд. Они опять побеседовали, но голос Дождя был еле слышим, а его лицо утратило свою природную живость. Дождь поговорил о Литтл Бигхорне – бессодержательные высказывания общего характера – хотя Смит и не просил его об этом, а в прошлом они неоднократно обсуждали сражение. Дождь не пытался продать старому другу свой автограф, но выпросил доллар. Заглавные буквы стали другими. Это значило, что кто-то еще занимался с ним чистописанием.

 

Итак, если он и не поступил в школу, то хоть какое-то образование белые ему дали. К примеру, они научили его пить минивакан – священную воду[15]. В свои последние годы он мог выпить раз, другой, третий при случае, при любом случае. В 1894 году У. Кент Томас взял у него интервью при помощи минивакан – хорошо знакомый журналистский прием, поскольку известно, что священная вода делает человека более разговорчивым.

Что из того, что Дождь поведал, находясь под воздействием спиртного, правда или отчасти правда - не знает никто; и, конечно, много времени утекло с той поры, когда он отправился поохотиться на белого бизона.  Но даже если  большая часть из того, о чем  он рассказывал в своих в интервью, абсурдна, ему не следует не доверять как лжецу-алкоголику. Кое-что, касающееся его, хорошо подтверждено - в частности его поразительная способность выносить боль. Он жил в обществе, от людей которого, постоянно ведущих борьбу за существование, ожидалось, что они смогут вынести почти все, но у Дождя, похоже, были феноменальные способности. Он добровольно пошел на мучительное испытание Пляской Солнца не один, а два раза – зрелище, очевидцем которого в июле 1874 года стал Уолтер Гудинг, торговый служащий в Стэндинг-Роке. Первый раз Дождь провисел совсем немного, как плоть разорвалась и освободила его.  Руководивший церемонией Сидящий Бык счел, что  мужество Дождя испытано недостаточно, после чего тот заявил, что ничто не заставит его содрогнуться или закричать от боли, и с вызовом предложил Сидящему Быку вновь испытать его. Тогда в крупных спинных мускулах над почками  были сделаны глубокие надрезы, через них пропустили ремешки из сыромятной кожи, и Дождя приподняли над землей для повторного танца. Он провисел два дня, не имея возможности освободиться от пут, и это,  в конце концов, убедило Сидящего Быка. Он приказал подвесить к ногам молодого воина два бизоньих черепа. Под тяжестью дополнительного  веса мускулы разорвались и освободили Дождя.

В том, что это произошло в действительности, сомневаться, похоже, не приходится. Свидетельство Гудинга подтверждено Сайресом Брэйди,  который утверждает, что в спине у Дождя были дыры ”настолько крупные, что в них можно было просунуть сжатый кулак”.

Том  Кастер

Том  Кастер

Можно ожидать, что подобный стоик будет необщительным, но Дождь был настолько общителен, насколько только может быть человек, и ничто не доставляло ему такого удовольствия, как разговоры о нем самом. Прежде чем сообщить журналисту Томасу, что он думал о братьях Кастерах,  Дождь признался, что когда он был молодым жеребцом, то и впрямь был очень крут.    Все Дакотские девушки восхищались им, сказал Дождь, тогда как прочие молодые жеребцы относились к нему с опаской.  А солдаты – Длинные Мечи – они трепетали при его приближении.  Что до Ри и Кроу - так те каждое утро, просыпаясь, ощупывали свои волосы, чтобы удостовериться в том, что те все еще принадлежат им.

Однажды ночью   девушка подбила его убить белого человека в Форте Линкольн. Это было опасно, но Дождь не хотел, чтобы его сочли трусом, поэтому он раскрасился черной краской, оседлал пони и поскакал в форт. У него были неплохие шансы убить дровосека или скво Ри, но он направлялся за Длинным Мечом. В итоге Дождь схватил одного, убил  и срезал пуговицы с его униформы. Эти пуговицы он отдал девушке, пришившей их к своей шали.

Затем Дождя спросили – если он и в самом деле был настолько крут – как случилось так, что Том Кастер, которого Сиу звали Маленькие Волосы, ухитрился схватить его и посадить в тюрьму. Что насчет этого? Ведь Том не был слишком крупным. А сам Дождь  и в шестьдесят лет все еще был могуч. Он весил почти двести фунтов, а обхват груди составлял сорок шесть дюймов.

 

Маленькие Волосы привел тридцать солдат, ответил Дождь. Так это и произошло.

По подсчету Длинных Мечей это было не совсем так. Две роты общей численностью в семьдесят человек были отряжены арестовать Дождя, но всего пятеро из них были во взводе Тома Кастера.

“Он подкрался ко мне сзади, словно скво”, - сказал Дождь: ”когда я стоял к нему спиной”. Солдаты прыгнули на его, тридцать из них. Тридцать человек кинулись на него и не отпускали до тех пор, пока не захлопнулась тюремная дверь. ”Я сказал Маленьким Волосам, что однажды сбегу… Я вырежу его сердце и съем ”.

 

Дождь с женой и на костылях

Дождь с женой и на костылях

Следующий раз они встретились во время сражения: ”Я застрелил его из револьвера… Я соскочил с пони, вырезал его сердце, откусил от него кусок и выплюнул ему в лицо. Я снова вскочил на пони и поскакал прочь, размахивая сердцем. Я был удовлетворен и пресыщен сражением…”.

Это интервью 1894 года похоже явилось источником для истории Д.У. Бронсона, опубликованной в ”Overland Monthly” в 1907 году: ”Убив Тома, он вырезал его сердце, откусил от него кусок и выплюнул в лицо лежавшего рядом раненого солдата. Затем он ускакал, размахивая тем, что осталось от сердца Тома Кастера…”. Озадачивает, почему мистер Бронсон включил сюда безымянного солдата, который ровным счетом ничего не добавляет к этой драме.  Забавно также, что Бронсон, наряду с великим множеством прочего люда, безоговорочно верит в эту мифическую историю, если только фантазия о пожирании вражеского сердца  не искрит все еще доисторическим факелом в человеческом подсознании.

Много Подвигов попробовал сердце гризли когда был мальчиком, как ожидалось от всех мальчишек того племени, поскольку неплохо, если в трудные времена про кого-то можно сказать, что у него сердце гризли. Однако примеров поедания человеческого сердца отмечено крайне мало. Один схожий случай произошел с неким Арикарой по имени Медвежьи Уши, который влюбился в чью-то еще возлюбленную. Медвежьи Уши пытался убить соперника,  за что был изгнан из племени. Ри и Сиу временно находились в мире, так что он присоединился к Сиу и, живя с ними, отрезал два пальца от своей левой руки – такова была его страсть.  В конце концов, в последний месяц уходящего 70-го года ему довелось повстречаться со своим соперником в долине реки Кэннон-Бол. Там и был совершен тот отвратительный подвиг. Корреспондент нью-йоркской ”Tribune” Сэмюель Берроуз утверждает, что сердце было сварено, а мстительный влюбленный давно жаждал такой трапезы. Затем, съев столько, сколько хотел или мог проглотить, Медвежьи Уши вернулся к Арикарам, где похвастался подвигом и стал героем. Непонятно, почему ему было позволено вернуться и получить такой прием, но подобное поведение известно и в мире англосаксов. Касаясь света его жизни, Ва-ка-та-ны - то ли она была невыразимо  возбуждена его страстным желанием, то ли обворожена ужасом всего этого в целом, поскольку она таки вышла за него замуж.

Уильям Кертис из чикагской ”Inter Ocean” повстречал этого безумно влюбленного в Форте Линкольн в 1874 году: ”потрепанный старый человек с черным как у негра лицом…  облаченный в один из тех грубых сюртуков, кавалерийские штаны, от которых  он отрезал длинные полосы  внизу между бедер, чтобы дать своим конечностям свободу движений, и офицерскую шляпу с высокой тульей, украшенной перьями и лентами красой фланели. Из-под шляпы нерасчесанной копной  свисали его длинные волосы”. Кертис также познакомился с созданием, возбудившим такую страсть: ”Ва-ка-та-на – огромная, толстая, грязная скво, таскающая воду и разводящая костры…”.

Во время сражения на Литтл Бигхорне, говорил Дождь, он не испытывал страха, поскольку у него был амулет из хвоста выдры – он продолжал носить его и в резервации. Этот амулет действовал очень хорошо, а может и не очень. Пуля ударила Дождя в правую ногу, как раз под коленом. Он взял у мертвого солдата бритву с прямым лезвием и попытался вытащить пулю. Дождь не смог извлечь ее, разрезав ногу спереди, так что  повернулся и начал резать сзади. Он вынул пулю но при этом повредил сухожилия и остаток жизни ходил на костылях.

Таков был рассказ Дождя. Один из дюжин, может быть из сотен. На самом деле, он  покалечился, охотясь на бизонов в Канаде - четыре года спустя после боя Кастера. Его пони оступился в промоине, ружье случайно разрядилось и прострелило ему коленную чашечку. Это никак не повлияло на его возможность ездить верхом, но ходить было тяжко, так что Дождь возил с собой костыли. Спешившись, он иногда пользовался ими, иногда  предпочитал скакать на одной ноге.

Из-за своей хромоты он потерял свой престиж среди Сиу но не среди вашичу – той странной расы, по словам мистера Смита, ”которая, веря россказням о его ужасных подвигах, всегда стремилась обращаться с ним как с другом, пожимать ему руку и глядеть ему в лицо, восхищаясь мягкостью его выражения”.

Когда Дождь попросился в Стэндинг-Роке на должность полицейского, ему отказали из-за его хромоты. Он был удивлен и оскорблен. ”Скажите ему, чтобы он назвал мне имя любого индейца, которого  хочет арестовать”, - сказал Дождь, упоминая агента МакЛафлина: ”и я пойду и доставлю того живым или мертвым”.

”Я верю тому, все в порядке”, - ответил МакЛафлин, получив это послание: ”но он всех их доставит мертвыми”.

Когда журналист Томас  попросил его назвать имя индейца, убившего генерала Кастера, Дождь ответил, что не знает этого.

Когда его спросили, почему с генерала не сняли скальп – может быть, индейцы сочли того слишком храбрым, чтобы оскальпировать – Дождь ответил, что не это было причиной, но он не знает, почему Кастер избежал оскальпирования. Быть может, Желтые Волосы лежал под таким количеством тел, что его просто проглядели. Американцы падали, словно овцы, говорил Дождь.  Несложно убить овцу.



[1]  Понятно, что дословно перевести стихи невозможно. Так что цитируемые в тексте строки могут не совпадать  с приведенным в начале стихотворением. Кроме того, автор этой книги опустил несколько строф, так что читателю лишь по дальнейшему тексту остается домысливать содержание этой работы Генри Лонгфелло под названием “Месть индейца Дождь В Лицо”.

[2] Вне боя (франц.)

[3] Count No Account (англ.) - Граф без причины.

[4] Наполеон III (Луи Наполеон Бонапарт) (1808-73) – французский император в 1852-70 г.г. Племянник НаполеонаI.

[5]  Суд ассизов – отделение Высокого суда, рассматривавшее дела, обвинение по которым возбуждалось мировыми судьями.

[6] Чертов остров – французская каторжная тюрьма, известная своим жестоким режимом. Находится в Атлантическом океане недалеко от южноамериканского континента у побережья французской Гвианы.

[7] Покахонтас – жившая в XVII веке индейская “принцесса”, дочь вождя племени Повхатанов. Её любовь к английскому капитану Джону Смиту способствовала установлению временного мира между индейцами и английскими колонистами. Покахонтас стала широко известна во всем мире благодаря одноименному мультфильму, хотя исторические факты искажены в нем до неузнаваемости.

Джеронимо (индейское имя Гойатлай) (1829-1909) – знаменитый вождь Апачей, на протяжении сорока лет (до 1886 года) ведший жестокую партизанскую войну против мексиканцев и американцев. Был последним в истории индейским вождем, сложившим оружие.  

[8] Около  -48 градусов по Цельсию.

[9] Библия, Книга пророка Исайи, стих 1:18.

[10] Лэриэт (исп.-ла рита, веревка) – аркан, веревка с петлей для ловли лошадей или крупного рогатого скота.

[11] Пляска Духов – религиозное течение, распространившееся среди степных индейцев в конце 1880-х годов, основателем которого был молодой индеец из племени Паютов Вовока (Резатель). Вовока заявил, что ему было видение: все мертвые индейцы воскреснут, на равнинах опять появятся стада бизонов и вернутся старые добрые времена. Он соединил это новое учение с проповедью пацифизма и призывом любви к ближнему. Это была некая смесь христианских  и языческих верований. Вовока обучил людей танцу, который должен был вызвать все эти чудеса. Исполняя его, индейцы впадали в транс. Они были убеждены, что в это время общаются с духами. Поэтому и танец назвали Пляской Духов. С особым энтузиазмом новую религию восприняли доведенные до отчаянья жизнью в резервации Сиу. Власти, смертельно боявшиеся новой индейской войны, ввели в резервацию войска, в результате чего вооруженный конфликт, несмотря на пацифизм Пляски Духов, стал неизбежен. Первой его жертвой стал Сидящий Бык. Всего же, в результате этого так называемого “восстания Сиу”, погибло с правительственной стороны 47 человек, и более 300 индейцев.  

[12] Во всех резервациях формировались отряды полиции из местных индейцев, которые подчинялись индейскому агенту и следили за порядком.

[13] Здесь непереводимая игра слов: испытать общий удел (умереть) – to go the way of all flesh – дословно: “уйти путем любой плоти”. 

[14] Именно так: не у Литтл Бигхорна, а у Биг Хорна! Очевидно, автор не смог втиснуть Литтл Бигхорн в одну строку.

[15] Минивакан (Сиу) – буквально “священная (или таинственная) вода”. Так Сиу называли любой крепкий алкогольный напиток.