Глава 2

Эван Коннелл ::: Сын Утренней Звезды. Кастер и Литтл-Бигхорн

На следственной комиссии в Чикаго лейтенант Уинфилд Эдгерли показал, что на холме майор Рино “находился в возбужденном состоянии”. Кроме того, лейтенант утверждал, что Рино стрелял из револьвера по индейцам, находившимся на расстоянии в тысячу ярдов - на девятьсот ярдов дальше пистолетного выстрела.

Неправда, отреагировал майор: ”Я не стрелял из револьвера...”.

Стрелял или не стрелял, но  ему не удалось убедить следственную комиссию в том, что он контролировал и себя, и своих людей. Поэтому вызывает легкое удивление то, что 235 этих людей - около восьмидесяти процентов выживших - позднее направили петицию Президенту и в Конгресс:

 

Мы,  унтер-офицеры   и   рядовые,  выжившие     в     битве   на      высотах      реки Литтл Хорна,  25 и  26  июня 1876,  из  Седьмого   Полка   Кавалерии, подписавшиеся    под   этой   петицией,   убедительно  просим...    чтобы  вакансии  среди  Офицеров  нашего  Полка,   произведенных  в  чин  приказом  Президента, образовавшиеся    вследствие    убийства    нашего  храброго, отважного и ныне оплакиваемого Подполковника   Джорджа А. Кастера   и  других  погибших благородных  Офицеров нашего Полка, которые пали вместе с ним на кровавом  поле,  до конца сражаясь  с  дикими  дьяволами,  должны  быть заняты только  Офицерами нашего Полка. Так Майор М.А. Рино  должен стать нашим Подполковником вместо убитого Кастера, Капитан Ф.У. Бентин - нашим  Майором  вместо  повышенного  в  чине Рино...”.

 

Поскольку это была официальная петиция, Кастер в ней упомянут как подполковник, а не генерал. Хотя он и достиг чина генерал-майора  в течение Гражданской войны, его назначение было “бревет”, то есть временным[1]. В 1866 году во время реорганизации армии он был назначен подполковником Седьмой Кавалерии, и так его и называли в  официальных сообщениях. Однако, с общественной точки зрения он оставался генералом, поскольку по традиции к офицерам обращались согласно  наивысшему полученному ими чину.

Люди понимали, объяснялось  далее в петиции, что  такие назначения могли нарушить установленную военную процедуру, но они, тем не менее, брали на себя смелость настаивать на отклонении от обычного правила в признание их мнения, что только действия Рино и Бентина спасли  всех их от смерти.

Этот документ полон привидений. Майор И.С. Луси, в прошлом - директор Мемориала Кастера[2], обратил внимание на ряд несоответствий: подписи людей, о которых было известно, что они неграмотны; подписи людей, откомандированных из части; подписи трех человек, чьи имена не значатся ни в одном полковом списке и так далее. В 1954 году майор Луси предоставил на рассмотрение в ФБР фотокопию петиции наряду с другими документальными материалами. Он попросил провести экспертизу почерка. Из ФБР пришел ответ, что конкретные выводы сделать невозможно из-за ограниченного количества подлинных подписей. Тем не менее ”были замечены отклонения между подписями на петиции и соответствующими им достоверными подписями,  а это предполагает, что по всей вероятности подписи на петиции являются подделкой”.

В ФБР составили список из семидесяти девяти подписей, чья подлинность вызывала сомнение. По мнению майора Луси  они сильно напоминали почерк  Джозефа МакКэрри  - первого сержанта роты “H”, которой командовал капитан Бентин. По мнению майора, это  доказывает, что Бентин уговорил или  принудил многих  солдат подписать петицию, и поручил своему преданному сержанту поставить на документе семьдесят девять подписей. Это может звучать неправдоподобно. Это и в самом  деле звучит неправдоподобно. Но преданные подчиненные действительно иногда подделывают документы, о чем время от времени с изумлением и с ужасом узнают американцы

Независимо от того, была петиция подделкой или нет, ее авторы ничего не добились. Генерал Шерман ответил:

Капитан Бентин

Капитан Бентин

Рассудительное  и   умелое   руководство   войсками   майора    Рино  и  капитана Бентина     высоко     оценено,   но   повышения    в    звании,  вызванные    гибелью    Кастера,    сделаны    Президентом    и    ратифицированы    Сенатом,     поэтому     данная     петиция     не     может     быть  удовлетворена”.          

Капитан Майлс Мойлан

Капитан Майлс Мойлан

В быстром и вежливом ответе Шермана не было ни малейшего намека на недоверие к Рино, но многие офицеры не были столь политичны. Бригадир С.А. Вудраф, который был лейтенантом в колонне Гиббона, в  переписке с историком Сайресом Брэйди в 1904 году сказал об этом так: “ Я беседовал тогда со многими офицерами из того полка, и почти все они в резкой форме критиковали Рино...”.

Но не только Рино потерял самообладание. Бентин рассказывал, что когда его отряд достиг гребня холма, он заметил Майлса Мойлана: “капитана эскадрона ‘А’ с бравыми усами, рыдающего, словно выпоротый мальчишка, слезы текли ручьем по его щекам”.

Бентин принял командование, по крайней мере - временно.

В то время как поведение майора Рино будет обсуждаться до тех пор, пока Литтл Бигхорн не сотрется из памяти, мало споров ходит вокруг этого круглолицего, курящего трубку южанина. Кое-какие есть. но немного. Репортер чикагских “Times” так писал о Бентине: “У него было очень юное лицо и голова, сидящая на весьма мужском теле. При мимолетном взгляде, его можно принять за юного барабанщика - переростка”.

Ни на одной из фотографий он не выглядит не только внушительно, но даже по военному. Он кажется спокойным, мягким, благожелательным джентльменом с женскими губами и преждевременно поседевшей головой. Только пристально рассмотрев это лицо, в нем можно обнаружить нечто иное,  менее доброжелательное - ничего не выражающие холодные глаза - глаза убийцы. Их можно сравнить с глазами Джона Уэсли Хардина или Билли Кида[3]. Это зловещее отсутствие выражения в глазах  может быть вызвано ничем иным как близорукостью, беспокоившей его со времен зимней кампании 1868-69 годов в Оклахоме, когда он одолжил свои защитные очки полковому врачу. Однако, на фотографиях времен Гражданской войны у него почти такой же взгляд.

 

Происхождение его семьи наводит на мысль о богатстве. В восемнадцатом веке Бентины эмигрировали из Голландии и обосновались в Бостоне. Они были настолько консервативны, что даже Американская революция не смогла  поколебать их верность Короне. Они стали музыкальными издателями - Стивен Фостер[4] был их клиентом. Где-то в тридцатых годах девятнадцатого века отец Фредерика переехал в Виргинию, где, согласно переписи 1840 года, владел двумя рабами. Он имел возможность определить Фреда в частный колледж. Тем не менее, семья Бентина была не такой уж богатой. Старший Бентин красил дома и владел лавкой, продавая оконное стекло, скобяные изделия и краски. Что касается двух рабов - тогда в Виргинии это не было чем-то необычным. В 1849 году он переехал в Сент-Луис, вероятно, его выдернула с места Золотая Лихорадка, и он двинулся по ее стопам. В Сент-Луисе юный Бентин начал работать. Как и можно было ожидать, он занялся покраской домов и расписыванием вывесок.

Когда началась Гражданская война, симпатии Фреда оказались на стороне Союза. Для выходца с Юга это кажется странным. Естественно предположить, что Фред ненавидел рабство, но, по-видимому, он был более озабочен тем, что политики Юга используют войну в своих личных интересах. В 1897 году Бентин говорил репортеру из “Journal”, издававшегося в Атланте, что не рабство было причиной войны, и он не встречал ни одного аболициониста в армии Союза.

 

Другой причиной могла быть юная леди из Филадельфии - Кэтрин Норман, ярая сторонница Севера, на которой он впоследствии женился.

 Какими бы ни были его убеждения, принять сторону Союза Фреда, похоже, подтолкнуло поражение северян при Уилсон-Крик около Спрингфилда, свидетелем или участником которого он стал. Позже он утверждал, что был всего лишь зрителем, но это неправдоподобно. Битва происходила на лесистом пространстве в двенадцати милях от города, и никто, имевший хоть какие-то мозги, не отправился бы с корзиной для пикника поглазеть на сражение. Почти наверняка Бентин сражался на стороне северян, возможно как штатский. Чарльз К. Миллс, тщательно изучивший этот эпизод, считает, что Бентин мог присоединиться к войскам, которые были разбиты и бежали, и он бежал вместе с ними. Позднее, в оправдание этого позора, Бентин заявил, что не участвовал в сражении. Если такой сценарий верен – вероятно, это единственный случай в его жизни, когда он бежал с поля боя. Послужной список Бентина полон отметками об упоминаниях в приказе за храбрость.

Бесспорно то, что он был потрясен трусливым бегством войск Союза.

1 сентября 1861 года Бентин стал лейтенантом Боуинского батальона, развернутого позже в Десятый Миссурийский полк. Этот предательский поступок привел в ярость его отца, который лишил сына  наследства и громко молился о том, чтобы лояльный Югу сородич  убил его. Рассказывают, что Бентин-старший восклицал: “Я надеюсь, что первая же проклятая  Богом  пуля достанет тебя!”.   

 Этот непримиримый старый южанин устроился работать на миссисипский пароход “Fair Play”, обслуживающий конфедератов. 18 августа 1862 года пароход был захвачен флотилией Союза, в состав которой входило две роты Боуинских миссурийцев - среди них был капитан Фредерик Бентин. Штатская команда “Fair Play” была доставлена в Хелену, штат Арканзас, и там освобождена - вся, кроме главного инженера Т.С. Бентина, который просидел в заключении до конца войны.

Тут же следует спросить, почему Бентина-старшего не отпустили на свободу.

Военный прокурор и начальник военной полиции в Хелене - оба они были хорошими друзьями Бентина-младшего - странное совпадение. Оно убеждает в том, что арест его отца в Хелене не был случаен.  Миллс, изучивший все черты этой незаурядной личности настолько тщательно, насколько это можно было сделать по прошествии стольких лет, убежден в том, что Фред Бентин негласно договорился с федеральными властями, что они обеспечат его отцу безопасность до конца войны. В заключении пожилой человек  мог  быть в безопасности.

Молодой Фред отлично служил Северу. Перечень перестрелок, крупномасштабных сражений, рейдов, захватов в которых он принимал участие, занимает немало строк в его биографии. Боливар, Пи-Ридж, Бэйтсвилль, Кикапу-Боттом,  Милликенс-Бенд, Плезнт-Хилл, Литтл-Осейдж, Монтевалло, Гринвилль, Селма, Колумбус и т.д. Неоднократно отмечен в приказах за храбрость и похвальную службу. Постоянные повышения. 2 июня 1865 года представлен к званию бревет-бригадного генерала. Правда, представление не было утверждено. Затем начались индейские войны. Сэйлайн, Уашита, Литтл Бигхорн, война с Не-Персе.

С  самого начала своей службы в Седьмой Кавалерии Бентин не доверял  Кастеру и не любил его. Бентин был на пять лет старше Кастера, а никому не нравится подчиняться  младшему по возрасту командиру. Однако, неприязнь Бентина питалась чем-то другим. Он горячо восхищался командиром Третьей Кавалерии, которого в 1864 году заменили на Кастера. Эта исторически малозначительная смена командира много значила для Бентина. С тех пор он был обижен на молодого известного генерала.

Они встретились 29 января 1867 года в Форте Райли. Бентин был возмущен претенциозностью Кастера. В различные времена знавал многих генералов, говорил Бентин, но ни разу не встречал такого хвастуна.

На следующий день Кастер пригласил его поиграть в грошовый покер. Пять или шесть человек сидели в этой милой кампании. На время, как позже писал Бентин знаменитому фотографу Д. Ф. Барри, “Кастер сгреб все со стола”. В это время Элизабет стояла позади мужа, положив руки ему на плечи или “на его грудь” - под этим Бентин очевидно подразумевает, что она просунула руку меж пуговиц мундира Кастера. Она наблюдала за тем, как ее муж перебирает монеты, и вежливо заметила ему: “Теперь ты должен вернуть им их деньги...”.  

Вскоре после того, как она ушла в постель,  двое игроков вышли из игры, и Кастер предложил поднять ставку до двух с половиной долларов. Оставшиеся продолжали играть до зари. На рассвете Бентину пришлось прекратить игру, так как в этот день он был дежурным офицером. Несколько раз, писал он Барри, Кастер выходил из-за стола и навещал свою жену, “чтобы взять деньги и продолжить игру. К тому времени, когда прозвучал сигнал побудки, все деньги перешли ко мне”.

Бентин выиграл не только то, что было на столе, но и положил в карман долговую расписку на 150 долларов от капитана Уэйра.

Эта игра в покер после того, как он провел в Форте Райли всего три дня, не принесла ему новых друзей. Никто не любит победителей. Кроме того, Уэйр был близким другом генерала - членом так называемого Клана Кастера.

Бентин не ладил и с Рино. Сам он относит это к  спору на торговом посту, где, по неясным теперь причинам, Бентин назвал майора сукиным сыном и дал ему пощечину. Из-за этого и нескольких подобных происшествий профессор Эдгар Стюарт охарактеризовал Бентина как “враждебного и завидующего всему и всем”. Такая характеристика делает его легко запоминающейся личностью, но, конечно, это упрощение. Один или два ярких росчерка пера не могут четко обрисовать человека.

Генерал И. А. Гарлингтон, бывший в ту пору лейтенантом Седьмой Кавалерии, называл его гордым и тщеславным, не закоренелым пьяницей, но тем, кто при случае мог заглянуть в рюмку и не останавливаться затем несколько дней. В такие времена Бентин становился грубым и нетерпимым по отношению к тем, кого не любил или  не одобрял. Тем не менее, он был сильно любим большинством офицеров своего полка, и в эти дни они заботились о нем.

Вероятно, эти запои как-то можно связать с его женой - Кэтрин, которая была не очень крепка и совершенно не приспособлена к жизни на фронтире[5]. Он звал ее Кэйт или Китти - логичные уменьшения. Также он называл ее Пинки и Гусыня. Эти имена могут быть просто нежностью любящего мужа, или же возникнуть в некие особенные моменты их личной жизни. Однако, он очень часто обращался к ней как к Фрабби, Фраббель, Фраббелине, и, по крайней мере, один раз он назвал ее Фраббелиной с Гэй-Стрит, что, мягко говоря, необычно. Это может быть имя драматической или литературной героини, относящееся к временам их ухаживания.

Она потеряла четырех из их пяти детей, “следуя за музыкой кавалерийской трубы”, как  выразил это Бентин. Все четверо умерли от цереброспинального менингита - болезни, от которой пострадал он сам, так он говорил. Если Бентин и в самом деле перенес туберкулезный вид менингита, то вполне мог передать болезнь детям. И если все было так, как  описывает  Миллс - если Бентин знал, что он сам был причиной смерти своих четырех детей - это должно быть важным ключом к разгадке этой личности.

В 1887 году он предстал перед судом по обвинению в поступках,  порочащих честь офицера.

 

Обвинение 1: Пьянство при исполнении  служебных  обязанностей  в  нарушение

          38 статьи Военно-Судебного Кодекса.

Эпизод1:  В данном  случае,   Майор  Фредерик  У.  Бентин,  Девятая  Кавалерия, будучи командиром Гарнизона Форта Ду Чесни, Юта,  был  обнаружен  пьяным.  Эпизод  имел  место  в  Форте  Ду  Чесни,  Юта,  в/ или   около   25-ый  (двадцать пятый) день  Сентября, 1886.

 

Эпиэоды 2, 3, 4, 5 и 6  точно такие же, только даты другие. Будучи командиром  Форта Ду Чесни  он был обнаружен пьяным 27 сентября, 10 октября, !0, 11 и 12 ноября. Ноябрь, вероятно, был для  него трудным месяцем.

 

Обвинение 2: Поведение недостойное офицера и джентльмена.

Эпизод:  В  данном  случае  Майор  Фредерик  У. Бентин,  9-ая Кавалерия США, будучи  командующим  в  Форте  Ду  Чесни,  Юта,    повел     себя    скандальным образом в торговой  лавке  -  используя непристойные и богохульные выражения, выражения, снимая свою одежду, вступив в перебранку со  штатскими  лицами и   выставляя   напоказ  части  тела.  Чем  опозорил и  дискредитировал воинскую службу, в Форте Ду Чесни, в/ или около одиннадцатый день Ноября, 1886.

 

Бентин не признал себя виновным ни по одному из обвинений.

Суд над ним начался 2 февраля 1887 года.

Мистер С.Д. Коттон, гражданин, будучи приведенным к присяге, показал, что в тот скверный день 11 ноября он и мистер Л. Джонсон зашли в лавку маркитанта и натолкнулись на полковника Бентина (Бентин тогда временно исполнял обязанности полковника). Полковник Бентин был сильно пьян, рассказывал мистер Коттон, и вступил в перебранку с мистером Джонсоном, используя весьма грубые выражения. При этом, однако, он настойчиво    пытался  купить выпивку этим двум гражданам. Мистер Джонсон затем попытался вернуть подарок и  швырнул доллар, после чего Бентин сказал: “Я полагаю, ты отрицаешь, что ты мормон, мистер Джонсон”. На что мистер Джонсон ответил, что он ошибается.

“Ты Богом проклятый лжец”, - сказал Бентин: ”ты отрицал это в моем присутствии. Кто-то думает, что я приехал сюда сражаться с индейцами, но я приехал, чтобы сражаться с мормонами”.

Кроме того, в соответствии с показаниями мистера Коттона, полковник Бентин заявил: " Я  добьюсь того, что звездно-полосатое знамя будет развиваться над вашими головами еще до того, как   я  разберусь с вами со всеми”.

Затем эти два гражданина вышли из лавки.

Около часа спустя Бентин нашел их и попытался извиниться, но получилось это у него не очень хорошо. ”Я думаю, вы оба - Богом проклятые мормоны”, - сказал он: "а мормоны  это кампания Богом проклятых сукиных сынов”.

Такие слова привели в ярость мистера Коттона, который уже был готов драться. Он снял свое пальто и назвал Бентина лжецом.  После этого Бентин разделся до рубашки, снял подтяжки, засучил рукава и собирался продолжить выяснение отношения,  но лейтенант ухитрился растащить их.

“Он продолжал браниться, оскорбляя меня всеми ругательствами, какие только были у него на языке, до тех пор, пока я не ушел”, - показал мистер Коттон: “я понимал, конечно, что он был очень пьян, иначе бы он не стал со мной так обращаться, поскольку он всегда вел себя, как любой джентльмен, с которым мне хотелось бы иметь дело, но тогда он был очень пьян. Я видел его тем днем, но не говорил с ним - они увели его домой”.

Судом был задан вопрос о состоянии одежды обвиняемого во время ссоры.

“Он был без головного убора”, ответил мистер Коттон, “китель скинут до локтей, а штаны наполовину приспущены. Он пошатывался, настолько пьяный, насколько может быть человек, еще держащийся на ногах”.

Затем перед судом предстал мистер Л. Джонсон. Будучи приведенным к присяге, он сообщил, что его имя Ликургус Джонсон, он житель Эшли, округ Юинта, штат Юта, род  деятельности -  “разнообразный”.

Знает ли он обвиняемого? Да.

Видел ли он обвиняемого в маркитантской лавке 11 ноября? Да.

Ему был задан вопрос, произошло ли в тот день что-то необычное. Мистер Джонсон подтвердил показания своего друга мистера Коттона, включая замечание Бентина о звездно-полосатом флаге. Он заявил также, что позже в тот день видел Бентина. “Я видел, как они ведут его домой. Я не знаю, был ли это дом, они шли на юго-восток”.

Дж. В. Вандерхуф, гражданин, плотник, житель города Сиднея, штат Небраска,  дал показания в пользу обвинения о том, что наблюдал, как обвиняемый, еле держась на ногах, “применял выражения, которые ни один джентльмен не стал бы употреблять, не будучи под воздействием спиртного”. Мистер Вандерхуф  сообщил, что вошедшие в лавку граждане были вовлечены обвиняемым в ссору. Он рассказал суду, что обвиняемый вступил в перебранку с мистером Исааком Камминсом, велев ему убираться прочь. Мистер Камминс отступил за угольную печь. Обвиняемый обнаружил его там, сказал Вандерхуф, “указал на него пальцем и сказал: ‘За этой печью стоит сукин сын’. Он сказал: ‘Парни’, не обращаясь ни к кому конкретно, ‘дайте мне револьвер, и я заставлю этого сына мормонской шлюхи выполнить свою долю работы’ ”.

Мистер Уильям Тейсс, Гражданин, житель Форта Ду Чесни, определивший род своей деятельности как “подсобный рабочий”, также был допрошен обвинением.

Узнает ли он обвиняемого? Да.

Видел ли он обвиняемого 11 ноября?  Да. ”Я видел обвиняемого внизу на моем рабочем месте. В то время я готовил еду для хозяина лавки. Место, где я его видел, было внизу в надворной кухне”.

Его попросили подробно рассказать о случившемся. Мистер Тейсс сообщил, что вскоре после пяти вечера майор Бентин пришел поужинать. Он был сильно пьян.

Разговаривал ли свидетель с обвиняемым?

Да, обвиняемый спросил у свидетеля, как того зовут. После ответа “Уильям Тейсс”,  обвиняемый   продолжал  задавать тот же самый вопрос. “Я отвечал ему три или четыре раза. Он почти упал лицом в тарелку с ужином, а затем свалился со стула. Было ли это нечаянно, я не знаю. Я подал ему на ужин яйца всмятку. Они стекали с его бороды”.

После того, как обвиняемый упал со стула, что он делал?

Мистер Тейсс показал, что обвиняемый “расстегнул штаны. Я полагаю, что это было случайно. Он лежал на полу и, как я говорил раньше, его ширинка была расстегнута. Он не сразу поднялся, а  лежал там примерно три или  четыре минуты...”.

Как получилось, что свидетель заметил подобный беспорядок в одежде обвиняемого?

Мистер Тейсс ответил, что это нетрудно было заметить.

Выставлял ли непристойно обвиняемый в какое-либо время какую-нибудь часть своего тела?

“Нет, насколько я знаю. Нет, сэр”.

В записях суда отмечено,  что обвиняемый отказался от перекрестного допроса этого свидетеля.

Суд допросил также некую миссис Бэйли, которая беседовала с несколькими другими леди в палатке полковника Бентина, когда тот появился в пьяном виде и обратился к ней следующим образом:

“Ваш муж, должно быть, чертовски здорово проводил с вами время”.

Миссис Бэйли отреагировала на это  вопросом, что он имеет в виду. Затем Бентин намекнул на ее глаза - его слова были повторены свидетелями в разных вариантах - но нет сомнений в том, что майор сделал после этого. Он вышел наружу и помочился на палатку рядом с тем местом, где сидели леди.

“Мы все слышали это”, - сообщил капитан Дж. А. Олмстед.

Мисс Виолет Норман выступила на стороне защиты.

Ее спросили, знает ли она обвиняемого.  Она ответила, что знает. Он был ее дядей.

Будучи напрямик спрошенной обвиняемым о его состоянии в то время, когда он якобы оскорбил миссис Бэйли, мисс Норман ответила: “Ты был слегка выпивший, довольно болтливый, но, по моему,  не пьяный”.

Ее попросили вспомнить об инциденте. Она рассказала суду, что “Полковник Бентин шутил с миссис Бэйли о ее глазах, и я помню его слова о том, что   любая женщина с такими глазами  должна быть святым ужасом. Я полагаю, что он сказал только такую фразу по этому поводу, это было сказано в шутку  и так и воспринято миссис Бэйли, так как    они шутили и продолжали шутить некоторое время после этого”.

Провожал ли полковник Бентин миссис Бэйли на ужин и с ужина?

“Да, провожал”.

Какие были взаимоотношения между миссис Бэйли и обвиняемым?

“Они были очень милые. Миссис Бэйли каждый день выходила прогуляться со мной, и очень часто   нас сопровождал   полковник Бентин. Я никогда не замечала ничего противоположного”.

Во время предполагаемого оскорбления произошло что-нибудь еще, что могло бы оскорбить  вкус наиболее утонченной персоны?     

“Не было ничего подобного”.

Показания мисс Виолет Норман были зачитаны вслух военным прокурором,  и мисс Норман заявила, что все записано правильно.

Наиболее красноречиво защищал себя сам Бентин. Он представил суду длинный документ под названием “Доказательство ‘H’: являющееся дополнительными утверждениями Ф. У. Бентина, поданными в письменном виде”[6]. Большая часть их скучна и монотонна, но время от времени,  обиженный всеми этими инсинуациями, Бентин отвечает поистине сенаторским гневом. Так, например, относительно капитана Олмстеда:

 

Почему, джентльмены, этот человек  Олмстед  размышляет  над  фантазиями  до тех пор,  пока  не  начинает  верить  в  них как в  свершившиеся  факты,  а   затем он   распространяет  их  как  факты. Это хорошо известно в Девятой  Кавалерии.  Показания    такого  человека  ничего  не  значат,  они  не  дают основания  этому   суду  вынести   мне приговор.   Этот офицер не был предубежден против  меня - по  крайней   мере,   он   так   ответил,    когда   его   спросили   об   этом,   а   затем         продолжил брызгать всем тем  ядом,  который  только мог  вобрать   в   себя    его   жалкий    шприц,    всосавший    такие   давние   события,    как  весна   1884  года; события которые,  если бы факты были  изложены  беспристрастным  человеком, могли  бы сделать мне  честь.  А  ведь он  был  известен  как  “человек  Бентина”. Спасибо    Господи,    джентльмены,    таких    людей   немного,   иначе   я  мог  бы   искренне   воскликнуть:   “Храни   меня     от    моих    друзей!”.   Я     счел    бы    за  оскорбление,  если бы человек подобный этому  встал  мою   сторону.   У  него  нет ни одной собственной мысли, все они лишь отражение чужих идей.

 

Бентин не покончил на этом с Олмстедом. Он подвел итог разговору, который, как утверждали, произошел между ним и мистером Лоренцо Хатчем. Во время этого разговора Бентин посоветовал Олмстеду не совать свой проклятый нос в его дела. “Джентльмены, я никогда не имел отношения к его носу - или к его ‘проклятому носу’, но я могу сообщить ему одну вещь - я оттаскаю его за нос, если еще хоть раз услышу, что он суется в мои дела. Этот человек опасен, и я сожалею, что понял  это слишком поздно”.

Что касается обвинений в пьянстве в один конкретный день, Бентин хорошо помнит это. Он был в палатке маркитанта, и “хотя я и выпил немного в течение дня, в основном имбирного эля, я простудился, мне скрутило спину, и поэтому я не мог держаться прямо. По дороге домой я обратил на это внимание лейтенанта Стайера, спросив его, не напоминаю ли я персонажа из джефферсоновского Рипа Ван Винкля[7], несущего бочонок игрокам в кегли в Кэтскиллз[8]”.

Что до якобы оскорбленных им свидетелей С.Д. Коттона и Л.Д. Лжонсона - они не заслуживают доверия. Бентин знает их, а сострадательный суд - нет. “Я довольно много слышал о них такого, что может заставить волосы встать дыбом. Одна из историй такова, что Джонсон во время переправы через разлившуюся реку позволил утонуть своей бедной старой матери, так как она была обузой, но у него хватило времени, чтобы спасти лошадей.

“О, да!”, - продолжает он, предостерегая тех, кто должен был решить его судьбу: “Я достаточно хорошо знаю, что утонченный яд прилежно и неутомимо вливался в уши членов суда моими завистниками...”.

Плавно подводя итоги, которые начинались с выстрелов в Форте Самтер[9], он объясняет, как он дошел до того, что теперь находится здесь. Для южанина, “чьи отец и семья были Колхаунистами высшей пробы, для кого  ‘Права Штатов’ и ‘Аннуляция’ были одними из первых  слов, которые можно вспомнить”, было нелегким решением откликнуться на призыв Союза - броситься с примкнутым штыком на брата, отца, дом, друзей и компаньонов. “Таково, джентльмены,  было затруднительное положение, в которое я попал, живя на Миссури в те времена, когда ‘Rally round the Flag’ громко звучал повсюду, исполняемый лояльными  гражданами  страны”.

Результаты Гражданской войны Бентин назвал “урожаем бесплодных разочарований”, хотя Союз и одержал верх. Потом он чувствовал себя обязанным обеспечивать дом своей овдовевшей сестры и ее трех малолетних дочерей, также как и дом вдовы своего брата, упавшего с лесов в 1882 году, и троих его детей. Его пожилой, ненавидящий янки отец тоже зависел от него.

Так он писал в 1887 году, напоминая суду, что те малолетние дети уже подросли, так же как и их собственные:

 

“...  и    их   маленькие  дети   громко   требуют, чтобы   их   пустили  посидеть  на  коленях  дядюшки - солдата,   а   каждую   ночь   из   небольших   спаленок  молитвы этих детишек    возносятся   к   Всевышнему   с   мольбой   защитить,  позаботиться   и сделать   счастливым  их   дорогого,  старого   солдатского   дядюшку.  И   вместе с   ними  я искренне верю  в   то,   что   в   должное  время Творец, наш Великий  Господь,    обратит   внимание   на   эти   просьбы.   Я   доподлинно   знаю,  что  нет   ничего желанней для всех их детских  сердец,  чем  быть  такими  же,   каким  они   считают своего любимого старого дядю...”   

        

Бесполезна эта величественная защита.

Суд не подтвердил обвинение в непристойном обнажении и в пьянстве в трех случаях, но Бентин  был признан виновным   в постоянном  пьянстве и в поведении недостойном офицера  и джентльмена.

 

И ПОЭТОМУ СУД ПРИГОВОРИЛ ЕГО, МАЙОРА ФРЕДЕРИКА У.  БЕНТИНА,  9-АЯ КАВАЛЕРИЯ США, К  УВОЛЬНЕНИЮ С  ВОЕННОЙ СЛУЖБЫ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.                                         

 

Документ, надписанный “Штаб-квартира округа Платт”, датированный 11 марта 1887 года, констатирует, что записи, выводы и приговор суда одобрены и направлены президенту с рекомендацией, что если, ввиду прежних заслуг,  майор Бентин  будет помилован, то он должен быть наказан каким-нибудь иным образом “за его неповиновение,  непочтительный язык и поведение, неподобающее солдату...”. Подписано: Джордж Крук, бригадный генерал.

Вежливый намек Крука на то, что ожидается помилование, был поддержан его начальником и прежним товарищем по комнате в Вест-Пойнте, “Маленьким  Филом” Шериданом.

Президент Кливленд[10] прислушался к их словам. Бентин был отстранен от службы на один год и переведен на половинное содержание. Он провел этот покаянный год в Атланте, где его часть стояла после Гражданской войны, и где он решил жить.

27 апреля 1888 года Бентин прибыл на службу в Форт Найобрэра, штат Небраска, но через три дня подал рапорт с  просьбой уволить его из армии по состоянию здоровья.  Армия удовлетворила его просьбу, так как у него была больная спина, плохое зрение и “частое болезненное мочеиспускание” - все эти болячки были следствием болезней и ран времен его воинской службы.

Покинув армию, он вернулся в Атланту, где    жил в относительном комфорте со своей женой и сыном, деля свое время между фермой и городским коттеджем. Бентин написал несколько    воспоминаний и подружился с такими светилами как Джоэл Чандлер Харрис[11]. Сам он тоже являлся некоей знаменитостью, хотя для высшего света  Атланты он оставался чуть больше, нежели  просто пришлым северянином. Бентин не отказывался общаться с репортерами, но не желал при этом обсуждать великую битву. “Journal”, издаваемый в Атланте, комментировал, что для него не было ничего хуже, чем публичность, ”и если бы это было предоставлено ему самому, ни одно  из его доблестных дел не стало бы достоянием потомства”.

Бревет-бригадир Бентин

Бревет-бригадир Бентин

В 1890 году, несмотря на его скандальное поведение в Форте Ду Чесни, ему было присвоено звание бревет-бригадира за храбрые  и похвальные действия в двух сражениях, одно из которых теперь напрочь забыто, а второе стало известно всему миру – Каньон-Крик[12] и Литтл Бигхорн. Восемью годами позже, 17 июня 1898 года, он был парализован ударом и через пять дней скончался. Среди тех, кто шел за его гробом, были мэр Атланты, губернатор Джорджии и вице-президент  кампании Кока-Кола.

В 1902 году его перезахоронили на Арлингтонском кладбище.

Однажды Бентин написал бывшему рядовому Седьмой Кавалерии, который был с ним на Литтл Бигхорне: “Я  проиграл, всю свою жизнь идя против течения, против чужих точек зрения   и  против людей, вместо того, чтобы двигаться в одну сторону с ними, потакая их капризам. Но я не мог поступать по-иному, иначе бы я пошел против себя самого”.

То же самое, без сомнения, можно сказать и о майоре Рино и о самом командире Седьмой Кавалерии. Все трое, они двигались против течения  просто потому, что не могли поступать иначе. И поэтому  случилось так, что три высших офицера полка образовали треугольник, с Кастером - на его вершине, в то время как его подчиненные держались порознь в нижних углах.

Непонятно, почему майор Рино и капитан Бентин не ладили друг с другом. Их обоюдной антипатии не хватало той злобы, которая питала их ненависть к Кастеру. Но, несмотря на то, что между ними было много общего, они не могли или не хотели идти в ногу.

Могила Бентина на Арлингтонском кладбище

Могила Бентина на Арлингтонском кладбище

Может быть, капитан  испытывал чувство досады в связи с тем, что Рино закончил Вест-Пойнт, а сам он  - нет. Это неприятное чувство могло быть усилено презрением к Рино, успехи которого в учебе, как это знал Бентин, были ничтожны. Рино должен был закончить Вест-Пойнт  вместе с выпуском 1855 года, однако из-за чрезвычайно низких оценок и провалов на  экзаменах   он не  мог  завершить образование вплоть до 1857 года. За шесть лет обучения Рино получил 1031 неуд (в основном по поведению) - абсолютный рекорд Академии. Другой крайностью были несколько кадетов, закончивших Вест-Пойнт без единой “черной метки”, наиболее прославленный из них – как и можно предположить  - Роберт И. Ли[13],  выпуск 1829 года.

Рино получал неуды  легко, почти нарочно. Расстегнута пуговица на мундире. Клочки корпии в канале ружейного ствола. На несколько секунд опоздал на построение. Вырезал свои инициалы на дереве. Решил попеть, находясь в карауле. По обычным стандартам такие проступки не страшны, но Рино был в армии, где обычные стандарты не действуют. Поэтому он был разжалован, спасенный от окончательного изгнания милостью Военного министра Джефферсона Дэвиса, который сам получил 137 неудовлетворительных оценок на четвертом году обучения. Разжалованный снова, едва спасенный смягчением приговора, Рино покинул гнездо двадцатым в выводке из тридцати восьми птенцов. Это был неважный результат, но во  время своей службы в Седьмой Кавалерии Рино должно быть раздумывал над тем,  что  лучше уж так, нежели как его командир.  Джордж Армстронг Кастер был последним в  выпуске  1861  года.

В учебе Рино обошел и своего ближайшего друга по Вест-Пойнту  Джеймса МакНейла Уистлера, который хватал неуды с героическим апломбом и однажды завалил экзамен,  определив, что кремний это газ. Много лет  спустя Уистлер сказал Рино, что если бы кремний на самом деле был бы газом, то он, Уистлер, возможно до сих пор оставался бы в армии и стал бы генерал-майором. “Да”, - ответил Рино:  “но тогда  никто бы даже и не услышал о твоей матери”.[14]  Это, должно быть, была одна из умнейших вещей,  сказанных когда-либо Рино. В отличие от Кастера и Бентина -  несмотря на их очень разные манеры - он был лишен чувства юмора. Не было и тени легкомыслия в том мрачном лице.

С самого начала, почти с первых дней в Вест-Пойнте, он буквально излучал ауру невезения. И она никогда не ослабевала. Во время Гражданской войны, когда капитан Рино возглавлял атаку  на Фицхью Ли возле Раппаханнока, под ним была убита  лошадь.  Упав, она придавила его к земле. Он был отмечен за храбрость и представлен к званию бревет-майора, но боги всегда отравляли свои дары Рино: в результате он заработал тяжелейшую грыжу.

После войны он был отправлен в Вест-Пойнт в качестве преподавателя. Такое назначение могло бы быть для него хорошим известием, так как открывало ему различные перспективы, но в Вест-Пойнте - после восьми лет в кавалерии - он был назначен преподавателем тактики пехоты.

До сих пор все это было похоже на простое невезение, но с этого момента  Рино, по-видимому, сам ответственен  за свой терновый венец. Он заявил протест против такого назначения, написав директору  Академии Джорджу Вашингтону Калламу. Каллам счел протест нахальным  и  обратился в  Военное министерство с просьбой отстранить капитана Рино от службы в Вест-Пойнте.  Поэтому Рино отправили в Новый Орлеан. Он снова запротестовал, написав генерал-адъютанту, чем еще сильней навредил своей репутации послушного солдата.    

В 1866 году, убежденный в том, что заслуживает повышения, а достичь этого можно, лишь обратив на себя внимание высокопоставленных особ, Рино посетил столицу. Ничего не произошло. Он взывал к помощи сенатора, затем написал письмо Президенту   Джонсону[15].  В результате, по настоянию различных официальных лиц, в  том числе и  Военного министра, раздраженных его настойчивостью, Рино отправили настолько  далеко от престола,  насколько  можно было отправить солдата в те годы - в Форт Ванкувер, Территория Вашингтон.

Летом 1869 года ему,  наконец, присвоили звание майора регулярной армии  и определили на службу в Седьмую Кавалерию в Форт Ливенворт.  Итак, он прибыл в прерии Канзаса с женой и сыном.  Там боги преподнесли его Кастеру.

Пятью годами позже, когда Рино был в экспедиции в Монтане, курьер доставил телеграмму с известием  о том, что его жена неожиданно скончалась.  Рино передал командование  старшему  капитану и всю ночь скакал в Форт Бентон. Там он отправил начальству телеграмму с просьбой разрешить ему присутствовать на похоронах жены.

Из штаб-квартиры пришел ответ: “Искренно соболезнуя Вашей утрате, командующий округом считает необходимым отказать Вам в Вашей просьбе. Вы должны вернуться в часть”.

Его жена была из богатой семьи, но ее родственники презирали  и позаботились о том,  чтобы ему не досталось ни цента.

В 1876 году после поражения на Литтл Бигхорне Рино вернулся в Форт Линкольн, но вскоре принял командование захудалым  опорным пунктом в тридцати милях южнее Фарго, который назывался Форт Эберкромби. Там он вступил в конфликт с женой капитана Белла  миссис Эмелин Белл. У нее была неважная репутация. Может быть, ее  оклеветали,  теперь  выяснить это невозможно. Сам Рино - обоснованно или нет - сравнивал ее с тухлым яйцом.

Маркус Рино

Маркус Рино

Вопрос о том,  насколько они были близки, теперь является предметом академических споров.  Вне сомнений, что Рино в отсутствии капитана старался быть к  ней ближе, чем утверждал впоследствии. Однако весьма сомнительно, что он смог хоть чего-то добиться. Что бы там ни было между ними, его поведение стало причиной сплетен.  Вероятно, он нашел бы  выход из этой щекотливой ситуации, если бы не присутствие епископального миссионера и старинного друга Беллов преподобного Ричарда Уэйнрайта, который квартировал в доме капитана. Преподобный Уэйнрайт, судя по всему, был оскорблен тем, что узнал,  и убедил капитана Белла  обвинить  Рино в аморальном поведении. Майору предписали сдать командование Фортом Эберкромби, прибыть к начальству в Сент-Пол и предстать перед судом.

В соответствии с положениями Военного Кодекса 61-ого года было установлено, что майор Рино, пренебрегая своей честью и служебными обязанностями, посещал квартиру капитана Белла, ”в то время и в том месте позволял себе неуместные и оскорбительные вольности по отношению к жене вышеупомянутого капитана  Белла, беря обе  ее руки в свои собственные и пытаясь привлечь ее ближе к себе. Все это к позору и дискредитации воинской службы, в Форте Эберкромби, в 18-ый день Декабря 1876”.

Тремя или четырьмя днями позже, когда капитан Белл все еще отсутствовал в форте,  Рино, без сомнения решив,  что он достиг небольшого прогресса, обнял миссис Белл за талию.

“Все это к позору и дискредитации...”.

В Рождество он не был приглашен на вечеринку, устроенную миссис Белл. Рино был единственным офицером, не получившим приглашения. Торговец, мистер Джон Хейселхэст, случайно подслушал, как майор восклицал: “Это означает войну! Миссис Белл бросила перчатку, и я приму вызов. Наверное, эти люди не знают могущества старшего офицера”. Из чего понятно, что он  имел  намерение самолично отомстить упомянутой миссис Белл  за  ее  отказ пригласить его на вышеупомянутый светский вечер.

Через пять дней,  завершая  этот жуткий год, Рино запретил преподобному Уэйнрайту провести  богослужение в форте. Когда миссионер потребовал объяснений,  майор заявил ему, что один из членов гарнизона против этого. Но вместо того, чтобы поставить на этом точку, Рино не перестал   намекать, что Уэйнрайт и миссис Белл воспользовались отсутствием капитана. А в самый последний день 1876 года он сделал “злобную попытку досадить и унизить жену капитана Джеймса М. Белла”, отказав ей в разрешении играть на органе во время  службы. Очевидно, он все-таки заключил с проповедником  некое  перемирие,  так как богослужения  были санкционированы, и миссис Белл привлекли к игре на органе. Но в последний момент Рино послал ей записку, запрещая ее участие. Преподобный Уэйнрайт может проповедовать, но если  миссис Белл будет играть на органе, то он остановит службу. Все это чрезвычайно позорит и дискредитирует военную службу.                

В деле также присутствуют обвинения, не разбиравшиеся этим судом. Они касались поведения Рино в Форте Линкольн. Так, согласно дополнительному акту, 26 сентября, когда указанный форт мог подвергнуться нападению Сиу, он, майор Маркус А. Рино, находился в пьяном состоянии и, как следовало из комментариев, спровоцировал драку  на кулаках с первым лейтенантом Двенадцатого пехотного Джоном А. Мэнли.  Во время этой потасовки дерущиеся катались по полу офицерской гостиной “грязному, заплеванному, залитому спиртным”, в присутствии гражданских лиц и младших офицеров, к всеобщему стыду.

Кроме того, он попытался спровоцировать дуэль с первым лейтенантом Чарльзом А. Варнумом, приказав послать за пистолетами, а на предупреждение о том, что его за это арестуют,  отреагировал словами: “Кто ты такой, черт бы тебя побрал!”, или же близкими по смыслу.

Эти заявления, плюс два-три других, были пересланы полковнику Сэмюелю Стуржису - де-юре командиру Седьмой Кавалерии. Стурджис не возглавлял свой полк в походе против индейцев, потому что временно был откомандирован в Сент-Луис, как начальник Конной рекрутской службы. Поэтому подполковник Кастер вел войска тем летом.

Полковник Сэмюель Стурджис

Полковник Сэмюель Стурджис

Стурджис переслал эти жалобы начальству, как и должен был поступить, но он также собирался тщательно изучить обвинения и отказался утвердить их. “Они производят неблагосклонное впечатление и кажутся  не совсем беспристрастными. Я не был в Форте Линкольн во то время, когда, как утверждается, произошли эти события, но у меня есть заслуживающая доверия информация, что причина была в возвращении полка с поля и в открытии офицерской гостиной в Линкольне;  также мне известно, что пьянство было обычным явлением...”.

Даже с таким комментарием, это был еще один шип в терновый венец майора Рино.

Удачливый человек мог бы ускользнуть от обвинений капитана Белла, следуя за светом своей путеводной звезды. Но майор Рино не был любимцем Фортуны, а его звезда давно померкла. Суд в Сент-Поле рекомендовал уволить майора из армии.  Президент Хейс,  принимая во внимание его двадцатилетнюю похвальную службу, уменьшил наказание до временной отставки на два года без сохранения содержания.

Новые неприятности не заставили себя ждать. Восстановленный на действительной военной службе и обосновавшийся в Форте Мид возле Черных Холмов, Рино воспылал страстью к дочери полковника Стурджиса - двадцатилетней Элле. В ту пору Рино был средних лет алкоголиком с заметным брюшком, поэтому вряд ли холеричный полковник мог получить удовольствие, наблюдая,  как  майор влюблено таращит глаза на его дочь. К тому же молодой Джек Стурджис, сын полковника, был убит на Литтл Бигхорне, а многие считали, что Рино ответственен за поражение.  Сам Стурджис винил в случившемся Кастера. Тем не менее,  Рино в мыслях полковника должен был ассоциироваться  с гибелью сына.  При всех этих   обстоятельствах  Стурджис, возможно, не был рад присутствию этого мрачного майора.

Вечером 3 августа, будучи приглашенным на ужин в дом гарнизонного торговца У.С. Фэншо, Рино напился - “отвратительно напился”, согласно миссис Фэншо. “ Он напился так, что его пробрала икота”, - позднее рассказывала она: “и я испугалась, что ему станет дурно”.

На вечеринке 8 августа в бильярдной офицерского клуба он напился, вышиб деньги из рук бармена,  выбил креслом окно и три раза упал по дороге домой.

25 октября была другая большая вечеринка в бильярдной. Рино проиграл около 300 долларов лейтенанту Уильяму Ничолсону, после чего они подрались. Рино ударил Ничолсона кием, отчего кий сломался. Ничолсон схватил майора за горло и швырнул на пол. Лейтенант Джеймс Петтит вмешался, угрожая им обоим арестом.

Полковник Стурджис временно посадил Рино под домашний арест. Ему было разрешено покидать квартиру только для моциона.

Затем настала ужасная для майора ночь 10 ноября.

Тем вечером Рино вышел на  моцион.  Прогуливаясь вокруг плаца,  он проходил мимо дома полковника и заметил свет в гостиной. Подошел. Забрался на выступ  стены. Заглянул в окно и обнаружил милую Эллу - предположительно одну. Майор тихонько постучал по стеклу. Элла вскочила. Тут он понял, что она не одна - миссис Стурджис тоже была в гостиной. Элла воскликнула голосом, полным явного испуга: “Мама, это майор Рино!”.

Миссис Стурджис позвала мужа, который находился наверху в постели, или почти в постели. Несколькими мгновениями позже полковник вылетел из дома, размахивая тростью. Расстегнутые подтяжки развивались за его спиной. Рино решил, что это не лучшее время для объяснений и ретировался домой. Там он вскоре предстал перед полковым адъютантом, желавшим знать, что майору понадобилось в доме полковника.

Следующим  утром он написал извинительную записку миссис Стурджис. Майор очевидно понимал, что добавил себе проблем, поскольку он сохранил копию этой записки. Несколько слов в ней написаны с орфографическими ошибками:

 

11  ноября  1879.   что   бы   другие   ни   говорили   и   ни  думали  я  не  хочу  быть неправильно понятым вами,  и я пишу   это   чтобы  вы  могли понять    какие                  мотивы   двигали  мной   когда   я   остановился  посмотреть  в  Ваше   окно.   Со          времен  ареста  у меня появилась привычка прогуливаться хорошими ночами  по дорожке  перед  домами  Офицеров  два  или  три  раза  для    мациона.  В  вечер  о  котором  идет речь я увидел  через окно вашу дочь в Полном туалете  и  это было так  красиво что  я  сказал  себе.   Будет  ли  что-нибудь  предосудительное  в  том чтобы  посмотреть на это. никто не узнает об этом и погруженный  в одиночество и размышления  о  прошлом,    я   чувствовал   себя   не   в  состоянии  преодолеть искушение... Я  искренне  прошу  вашего  извинения  за  все  что  не  кажется  вам невинным, за то что я сделал уверяю вас без злого умысла ни в мыслях ни конечно в сердце  Я хотел бы чтобы     вы показали это “Э”.

 

Этого оказалось недостаточно. По крайней мере не удалось  успокоить взбешенного полковника, так как Рино обнаружил, что на него навесили следующее обвинение -  что он “под покровом тьмы в поздний час , тайком  войдя в    сад, примыкающий     к личной квартире его командира, полковника Стурджиса, 7-ая Кавалерия, и всматривался в ...” и так далее.

Его опять призвали к ответу, обвинив в поведении недостойном офицера и джентльмена.

28 ноября майор Рино снова предстал перед Главным военным судом. Председательствовал на суде полковник Уильям Генри Вуд, который однажды наказал его в Вест-Пойнте. Другой член суда был хорошим приятелем Стурджиса. Третьего - подполковника Элмера Отиса, Рино знавал еще кадетом, и казалось, его можно было бы склонить на свою сторону. К сожалению, они не любили друг друга, и однажды в приливе гнева Рино сказал Отису, что вместо учебы в Академии лучше бы тот пошел в кулинарное училище.

Касаясь ужина у Фэншо, Рино сообщил, что не он один был пьян в тот день. На самом деле, сказал майор, пять человек расправились с той бутылкой. Более того, за исключением миссис Фэншо, никто не счел его поведение отвратительным.

По поводу того шумного вечера в клубе: “все очевидцы подтверждают, что это было очень весело; что кресло было выброшено, когда я еще был трезвым... Есть ли в этом хоть что-то, что можно было бы назвать непристойным поведением?”.   

Относительно драки с лейтенантом Ничолсоном Рино заявил, что он всего лишь ответил на оскорбления со стороны лейтенанта: “Я ударил его кием после того, как он меня спровоцировал. Есть ли в этом что-то криминальное? Мог ли я, как офицер и джентльмен, поступить по-иному?”.

А о том, что он заглянул в гостиную Стурджиса, так это был акт чистого восхищения. Он скорее бы отрубил себе правую руку, чем потревожил хотя бы один волосок на голове милой Эллы.

Рино мог бы отделаться легким взысканием, если бы не этот его последний неосмотрительный  поступок, поскольку было показание в его пользу. Но это несчастливое темное лицо в окне встревожило дочь полковника Стурджиса больше, чем можно описать словами. Лейтенант Болдуин Спилман, свидетель обвинения, показал, что он той ночью видел Рино, идущего от дома Стурджиса, а также вскоре после этого он видел Эллу, черты ее лица были “сильно искажены”.

Сама мисс Стурджис заявила, что вид лица в окне “парализовал ее”. Она настолько испугалась, сообщила Элла суду, что едва могла говорить. Майор Рино выглядел бледным, возбужденным и доведенным до отчаяния. Их глаза встретились “по крайней мере, на шесть секунд”, и первой мыслью было, что ее хотят застрелить.

В суд вызвали Бентина. Хотя Бентин и презирал Рино, тем не менее, он свидетельствовал в его пользу. Бентин прочел извинительную записку майора миссис Стурджис еще до того, как ее отправили, и счел, что это честное объяснение иначе необъяснимого поведения Рино. Майор был, полагал Бентин, “сражен любовью к молодой леди”.

Суд признал Рино виновным по всем статьям, лишь слегка изменив их стиль, и рекомендовал уволить его с военной службы. Несмотря на этот вердикт, пятеро из шести военных прокуроров настаивали на снисхождении. Генерал Терри счел приговор чрезмерным и присоединился к прошению о помиловании. Стоявший выше Шерман имел схожее мнение.  Но на этот раз Президент Хейс не проявил великодушия.

После двадцати трех лет службы Рино был с позором уволен.

Затем последовало крутое падение. У бывшего майора не было идеи, чем заняться. Он не мог получить работу. Рино занял деньги у  сына. Затем он переехал в Вашингтон, где встретил государственного служащего Изабеллу Рэй, и в январе 1884 года они поженились. Через несколько месяцев Изабелла оставила его. В конце концов, он устроился ревизором в Пенсионное бюро.

Рино решил, что возможно люди захотят узнать о Литтл Бигхорне. Поэтому он сообщил нью-йоркской “Weekly Press”, что у него все еще есть дневник, “написанный на поле боя, когда он лежал в траве и ощущал зловоние, исходящее от убитых  лошадей”, и он хотел бы знать, не заинтересуется ли редактор статьей. Когда редактор ответил да, Рино послал ему отчет  о сражении. Его отвергли.

В Нэшвилле его сын женился на наследнице спиртного короля, мисс Итти Кинней, но Рино не присутствовал на свадьбе.  Он объяснил, что был слишком занят. Но это была неправда.  Билет на поезд до Нэшвилля был ему не по карману.

Элизабет Кастер, 1877 г.

Элизабет Кастер, 1877 г.

Подобная нужда, должно быть, была удручающа, потому что согласно одному биографу, не предъявившему правда в доказательство достаточное количество документов, майор был потомком Филлипа Франциса Рено, который сопровождал Лафайета[16] в Америку в 1777 году. Этот предполагаемый предок был награжден за свою службу Соединенным Штатам наделами земли, и говорят, что в девятнадцатом веке его состояние оценивалось в четыреста миллионов долларов. Однако тяжба помешала Рино вкусить этого изумительного пирога. Другой биограф заявляет, что Рино был потомком французского гугенота Рейнье, бежавшего в Виргинию в начале девятнадцатого века, и не упоминает об огромном состоянии. Четыреста миллионов или нет, но его первая жена, без сомнения,  была состоятельной женщиной, тогда как  сам он не мог купить билет в Нэшвилль.

Его звезда тускло мерцала до самого конца. У Рино развился рак языка, и он  умер после операции в  Providence Hospital. 29 марта 1889 года вашингтонская “Evening Star” опубликовала краткий некролог:

 

РИНО  -    в   этом    городе,

умер,      Маркус   А.   Рино,

бывший  Майор   и  Бревет

Подполковник Армии С.Ш.

 

Вдова генерала Кастера, живая в свои девяносто лет, считала Рино ответственным  за  то, что произошло на Литтл Бигхорне. В 1926 году ее пригласили в Монтану на пятидесятилетнюю годовщину сражения, во время которой должны были открыть памятник  злополучному майору. Она ответила письмом, полным негодования,  настаивая на том, что на поле битвы не должно быть памятника “такому великому трусу как майор Рино”. “Когда я пишу это”,  продолжала она, "я почти ощущаю руки моего мужа, отбирающие у меня ручку... Я стремлюсь к мемориалу нашим героям на поле битвы у Литтл Бигхорна, но не к   одному позорному памятнику единственному трусу из полка”.

Если она была последней не прощавшей  майора, то генерал-майор Томас Россер, который был товарищем Кастера по комнате в Вест-Пойнте, несомненно, был   среди первых осудивших. Всего через два дня  после ужасных газетных заголовков его письмо было опубликовано в  “Pioneer-Press”, выходившей в Сент-Поле: “Я полагаю, что Кастер мог бы достичь цели, если бы у него был Рино со всем резервом в семь рот, подошедший и соединившийся с Кастером  после отражения  первой  атаки... Как солдат, я  скорее хотел бы лежать сегодня в могиле вместе с генералом Кастером и всеми его храбрыми товарищами в той далекой глуши, чтобы, когда прозвучат трубы Судного дня, подняться на Божий Суд со своего поста, чем быть на месте выживших в осаде на холме”.

Каждый имел свое мнение.

Могила майора Рино

Могила майора Рино

8 марта 1879 года “Army and Navy Journal” перепечатал письмо из “National Republican”, написанное членом Первой кавалерии, в котором говорилось в частности: “Моя оценка Рино и Кастера такова: первый был храбр, но осторожен, а Кастер - и храбр и порывист. Из-за неосторожности Кастера он и Третий кавалерийский дивизион были окружены при Тревиллиан Стэйшн в 1864 году, и вывел его из окружения храбрый, но осторожный человек. Я имею в виду Уэсли Меритта, командовавшего Первой Кавалерией, в которую входил полк Маркуса Рино... Это порывистость Кастера привела к трагедии на Литтл Бигхорне в 1876 году, а для помощи ему требовалось больше войск, чем имел в своем подчинении Рино”.

Другой критик предположил, что атака провалилась из-за робости Рино: “потому что Сиу размахивали  перед ним своими одеялами”.

Через годы после смерти майора его внучатый племянник Чарльз Рино потребовал пересмотра  официальных обвинений. Это было сделано, и канцелярия Главного военного прокурора приняла решение, что Рино был необоснованно уволен. Вероятно, это было самой большой удачей Рино.

9 сентября 1967 года уникальная церемония началась в Первой Христианской Церкви города Биллингса, штат Монтана. Гроб майора Рино, по традиции сопровождаемый лошадью без всадника, был  эскортирован частями Национальной гвардии Монтаны из церкви на  поле битвы, лежащее в шестидесяти милях к юго-востоку. Там были отданы воинские почести: салют из одиннадцати ружей, означающий его чин бревет-бригадного генерала во время Гражданской войны, и три ружейных залпа над его новой могилой. Элизабет была бы взбешена. Хотя в  поле лежали кости многих солдат, лишь один человек  был похоронен с такой помпой  на Национальном кладбище Кастера, и это был тот, кого она не выносила.

Сегодня этот человек с мрачным лицом покоится в нескольких шагах от флагштока, посмертно ему возвращено звание, но и сейчас споры о его трусости всё продолжаются и продолжаются.

Что, по крайней мере, на время он был выбит из колеи или выведен из строя, допускается всеми исследователями, как любителями, так и профессионалами. Есть те, которые крайне злобно глядят на  этого сложного человека. Многие из тех, кто наиболее презирают его - профессиональные военные. Поначалу это может показаться странным, но на самом деле это, конечно, естественно. Капитан Р.Дж. Картер, например, сам ветеран индейских войн из прославленной Четвертой Кавалерии, сделал следующее замечание: “Рино с самого начала выкинул белый флаг, и все его поведение было поведением малодушного, склонного к вероломству труса. Он был испуган и охвачен паникой... Его следовало судить, и он должен был заплатить за ту роль, которую сыграл в ‘Последнем бое Кастера’. Если в армии и есть малодушный, чье имя следует передать грядущим поколениям как имя отъявленного труса, то этот человек - Маркус А. Рино”.

 

Лейтенант Эдвард Мэтьи  на следственной комиссии в Чикаго показал, что слышал много споров и различных мнений о сражении, но одну фразу он не смог забыть. Лейтенант слышал, как кто-то, неизвестно кто, сказал: “Если бы нами не командовал трус,  нас бы всех перебили”.

Религиозный журнал “Northwestern Christian Advocate” утверждал, что вина майора не совсем в трусости: “Что, в таком случае, является объяснением его поведения на Литтл Бигхорне?… ОН БЫЛ  ПЬЯН”.

Это еще одно спорное обвинение. Виски действительно поступало с торговых лодок на Йеллоустоне, наряду с шампанским сидром  и такими банальными товарами, как масло, яйца, овощи, пикули, лимоны, лакричный корень, консервированный лосось, жевательный табак, шнурки для ботинок, нитки, иголки и т.п. Из сидра и бурбона делали коктейль, окрещенный в честь этого безлюдного края Розовым Бутоном. Пьяных выгоняли в прерию до полного их отрезвления, которое, по-видимому, наступало очень быстро, принимая во внимание вероятность того, что гиканье воинов Сиу могло донестись с  ближайшего хребта.

Джеймс Колман устроил магазин в палатке в  базовом лагере генерала Терри, стена из ящиков с консервами отгораживала офицеров от прочих посетителей. Цены были одинаковы по обе стороны стены - виски стоило один доллар за пинту[17], хотя, если солдат хотел наполнить до краев свою трехпинтовую флягу старым виски, он должен был получить добро у своего капитана. Арикара по имени Красная Звезда говорил, что палатка Колмана была  черной от жаждущих солдат, “подобных рою мух”.

Йеллоустон

Йеллоустон

Поэтому майору Рино было несложно наполнить до краев свою флягу и прочие многочисленные емкости перед уходом с Йеллоустона. В самом деле, было бы странно для человека, находившего   удовольствие в выпивке упустить такую  возможность, особенно в том случае если  он знал, что в ближайшую неделю может лишиться скальпа.

Изобретательность солдат, столкнувшихся с проблемой перевозки спиртного, невозможно переоценить. Были найдены самые невероятные вместилища. Офицеры, более или  менее освобожденные от личного досмотра, могли прикрыть тяжелые бурдюки, перекинутые через седла, однако, нижним чинам приходилось соблюдать осторожность. Во время Гражданской   войны, например, они обнаружили, что ружейные стволы вмещают несколько порций. Говорили, что Улисс Грант[18], несмотря на свой чин, извлекал из этого пользу.

Индейские скауты позже рассказали, что некоторые вьючные мулы несли по одному небольшому бочонку на каждом боку. Курчавый - считающийся единственным выжившим из тех,  кто ушел с Кастером - рассказывал своему внуку, что во время марша вверх по  Роузбад-Крик его отправили с посланием в тыл колонны, и там он заметил солдат, прикладывающихся к бочонкам. Он увидел этих же мулов  после того, как полк пересек водораздел, почти перед самой атакой. Курчавый говорил,  что Кастер приказал полку сделать привал, пока не подойдут мулы. Затем бочонки были раскупорены, и к ним выстроилась очередь, каждый солдат был с кружкой в руке. Белый Человек Гонит Его, по словам его зятя, Роберта Желтого Хвоста, рассказал точно такую же историю: “Мы, скауты, присоединились к солдатам, вскоре я почувствовал покалывание в кончиках пальцев и в губах и почувствовал онемение. Наш переводчик, Мич Боуэр, объяснил, что виски должно сделать солдат храбрыми”. 

Лейтенант И.С. Годфри рассказал, что Рино прихватил с собой бочонок в полгаллона[19]  и отказался поделиться. Утверждение Годфри нельзя было проверить, но достаточно хорошо установлено, что Рино имел с собой флягу, полученную от какого-то торговца, и был замечен с ней. Он держал ее горизонтально, а губы прильнули к горлышку. Лейтенант ДеРудио наткнулся на майора, беседовавшего с переводчиком Джерардом, посредине Литтл Бигхорна, где они остановились, чтобы напоить лошадей. Рино попивал из фляги, когда ДеРудио, подъезжая, обдал его брызгами. “Что Вы пытаетесь сделать?”, - спросил майор: “Утопить меня до того, как меня убьют?”.

Джерард говорил, что после того, как стрелковая цепь рассыпалась, Рино достал бутылку виски и выпил ее всю до дна.

На следствии в Чикаго Рино согласился с тем, что у него была фляга, но утверждал, что не сделал ни глотка ни до, ни сразу после отступления из долины и первый раз выпил уже тогда,  когда его батальон давно бездельничал на холме. Кроме того, он настаивал на том, что добил свою однопинтовую флягу только через три дня, на месте последнего боя Кастера. “Похороны погибших были очень неприятным занятием”, - сказал он: ”и я допил эту флягу с капитаном Френчем”.

Наиболее дискредитирующее майора заявление сделал штатский погонщик мулов Джон Фретт,  вступивший с ним в спор на вершине холма. Фретт заявил, что Рино оскорбил его словесно, а именно: “Будь ты проклят...”. Кроме того, майор ударил его в лицо. Во время этой ссоры Рино пошатывался, а сам он, Фретт, был забрызган спиртным, выплеснувшимся из фляги майора.

Бентин не считал, что майор перебрал спиртного. Он не видел признаков неровной походки или невнятной речи и сомневался, что на холме было  достаточно виски, чтобы хоть кто-то мог бы напиться. “Если бы я знал, что майор приберег немного виски”, - сказал Бентин: ”я сам бы попросил выпить”.

“Я был рядом с ним”, - говорил рядовой Даниель Ньювелл: “и если бы он сделал хоть один глоток, я знал бы об этом”.

Ординарец Кастера Джон Буркман в тот фатальный день был откомандирован в обоз. Это терзало его всю оставшуюся жизнь. Так предан он был генералу, что предпочел бы смерть подле его ним жизни на холме. Так или иначе, в ночь с 25 на 26 июня он был назначен охранять палатку майора Рино. “У него был бочонок”, - рассказывал Буркман много лет спустя: ”и он был сильно пьян”.

Буркман дожил до восьмидесяти восьми лет - неграмотный, упрямый, раздражительный, по детски грубый, с седыми бровями и седой бородой, “ревностно оберегающий дорогие для него воспоминания”. Ничто больше не волновало старого Джона, и по этой причине, а так же из-за усиливающегося старческого помутнения памяти, он мог придумать или исказить правду.

Противоречия не были разрешены. Одно можно сказать с уверенностью: “Northwestern Christian Advocate” преувеличил истинное положение дел,  хотя, возможно, Рино и не был так сух, как холм в Монтане.

Месяцем позже он, должно быть, был  проспиртован  насквозь, так как выжившие в сражении сильно запили, снова попав в объятия торговцев на Йеллоустоне. Согласно учетным книгам, сохраненным Leighton&Jordan, ни один из членов этого разгромленного полка не покупал спиртного больше, чем человек с мрачным лицом.

В записях L&J значатся имена лишь немногих нижних чинов, может быть потому, что они платили наличными, так что, вполне возможно, некоторые из них и перепили Рино, но из четырнадцати выживших офицеров никто не сравнился с ним.  В течение первых трех недель августа он купил 7 галлонов и две большие бутыли виски, что означает около десяти кварт[20] в неделю. Лейтенант Эдвин П. Эккерсон занял второе место - далеко позади Рино - с тремя галлонами. Это может проиллюстрировать, сколь глубокий шок испытал майор, потому что офицер, постоянно поглощающий такое количество спиртного, не может исправно выполнять свои служебные обязанности.

Галлон в неделю, потребляемый лейтенантом Эккерсоном,  это серьезно. Еще интереснее станет, если узнать, что он не был в сражении. Лейтенант был откомандирован из части в Форте Линкольн и присоединился к войскам уже на Йеллоустоне. Пьянству Эккерсона сегодня можно было бы дать несколько объяснений. Возможно, он поссорился с женой. Но только он был вторым лейтенантом роты, уничтоженной на Литтл Бигхорне, и, если бы не назначение на службу в Форте Линкольн,  то быть ему теперь мертвым героем.

Позади Рино и Эккерсона в записях L&J можно найти капитана Майлса Мойлана и лейтенанта Джорджа Уолласа с двумя галлонами у каждого. Уоллас купил оба галлона в один день наряду с некоторыми принадлежностями для рыбалки, так что он, возможно, собирался устроить вечеринку.

В тот период Бентин вообще не покупал виски. По крайней мере, если и покупал, то это не записывалось ему в долг. Этот факт также о чем-то говорит, так как капитан вообще-то любил выпить. Но что означает его явное воздержание от спиртного, пожалуй, неясно.

Многие индейцы считали, что солдаты были пьяны. Шайенский воин Деревянная Нога рассказал, что, путешествуя вокруг холма Кастера, он подобрал две металлические бутылки, частично наполненные какой-то жидкостью. Он отхлебнул из обеих бутылок и предложил их другим индейцам. Никто из них не знал, что это за жидкость, пока один Сиу не определил, что это виски. Деревянная Нога настаивал на том, что несколько бутылей было найдено индейцами подле холма. Другой Шайен, Лошадь С Обрезанным Хвостом, указал доктору Томасу Маркису точное место, где он нашел флягу, полную виски. В те дни Лошадь С Обрезанным Хвостом не понимал, что это, выпил виски как воду и его стошнило.

Деревянная Нога

Деревянная Нога

Имя Деревянная Нога, звучащее по-английски нелепо, вовсе не говорит о том, что у него был деревянный протез. Такое имя было у его дяди - Кум-мок-куив-ви-ок-та - означающее, что он мог без устали идти целый день, и поэтому его ноги должны были бы быть из дерева, а не из плоти. Мальчик, позднее ставший известным как Деревянная Нога, восхищался своим дядей и всюду сопровождал его. Он говорил своему отцу, что хотел бы, чтобы его самого называли таким именем. Когда ему было около семнадцати лет, он помог убить конокрада Кроу, и, в признание этого подвига, его отец решил, что время настало. Был устроен пир, и мальчик получил имя своего дяди.

Рассказ Деревянной Ноги о флягах с виски может быть выдуман - говорят, что впоследствии он отказался от своих слов;  и нет ничего кроме слухов, что могло бы говорить о пьяном полке. Если  кто-нибудь и глотнул бы огненной воды перед вступлением в долину, то этого было бы недостаточно, чтобы выйти из строя. При данных обстоятельствах - солдаты приближались к огромному селению чрезвычайно опасных Сиу и Шайенов - что бы они ни выпили, должно было иметь для них вкус травяного чая. Рино, если и выпил глоток, остановившись посреди реки чтобы напоить коня, но его сердитая реакция на брызги, поднятые лейтенантом ДеРудио, показывает, что он был в здравом уме.

Невозможно подсчитать, сколько гикающих и вопящих Хункпапов скакали из лагеря Сидящего Быка, чтобы остановить атакующие войска Рино. Сам майор предполагал, что когда он отходил из долины, на его левом фланге висело, по меньшей мере, шестьсот воинов, и многие еще устремлялись из своих типи. Некоторые историки считают, что около тысячи Сиу гнались за ним до холма, в то время как еще несколько тысяч рыскали вокруг в поисках других голубых мундиров. Много лет спустя полковник  У. А. Грэхем опросил в своем доме в Вашингтоне ряд ветеранов. Один старый вояка, сержант Фремонт Кипп, сказал: “Возьмите палку и суньте ее в большой муравейник, хорошенько поворошите ею и как следует разозлите муравьев. Затем попробуйте их сосчитать”.

Рино менее интересовался живой силой, позицией, тактикой и вооружением Сиу, чем тем,  как поскорее убраться живым. “Я приказал батальону сесть верхом и прорываться через  сбившихся в плотную массу  краснокожих”, писал он, “ Так как мы   пробивались, дерясь врукопашную, мгновенная смерть настигала тех, кого выбивали из седла... Наши лошади были загнаны, во многих случаях неся двух, а то и трех ездоков...”.

Выжившие кавалеристы образовали неровный круг  вокруг впадины или складки  на вершине холма и спешно возводили баррикаду из седел, одеял, коробок с консервами, мешков с овсом, беконом и сеном - из всего, что   могло отразить пулю или стрелу. Они сгребали  высохшую окаменевшую землю вилами, складными ножами, ложками, кофейными кружками, инструментами и палками, в то же самое время  удивляясь и вслух задаваясь вопросом, почему не вернулся Кастер. По окончании чикагской следственной комиссии 1879 года Главный военный прокурор отметил в своем рапорте Военному министру Джорджу МакКрэри, что войска  Рино были крайне обозлены  на генерала Кастера  за то, что из-за него они попали в такую ситуацию.

Возбуждение, опасность и непривычность ситуации сделали поведение  солдат неадекватным. Когда первый ящик с едой был брошен на землю, один из солдат Бентина тут же метнулся за него, но недолго ему было суждено прятаться, так как вскоре пуля пробила коробку и убила его. Многие солдаты засмеялись. Лейтенант Годфри завернулся в спальные принадлежности, хотя и знал, что это бесполезно. Его заинтересовало, может ли полынь остановить пули. Солдат роты “М” после того, как едва избежал смерти - пуля разбила ложе его карабина - свирепо посмотрел на индейцев и заорал: “Будьте прокляты! Вы должны бы стрелять получше, чем тот ...!”.

Многие из нижних чинов не знали, как обращаться с оружием. Теперь - загнанные в ловушку, охваченные паникой, сбитые с толку - они дырявили пулями воздух и землю. Годфри наблюдал, как один рекрут, словно заправский ветеран, прицелился и нажал на собачку. Дуло ружья опустилось, и рекрут вздрогнул, очевидно ожидая громкого звука выстрела, но ничего не произошло, так как он забыл взвести курок.

Ближе к вечеру до них начало доноситься что-то непривычное:  высокий резкий звук,  вместо свиста.

“Когда до нас  донеслись эти звуки”, писал лейтенант Варнум  Грэхему, “они заставили нас обратить на себя внимание”. Это означало то, что батальон Кастера уничтожен, и индейцы теперь вооружились карабинами Седьмой Кавалерии. Тысячи стрел поразили команду Кастера, однако никто из тех, кто был на холме Рино, не упоминал о стрелах. Очевидно, индейцы применяли против Кастера луки, потому что  у них не было ничего другого. Теперь же, экипированные современными ружьями США, очень немногие прибегали к стрелам.

Годфри говорил, что свист пуль над головой был более пугающ, чем шелест пуль, зарывающихся в землю. Хотя и было глупо пытаться увернуться от пуль, солдаты не могли удержаться от этого. Варнум отметил, что Бентин был единственным человеком, сохранявшим спокойствие. Казалось, Бентин забыл об опасности. Не пригибаясь, капитан расхаживал вокруг, контролируя своих солдат и словно нарочно навлекая на себя огонь. Но лишь однажды он был задет - пуля оцарапала ему большой палец руки.

Годами позже Бентин описал осаду: “Я лишь изложу факты, если скажу, что мы очень жарко провели время в компании с теми краснокожими...”.

День был облачным, вспоминал лейтенант Уоллас: “Солнце садилось, словно красный шар...”.

Той ночью небо над долиной было испещрено яркими вспышками молний, освещавшими вражеский лагерь. Впрочем, даже в полной тьме очертания огромного поселения можно было различить благодаря свету тысяч лагерных костров. Некоторые из людей Рино спали, другие бодрствовали, перепуганные и завороженные доносившимся лаем собак и завыванием танцующих дикарей.

Солдаты на холме решили, что индейцы празднуют победу, но большая часть доносившегося шума была плачем по погибшим воинам. Вопли радости смешивались с печальным концертом. Победные танцы периодически прерывались приветствиями в адрес вновь  подошедших воинов, которые ходили от одной группы к другой и перечисляли совершенные ими подвиги. Однако, время траура в этих племенах занимало четыре дня, и не могло быть официальных празднеств до тех пор, пока на это не давали согласия охваченные горем родственники. Воины Сиу обрезали себе волосы в знак скорби. Шайены распускали свои длинные волосы. Женщины двух племен наносили себе глубокие раны острыми кремневыми осколками, и многие отрезали себе часть пальца.

 Кастера поражали эти самоистязания. Обычай отрезать себе пальцы внушал ему особое отвращение. В своей автобиографии “Моя жизнь на Равнинах” он писал, что скво отрубали себе первую фалангу, не заботясь о правилах хирургии, часто используя тупой нож. В результате, когда плоть заживала, она стягивалась, оставляя почти дюйм обнаженной кости - обстоятельство, которое Кастер считал “наиболее отталкивающим”.

Наблюдаемые с вершины холма большие огни не были, как думали солдаты, победными кострами. Сиу - но не Шайены - сжигали некоторых мертвецов, и эти столбы пламени были горящими типи.  Звуки, долетавшие до солдат, в основном были отзвуками погребальных церемоний, сопровождавшихся импровизированными победными песнями. В то время индейцы не ведали, что дрались с Кастером. Они победили армию голубых мундиров - это все,  что они знали. Позднее, когда индейцы выяснили, кто был их противником, они сложили о нем песни.

Дэвид Хамфрис Миллер записал одну из  них:

 

Длинноволосый никогда не вернется,

И его женщина плачет, плачет,

Сюда обращая взор, она плачет.

 

Длинноволосый, у меня не было лошадей.

Ты подарил их мне много. Спасибо!

Ты заставил меня смеяться!

 

Длинноволосый, у меня не было ружей.

Ты подарил их мне много...

Холмы на  западном берегу Литтл Бигхорна, на которые карабкались отчаявшиеся кавалеристы Рино.

Холмы на  западном берегу Литтл Бигхорна, на которые карабкались отчаявшиеся кавалеристы Рино.

Крики и визги - скорби или ликования - отчетливо слышимые на высотах по другую сторону реки и  тени, словно демоны, пляшущие вокруг неисчислимых костров, подвели впечатлительных солдат к черте безумия. Рядовой Джеймс Пим был убежден в том, что  видел перебежчиков-белых - кружащих подле окопчиков, выкрикивавших оскорбления и предлагавших солдатам выйти им навстречу. Он утверждал, что эти ренегаты несли маленькие раздвоенные ротные штандарты -  флажки, а когда горнист майора Рино протрубил сигналы, они были в точности воспроизведены, что могло означать только одно - с индейцами был белый горнист. Другие  видели подходившие армейские колонны и отчетливо слышали команды офицеров. Люди стреляли из ружей, чтобы направить этих спасителей, а горнист протрубил сигнал “Stable”[21]. Солдаты громко обсуждали, чьи это войска. Годфри рассказывал, что каждое предположение встречалось аплодисментами. Кто-то решил, что это, должно быть, армия Крука, и один из погонщиков вскочил на лошадь и поскакал вокруг холма, крича: “Не отчаивайтесь, ребята! Крук идет!”.

Два полковых врача, Джеймс ДеВолф и Генри Портер, сопровождали батальон Рино в долину. ДеВолф был убит в то время, когда взбирался на холм. Следуя за своим санитаром, рядовым Елайху Клиром, он решил, что  лучше будет воспользоваться лощиной, находящейся на расстоянии двухсот-трехсот ярдов от той, по которой во время отступления карабкалось большинство людей. Сегодня, глядя с холма Рино вниз на эту заросшую кустарником лощину, трудно понять,  почему ДеВолф предпочел именно ее. Однако он поступил так, и индейцы настигли его. Находившиеся невдалеке солдаты видели, как индеец снял с него скальп.

Судя по всему, ДеВолф был врожденным неудачником вроде Рино. Во время Гражданской войны он поступил добровольцем в армию Союза и в возрасте семнадцати лет был ранен и уволен, ему назначили пенсию. В 1865 году он каким-то образом ухитрился поступить на военную службу и стать госпитальным стюардом, в то же время посещая медицинскую школу в Гарварде. Хотя ДеВолф и стал в Гарварде доктором медицины, он не смог выдержать экзамен перед Отделом армейской медицины, и был второй раз уволен в 1875 году. Затем он поступил на контрактную службу в армию как  частный врач  Округа Дакота.

Покинув Форт Линкольн, ДеВолф постоянно писал своей жене. Он получал удовольствие от похода и предвкушал приятное время в поле. Доктор взял с собой резиновые бахилы и плащ  на  случай  дождя, а в его саквояже лежала кварта виски. Нижнему  чину  было поручено ставить ему палатку, делать постель, седлать  лошадь и иным образом освобождать доктора от повседневных забот. “Мне не нравится Рино, который командует моим флангом, но думаю, что  отношения, возможно, улучшатся, когда мы поймем друг друга”, писал он, добавляя, что ему нравится адъютант Бенни Ходгсон. “Что ж, дорогая”, завершал он, “ мои следующие письма могут быть не скоро после этого, но я буду писать при каждой возможности и попытаюсь сохранить меморандум о событиях”.

Через три дня ДеВолф убеждает жену не беспокоиться о нем, так как он находится в полной безопасности. Доктор сомневается в том, что они увидят хоть одного индейца этим летом, но носит  револьвер и карабин, на всякий случай. У полка был очень легкий переход в тот день, и он думает, что будет похож на генерала Кастера, который кажется “очень модным и изящным” в своем  замшевом костюме.

22 мая он сообщает, что мельком видел Рино, который очень часто отсутствовал в команде из-за того, что Терри и Кастер любят ехать на милю впереди колонны. Только несколько солдат заболели,  хотя сыро и мрачно. “Я принял прекрасную ванну - обтерся мокрой губкой и сменил всю одежду & чувствую себя прекрасно & принял отвратительную пилюлю. хорошо дорогая так как я должен встать завтра в 2.30 утра я должен закончить & становится холодно потому что я снял все фланелевое белье...”.

Следующим днем они прошли всего восемь миль. На обед был суп и жареное антилопье ребро. “Только что заиграл оркестр ты не жалеешь что ты не со мной прекрасно когда погода хорошая а переходы короткие но мой нос и мои уши  почти сгорели я пробую глицерин & квасцы... ни индейцев все еще ни признаков...”.

Запись, датированная 27 мая, упоминает о том, что они достигли Бэдлендов[22]: “ Дни становятся довольно жаркими  &  лошади исколоты дикими кактусами   &  затем они не могут быстро идти...”.

1 июня. Когда он проснулся в три утра, земля была белая. Весь день шел снег. Он обнаружил, что носилки можно использовать в качестве постели, развел костер у входа в палатку и чувствовал себя уютно, за исключением того, что внутрь задувало дым и золу.

2 июня. Все еще стояли биваком, не в состоянии двигаться из-за снежных шквалов: “Я полагаю когда ты получишь это мы почти будем готовы вернуться обратно надеясь на это дорогая я ожидаю мы прибудем 15 или 20 августа ночью дорогая от твоего любящего мужа”.

8 июня. Расположившись лагерем подле  реки Паудер, он снова пишет, что его нос и уши готовы отвалиться, и смеется,  что это невероятно,  но чувствует он себя превосходно. Войска наслаждаются  жареной олениной, бобами, беконом, галетами с маслом, яблочным пудингом и кофе. Он ожидает, что скоро вернется домой.

21 июня. В устье Роузбад-Крик: “Я думаю  теперь очевидно что мы не увидим индейцев этим летом торговец поста или Джон Смит открыл свое виски & и конечно ты знаешь что за этим последует... верится в то что индейцы рассеялись & вернулись назад в свои резервации. Вчера я выходил с доктором Портером лейтенантами Харрингтоном & Ходгсоном пострелять из пистолета и стал вторым первым был Портер так что как видишь некоторые кавалеристы не умеют хорошо стрелять... Роузбад-Крик назван так потому что щедро окаймлен дикими розами[23] похожими на те в Уорнере. Я посылаю тебе одну в письме... хорошо дорогая я должен закончить это так как лодка проходит вниз по реке небольшое расстояние & почта закрывается ночью... твой любящий муженек Дж М ДеВолф”.

Судя по всему, имеется лишь только одна его фотография: плешивый молодой человек с темными терпеливыми глазами и свисающими усами. У него такой вид, будто он только что получил плохие известия.

Его тело не было изуродовано, возможно потому, что он упал вблизи от линии обороны батальона Рино. Его дневник, подобранный доктором Портером, содержит одну очень интересную запись. Несколькими днями ранее, когда лагерь Сиу еще не был обнаружен, генерал Терри отправил Рино в разведку. С Рино была пушка Гатлинга, погруженная на лошадь. Доктор ДеВолф сопровождал Рино и, как обычно, сохранил записку об этом. Он записал, что в какой-то момент пушка свалилась, ушибив при этом трех человек. Позднее, прямо перед тем, как Седьмая Кавалерия отделилась от войск Терри и ушла в свой последний путь, Кастеру предложили взять с собой несколько пушек Гатлинга, но он отказался. Никогда не станет доподлинно известно, почему генерал не взял с собой эти неуклюжие устрашающие пушки. Кастер сказал, что они будут задерживать его, и это была правда. Но из дневника ДеВолфа становится ясно, что эти пушки не только громоздки, но еще и опасны при обслуживании. 

Что касается другого врача, доктора Портера, то он ухитрился выбраться из долины, и первое,  сказанное им  Рино на холме, было: “Майор, люди довольно сильно деморализованы, разве не так?”.

“Нет”, - ответил Рино: “это был бой, сэр”.

Доктор Портер пережил не только этот необычный бой, он остался в живых после двухдневной осады и прожил еще много лет после этих событий. Доктор провел последние годы жизни, путешествуя по миру, как джентльмен, и умер в отеле “Метрополь” в Агре, куда он приехал, чтобы осмотреть Тадж-Махал.

Вид на Литтл Бигхорн с Холма Рино

Вид на Литтл Бигхорн с Холма Рино

На холме, возвышающемся над рекой, облаченный в белый льняной халат, он героически работал всю ночь, оперируя на ощупь, поскольку свет свечи или даже мимолетная вспышка спички могли навлечь смертоносный град пуль. Несмотря на все, что делал, сознавая, что никто больше не сможет выполнить эту работу, доктор Портер был недоволен своей ролью. Он чувствовал, что должен внести больший вклад в  оборону. Несколько раз доктор хватался за ружье и отправлялся на линию огня, возвращаясь только из-за протестов своих пациентов.

То, что кто-то мог работать в таких условиях, звучит абсурдно, но врачи на фронтире овладевали мастерством, которое не преподают в медицинской школе. Например, они умели  распознавать стрелы различных племен по их размерам и характерным особенностям. Этих знаний, порой, было достаточно, чтобы спасти чью-либо жизнь. Измерив торчащую наружу часть древка, врач мог определить, насколько глубоко находится наконечник, а ощупав пропил для тетивы, он мог определить угол положения наконечника в теле раненого. Таким образом, даже в темноте, врач знал, что можно ожидать.

    Труднее всего было обработать раны, нанесенные не  пулями или  стрелами с кремниевыми наконечниками,  а стрелами с наконечниками, вырезанными из листового  железа  белого человека. Попадая в кость, эти железные треугольники очень часто изгибались и застревали, что делало их извлечение чрезвычайно болезненным. Врачи в те времена применяли метод, придуманный доктором Дж.Х. Биллом. Он заключался в том, что в рану вводили сложенную петлей проволоку и манипулировали ей до тех пор, пока не удавалось подцепить наконечник, после чего, в случае удачи, можно было извлечь древко вместе с наконечником. Получалось это редко, если только жертву не оперировали сразу же после ранения, поскольку сухожилия животных, связывающие древко с наконечником в ране размягчались и ослабевали. Кроме того, индейцы нарочно слабо привязывали наконечник к древку, поэтому даже если солдат или поселенец умудрялся вытащить стрелу, наконечник оставался внутри.

В любом случае, удачном или нет, в полевом госпитале, где нет хлороформа, извлечение стрелы должно было быть пыткой. 

Раны в живот обычно  были смертельными, независимо от того, извлечен наконечник или нет. Это было хорошо известно индейцам, и они часто целились в нижние пуговицы мундира. Говорят, что умудренные опытом обитатели фронтира иногда оборачивали  вокруг живота одеяло, надеясь что оно остановит стрелу или, хотя бы, не даст ей войти глубоко. Доктор Билл даже рекомендовал экипировать солдат набрюшными кирасами. Эти ранения были смертельны, потому что вызывали перитонит. В 1885 году преданный бюрократ мистер Н. Хершлер, который производит впечатление непосредственного предшественника нынешних агентов по печати с Фогги-Боттом[24],   написал книгу, изданную Правительственным издательством США под названием “Солдатский справочник”. В ней он умудрился изобразить перитонит почти как удовольствие, заболевание не более страшное, чем лучевая болезнь: “... больной живет день или два, с  совершенно ясным сознанием и часто практически не испытывает страданий”.

26 июня, на второй их день в чистилище, облака разразились несколькими каплями дождя. Солдаты засуетились, выставляя под дождь котелки, корзины, расстилая куски парусины, держа в руках оловянные чашки - словом все, во что можно собрать хоть сколько-то воды. Но облака исчезли, солнце осветило вершину, а индейцы внизу подожгли траву или для того, чтобы замаскировать свои передвижения, или же чтобы отсечь солдат от реки.

Некоторые из солдат были  готовы смело  встретить все, что бы ни произошло, другие начали падать духом.

Некоторых мучила такая жажда, что они пробивали дырки в банках с фруктами и   высасывали сок - запрещенная практика, так как никто не знал, как долго продлится осада, и консервы необходимо было беречь.  Рядовой Питер Томпсон  говорил, что мольбы раненых вызывали сострадание. Десять долларов за один глоток. Пятнадцать долларов за флягу, двадцать за флягу - можно подумать, это был аукцион. “Человек по имени МакВей, которому я дал попить из фляги, решил, очевидно, оставить ее себе. Я вырвал флягу у него из рук и передал следующему. С криком ярости он выхватил из-под полы пальто свой револьвер, прицелился в меня и сказал, чтобы я убирался...”.

МакВей позднее был ранен в живот. Он постоянно умолял дать ему  воды, предлагая 75 долларов за глоток, и, в конце концов, получил его. Теперь вода сочилась из дырки в его животе,  рассказал рядовой Даниэль Ньювелл, “но он откинулся и умер в мире”.

Тем утром похоронили рядовых Джеймса Тэннера и Генри Войта. Тэннер был застрелен за баррикадами. Четверо  человек бросились наружу, завернули его в одеяло и принесли обратно, но он вскоре умер. Войт пытался привести раненую в голову лошадь, когда ему самому разнесли мозги. Этих двоих положили в одну могилу и забросали землей. Их имена написали карандашом на доске, оторванной от ящика с консервами.

Люди заметили как Ф. С. Манн, погонщик мулов, целится из своего карабина. Он занимал позицию, словно заправский стрелок, но почему-то не нажимал на собачку. Когда, наконец,  кто-то подошел посмотреть  в чем дело, то обнаружил дырку в виске Манна.

Начальник погонщиков  Дж. С. Вагонер  также был ранен пулей в голову. Он дернулся и упал, очевидно убитый, но выстрели в него с дальней дистанции, пуля была на излете,  и к изумлению окружающих Вагонер приподнялся.

У сержанта Чарльза Уайта в одной из седельных сумок нашлась стеклянная посудина с желе, и он ходил, предлагая всем раненым его попробовать, хотя и сам был ранен в локоть.

Возникла иная неприятная проблема. Мертвые лошади начали смердеть и всякий раз, когда пуля попадала в раздувшееся тело, всех находящихся поблизости обдавало брызгами гниющей плоти. Жирные блестящие жуки со всех сторон слетались на чудовищный пир. Маленькие белые личинки копошились в разлагавшихся трупах. Хищные птицы лениво кружили над головой. Но хуже всего было обезвоживание. Скаут Джордж Херендин рассказывал о людях с распухшими языками, некоторые едва могли говорить. Они пытались есть крекеры или галеты, но у них пересохло во рту и не было слюны. “Некоторые пробовали траву, но она прилипала к губам, и никто не смог отплеваться и  говорить ясно. Сообщалось, что раненые умирали  от жажды...”.

Время от времени солдаты стреляли в покрытую перьями черную голову, осторожно приподнимающуюся над кустарником, но это были всего-навсего оперенные палочки для ку или клочья бизоньей шерсти, привязанные к ружейным стволам. Помимо этого неопытные солдаты Рино расходовали понапрасну боеприпасы, пытаясь убить облаченное в замшевый костюм и набитое травой чучело, которое индейцы привязали к  пони.

В своем удивительном дневнике рядовой Колман иногда смешивает события, но в  такой драматической истории на это следует смотреть сквозь пальцы:

 

...индейцы аткрыли Смертельный огонь по нам из своих дальнобойных винчестеров и один из наших был убит а двае тяжело ранены мы провели уже 22 часа без воды и мы Страдаем  оччень сильно от жажды особенно раненые почти           невозможно Человеку добраться до Реки не будучи Убитым...

 

      В 1877 году на отдаленных склонах нашли много раздвоенных палок. Считалось, что ими пользовались индейские снайперы, кладя на них ружейные стволы - трюк, которому они научились у профессиональных охотников на бизонов.

Лейтенант Эдвард Годфри

Лейтенант Эдвард Годфри

Несколько честолюбивых воинов подобрались к линии обороны на расстояние в несколько ярдов. Трудно себе представить, каким образом кто-либо, даже если это и был умело замаскировавшийся индеец, мог подкрасться так близко к стрелковой цепи, не будучи при этом обнаруженным. На  Холме Рино нет укрытий ни на склоне, ни на вершине. Век назад, может быть, кустарник рос выше и был толще, хотя  это удивительно. Некоторые индейцы подкрались достаточно близко для того, чтобы      кидать в солдат комья земли. Один Санс-Арк по имени Длинный Плащ засчитал ку на убитом им солдате - акт бравады, стоивший жизни ему самому. Рино отмечает в официальном  рапорте: “Когда я говорю, что длина жезла  была всего десять или двенадцать футов, это может дать некоторое представление об отваге и отчаянности в бою этих людей”.

Длинный Плащ и Хункпап Человек Ястреб - вероятно, единственные индейцы, убитые за два дня осады. Хотя в 1923 году бывший рядовой  Эдвин Пикард рассказал журналисту, что  он наблюдал рукопашную схватку между неизвестным ему сержантом и огромным Сиу. Сержант схватил индейца за волосы, оттянул назад  голову и  вцепился зубами в горло. Они катались по земле, сержант грыз врага, словно бульдог, до тех пор, пока не умудрился перегрызть ему артерию. Затем он сломал индейцу шею.

Нет других свидетельств об этой рукопашной схватке на вершине, и очень немногие историки верят в нее. Было ли, не было ли это правдой, но не приходится сомневаться в том, что близость индейцев была опасной. Они подобрались так близко, что Бентин испугался внезапной атаки, которая могла прорвать линию обороны батальона. Поэтому он сказал Рино, что необходимо собрать отряд,  который атакует приблизившегося противника и отбросит его. Рино колебался.

Нет сомнений в нерешительности или робости Рино. Лейтенант Годфри, обсуждавший эту критическую ситуацию с капитаном Уэйром, записал в своем дневнике: “Мы оба надеялись на мудрость полковника Бентина..., в то время как у полковника Рино не было ни силы, ни решимости, а его личное поведение вызывало недоверие к нему”.

Годфри был рядом, когда Бентин настаивал на атаке.  Он слышал, как Бентин сказал с нескрываемым раздражением: “Вы должны быстро предпринять что-нибудь, все это так просто не кончится,  вы должны отбросить их назад”.

Наконец Рино согласился.

Бентин собрал нескольких добровольцев, встал перед ними и подбодрил речью, которая вероятно была естественна в 1876 году, но сегодня звучит нелепо: “ Все готово теперь, ребята. Сейчас ваше время.  Покажите им ад.  Ура, ура, здесь мы идем!”.

Они бросились вперед с громким ура, “все, но один лежал в своем окопчике и плакал как дитя”.

Гип, гип, ура! Все как один - за исключением того труса. Это прямо со страниц старомодной приключенческой книги.

Этот рыдающий солдат был не один. Многие вели себя неподобающим образом. Некоторые получили прозвища, которые приклеились к ним на всю жизнь. “Крекербокс Дэн” провел два дня, прячась за ящиком для печенья. “Апарехо Микки”[25] - судя по всему намек на капитана Майлса Мойлана - прятался позади вьючного седла. А согласно Джону Буркману, молодой Билли Блейк притворился настолько больным, что якобы совсем не мог сражаться. Они были неплохие солдаты, добавил  Буркман, но паника в долине опустошила их головы.

Рядовой Питер Томпсон видел человека  из роты “A”, лежавшего без движения лицом вниз,  по-видимому, мертвого. Два солдата, тащившие кусок парусины, из которого они собирались соорудить укрытие для раненых, велели ему убираться прочь с дороги. Он не шевельнулся. Тогда один из солдат пнул его, и солдат с трудом встал на ноги, уверяя, что сильно болен. “Более жалко выглядевшего беднягу трудно было бы найти”, - говорит Томпсон. “Человек этот был перепуган до смерти. Он сделал несколько шагов и упал на землю, равнодушный к палящему солнцу и ко всему, что происходило вокруг”.

Лейтенант Эдгерли писал своей жене, что солдат роты  “G” Патрик Голден выполнял все, что ему приказывали в первый день, но ночью, после того как  стрельба утихла,  он  спросил сержанта, не вернутся ли индейцы. Сержант предположил, что утром индейцы могут появиться вновь. После этих слов Голден заплакал и сказал: “Том, если они вернутся, то  убьют меня”.

Есть два других  очень разных свидетельства о поведении Голдена, но рассказ Эдгерли кажется наиболее правдоподобным. Следующим утром, рассказывал лейтенант, он и рядовой Стейнс подошли к большому окопчику, посередине  которого сидел в одиночестве Голден. Стейнс спросил: “Падди, чья это нора?”. Голден не знал, и так как все укрывались в окопах, Эдгерли и Стейнс нырнули в этот окопчик по обе стороны от Голдена. Секундами позже пуля чиркнула по гребню окопа, забросав их грязью, и поразила Голдена. Он застонал, писал Эдгерли, “дернул ногой и умер”.

Некоторые, подобно Голдену, поначалу сражались храбро, но потом страх поселялся в их душах. Другие же, по причинам известным лишь им самим, вели себя совершенно иначе.

Неистовая атака Бентина, подобная атаке викингов-берсеркеров[26], имела успех. Находившиеся поблизости индейцы спасались бегством от этих взбешенных голубых мундиров, ни один из которых не был ранен. Но потом, сразу после того, как они вернулись в окопы, пуля ударила плачущего труса меж глаз. Предположительно, он был сражен индейской пулей, хотя его мог убить и какой-нибудь разъяренный член штурмовой группы Бентина.

Взгляд капитана на  эту  абсурдную атаку, которую он назвал “китайской атакой”, не был ни идеалистическим, ни героическим. Бентин был прагматиком. Он понимал психологический  эффект от шума и приказал своим добровольцам кричать как можно громче. И ошеломленные воины полетели чуть ли не вверх тормашками, стремясь спастись.

Вскоре после атаки, когда Бентин проверял позиции, сержант приподнял голову, и пуля сбила с него шляпу.

“Черт тебя побери”, - сказал Бентин: “я же приказал  лежать и не высовываться”.

Сержант ухмыльнулся и спросил: “А почему вы не лежите, капитан?”.

Бентин, который обращался к своей жене: “Мать”, ответил: “О, со мной все в порядке. Мать зашила мне в гимнастерку хороший амулет, перед тем, как я покинул дом, так что они не достанут меня”.

Обычно  солдат раздражает офицер, выставляющий себя напоказ перед противником, так как  это навлекает огонь. Однако снова и снова солдаты, бывшие на холме с Бентином, говорили нам, что его уверенность  в неуязвимости вселяла в них уверенность. Хотя день был жарким, он ни разу не передохнул. Бентин ходил взад и вперед, давая советы, проверяя укрепления, подбадривая солдат. Подол его рубахи выбился из брюк и словно флаг висел над задницей, когда он обходил позиции, говоря: “Ставки сделаны, братцы. Жизнь или смерть. Мы должны сражаться до конца”.



[1] В американской армии чин “бревет”  присваивался обычно только на время боевых действий офицерам за отличную службу; в случае, если офицер заменял своего командира (т.е. если, например, капитан исполнял обязанности командира полка, он становился бревет-полковником); в добровольческих частях. Окончив в 1861 г. Вест-Пойнт в чине второго лейтенанта, уже в 1864 г. Кастер получил звание бревет генерал-майора Добровольцев, но по окончании войны он вернулся к своему прежнему званию капитана регулярной армии.

[2] Custer Battlefield National Monument. В наши дни, в т.ч. по требованиям индейцев, переименован в Монумент Литтл Бигхорн (Little Big Horn Battlefield National Monument).

[3] Джон Уэсли Хардин (1852-1894)  и  Уильям  “Билли Кид”  Бонни (1859-1881) – знаменитые бандиты Дикого Запада.

[4] Стивен Фостер (1826-64) - американский композитор, автор баллад и песен.

[5] Фронтир (англ. frontier – граница) – в истории США – постоянно передвигающаяся на запад граница между территорией, уже заселенной белыми, и “дикими” землями индейцев.

[6] “Exhibit H: Being further statements of F.W.  Benteen, submitted in writing”

[7] Джефферсон Джозеф (1829-1905), американский актер. Создал образ деревенского простака Рипа Ван Винкля по новелле американского. писателя У. Ирвинга (1783-1859) “Рип Ван Винкль”.

[8] Кэтскиллз - горы на юго-востоке штата Нью-Йорк.

[9] С нападения южан на Форт Самтер 12 апреля 1861 года началась Гражданская война в США.

[10]Кливленд Стивен Гровер (1837-1908), 22-й (в 1885-89) и 24-й (в 1893-97) Президент США от Демократ.партии.

[11] Джоэл Чандлер Харрис (1848-1908) – известный американский писатель коротких рассказов и юморист.

[12]Сражение на Каньон-Крик между Седьмой Кавалерией и индейцами Не-Персе под руководством вождя Джозефа произошло в Монтане 13 сентября 1877 г.

[13] Ли Роберт Эдуард (1807-70), генерал, главнокомандующий армией Конфедерации в период Гражданской войны.

[14] Уистлер Джеймс (1834-1903), американский живописец близкий к французским импрессионистам. Самое известное его произведение - “Портрет матери” (1871).

[15] Джонсон Эндрю (1808-75) - 17-ый Президент США (1865-69) от Демократической партии.

[16] Лафайет Мари Жозеф (1757-1834) - французский аристократ, участник Войны за Независимость в Сев.Америке 1775-83 в звании генерала американской армии.

[17] 1 пинта = 0.47 л.

[18] Улисс Грант (1822-85) - генерал, главнокомандующий армией северян во время Гражданской войны,  в 1869-77 г.г. 18-ый Президент США от Республиканской партии.

[19] 1 галлон = 3.78 л.

[20] 1 кварта = 0.95 л.

[21] “Stable”  (англ. – конюшня, ставить в конюшню) – кавалерийский сигнал, по которому кавалеристы должны были явиться в конюшни, чтобы накормить и почистить своих лошадей.

[22]Бэдленды (англ., букв. – дурные земли) – в США сильно изрезанная эрозией и необычайно живописная гористая местность самых причудливых очертаний, практически лишенная растительности. 

[23]Роузбад-Крик (Rosebud Creek - англ.) - Ручей Розовый Бутон.

[24] Фогги-Боттом (Foggy Bottom – англ.) – слэнговое название Государственного департамента США по его местоположению. 

[25] апарехо - вид мексиканского вьючного седла.

[26] берсеркер – воин-викинг, впадавший в боевое безумие.