Глава 16

Эван Коннелл ::: Сын Утренней Звезды. Кастер и Литтл-Бигхорн

Отвечая на ряд вопросов, предложенных полковником У.А. Грэхемом, Годфри описал свой первый визит на поля боя. Похоже, он был поражен красками: “Мраморно-белые тела, темно-коричневые трупы лошадей... пучки красновато-коричневой травы на почти пепельно-белой почве...”. Он заметил, что на расстоянии раздетые трупы походили на белые валуны, и слышал, как Уэйр воскликнул: “О, какие они белые! Какие белые!”.

Более чем двести тел и около семидесяти лошадиных трупов лежали на июньском солнце в течение двух или трех дней, прежде чем похоронные партии приступили к работе. Рядовые Берри и Слапер вспоминали, что им поручили эту службу двадцать седьмого, Варнум приступил к работе двадцать восьмого, и есть сообщения о похоронах двадцать девятого. Солдат, назначенных хоронить останки, измучила рвота, их мутило и рвало, пока они пытались выкопать могилы. Поэтому погребение пришлось упростить. Тела офицеров, или те, которые посчитали таковыми,  уложили в неглубокие канавы. Имя каждого офицера было написано на полоске бумаги, которую помещали в пустую гильзу. Эту гильзу  вбивали в вершину колышка или обрезка палаточного шеста, установленного возле могилы.

Изувеченные тела солдат Кастера.    Рисунок вождя Сиу Красного Коня

Изувеченные тела солдат Кастера.    Рисунок вождя Сиу Красного Коня

Тела предположительно нижних чинов были наскоро прикрыты кустами полыни или несколькими лопатами земли. Попытки опознать их мало чего достигли. Нескольких еще можно было узнать. Зачастую черты лица были искажены страхом или мучениями.  Кое у кого лица  были разбиты  палицами или камнями до такой степени, что они представляли собой расплющенные маски из запекшейся крови, порытой коркой поедающих плоть насекомых. Рядовой Колман искал тела знакомых ему солдат. Он говорил, что все были “ужасно изуродованы”.  Ярость индейцев распространилась даже на лошадей, которых он обнаружил “разрубленными и изрезанными”. Рядовой Голдин рассказывал, что почти все трупы были настолько изрублены, что их невозможно было перенести с места на место. Несколько раз он наблюдал, как попытке поднять тело, в руках членов похоронной команды оставалась лишь мертвая рука, отделившаяся от трупа.

Лейтенант Джеймс Колхаун - Адонис Седьмой Кавалерии и зять Кастера - был опознан по характерной пломбе на зубе. Капитан Мойлан, видевший его тело перед похоронами, написал Мэгги, что ни его лицо, ни  конечности не были обезображены. Возможно. Но более вероятно, что  Мойлан пытался утешить вдову.

Вне сомнений,  многие трупы были изуродованы, хотя некоторые армейцы, бывшие на том поле, либо не обратили на это внимание - что звучит невероятно - либо нашли тому оправдание. Сержант Найп  не мог припомнить  хоть кого-то оскальпированного и  считал, что не было каких-то неоправданных  надругательств над телами - индейцы лишь добивали раненых: “Судя по всему, обычный способ  добить раненого - разрубить голову  поперек лба, либо ниже, поперек глаз...”.

Рядовой Джекоб Эдам видел картину иначе: “У одного мертвого тела была очень аккуратно отсечена нога, словно острым ножом, в бедренном суставе. Это проделали настолько тщательно, что кишки не вылезли наружу. Тела были изуродованы всеми мыслимыми способами. Некоторые из них поставили на четвереньки,  сзади они были сплошь утыканы стрелами...”.

Рядовой Джордж Глис обнаружил останки своего бывшего соседа по койке Тома “Босса” Твида с разрубленной промежностью. Одну из его ног индейцы бросили Твиду на плечо: “В каждом глазу у него было по стреле. Раненый конь лежал рядом с ним и стонал  от боли. Мы ударили животное по голове окровавленным топором...”.

Эти топоры были розданы индейцам правительством.

Эти надругательства над трупами погибших солдат Кастера отчасти можно объяснить горем и замешательством, которое испытывали эти индейцы. Они не могли понять, почему солдаты преследовали их.  Ведь они  хотели  лишь одного: чтобы их оставили в покое, и они смогли жить так, как жили веками - охотясь, рыбача, следуя за дающими им все необходимое  бизонами. Индейцы не могли уразуметь, почему им следует жить весь год на одном и том же месте, почему им следует стать фермерами, тогда как рождены  они были  охотниками.  Они не представляли, как может кто-нибудь делить, раздавать, продавать землю. Они считали, что земля создана для всех, что она не может быть присвоена отдельными людьми или группами, а уничтожение ее растительного покрова путем распашки  противоречит очевидному плану Великого Духа.

Вашичу, убежденные в своем статусе избранников Божьих, настойчиво преследовали этих людей - угрожая, обещая, улыбаясь, обманывая - и вдали от поселений белых людей полк Кастера налетел на летний лагерь.  Поэтому женщины, оплакивая мертвых мужей, братьев или сыновей, разрубали обнаженные белые трупы  разделочными ножами и топорами, отрезали пальцы, руки, пенисы и разбивали черепа мертвых кавалеристов каменными молотками.

Уиттейкеровская знаменитая биография генерала Кастера была написана с поразительной скоростью, а поскольку автор преклоняет колени в бесконечном обожании, она является просто глупой данью павшему герою. Однако изредка  в ней проблескивает мысль, и в такой момент книга становится интересной. Надругательство над трупами шокировало автора, сподвигнув на раздумье. Он замечает, что  белые люди не просто ужасались, а были поставлены в тупик подобным поведением, которое почти никогда не проявлялось ни  во время  красно-белых сражений восемнадцатого века, ни в начале девятнадцатого.

 

Кэтлин, Бунневиль, Кендалл, Льюис и Кларк и все те первые путешественники, пересекавшие равнины вплоть до дней Фремонта, не отмечают подобных жестокостей в нескольких своих стычках с индейцами и оставляют в целом бесспорно благосклонное впечатление о характере дикаря. Нет сомнений, что в наши дни подобные жестокости являются  обычным явлением, и истинную причину того не стоит далеко искать. Она проистекает из условий обоих этих периодов. Я твердо склонен приписать эти зверства смешению ненависти и  презрения, порожденных характером современных столкновений, отличающихся от тех, которые имели место до 1850 года. В прошлом веке в лесах, и вплоть до 1850 года - на равнинах, индейцы главным образом сражались с ветеранами фронтира и бывалыми солдатами - людьми, которые своей физической силой значительно превосходили индейцев, были более искусными  стрелками, почти такими же неплохими наездниками и затмевали их в рукопашном бою. Превыше всего дикари уважают физическую удаль и храбрость, и есть серьезные основания считать, что они были настолько горды, снимая скальп с храброго белого человека в те дни, когда  относились к нему с уважением, что не унижались калечить иным образом его мертвое тело.

Теперь все наоборот. Индейцы знают, все без исключения, что почти все зеленые рекруты регулярной армии страшатся их, а жители фронтира, которых они встречают и уродуют - не храбрые охотники, но презираемые в их глазах крестьяне. Ненавидя и презирая этих людей как трусов и работяг, однако видя себя медленно, но верно уступающими этим презренным созданиям, индейцы, кроша их на куски, получают точно такое же удовлетворение,  как и множество белых мужчин и мальчишек, избивающих палкой змею.

 

С  Томом Кастером обошлись с особой жестокостью. Он лежал лицом вниз, утыканный стрелами, со снесенным затылком. Его живот был распорот  вдоль и поперек, и внутренности вылезли наружу. Горло было перерезано, а скальп содран почти целиком; осталось лишь несколько волос на задней стороне шеи. Переводчик Фред Джерард говорил, что  в макушку Тому  вогнали стрелу с такой силой, что она проникла в мозг, и ее невозможно было извлечь.  Его разлагающиеся черты невозможно было узнать, но на одной руке была причудливая татуировка - американский флаг, богиня свободы и инициалы:  TWC.

Капитан  Том Кастер

Капитан  Том Кастер

Сержант Райан говорил, что череп Тома Кастера был “расплющен в лепешку не толще ладони”. Райан предполагал, что это могло быть делом рук скво, “так как мы нашли множество каменных молотков, сделанных из круглых  камней с рукоятками из сыромятной кожи. Индейцы  использовали их в лагере для разбивания бизоньих костей и извлечения из них костного мозга...”.

Годфри писал, что когда он опустил взгляд на обнаженную спину этого человека, то предположил, что это может быть Том, поскольку они, бывало, купались вместе, и фигура показалась ему знакомой.

МакДугал сообщил, что Том был опознан благодаря шраму  от пули на его левой щеке - ранение, полученное им во время Гражданской войны; и по “раздробленному указательному пальцу”, хотя он никак не объяснил причину такой странной  травмы.

Поскольку Том лежал лицом вниз, его могли убить Шайены. Джордж Бент утверждает, что скверно было оставлять врага лицом к небу. После сражения с Кроу в 1865 году, говорит он, один старый Шайен спешился и перевернул всех мертвых Кроу лицом к земле. Однако Бент утверждает и то, что он видел тела белых людей, оставленные лежать так, как они упали, настолько ожесточен был его народ против белых.

 

Деревянная Нога описывал тело, которое могло быть телом Тома. Этот солдат впечатлил     индейцев своими татуировками на груди и обеих руках. Из-за этих отметок  - особенно из-за орла с распростертыми крыльями - индейцы решили, что это, должно быть, солдатский вождь. Кроме того, он был одет в костюм из замши. Но голова этого человека была отрезана, тогда как Том Кастер, несмотря на жестокое с ним обхождение, не был обезглавлен. Так что вашичу с орлом был, вероятно, кем-то иным.

Два других трупа привлекли внимание индейцев: Исайя, из-за своей черной кожи, и солдат с золотыми пятнами на зубах. “Мы не понимали, как оно туда попало”, - говорил Деревянная Нога: “и зачем”.

Пониже Тома и генерала на склоне лежал Бостон Кастер. Рядом с ним лежало тело его восемнадцатилетнего  племянника  Гарри Армстронга “Оти” Рида. Оба юноши ожидали увидеть, как их лихие родственники проносятся по кишащей индейцами долине аки ангелы Господни,  скашивая врага, словно траву. С Бостона сняли все, кроме белых хлопчатобумажных носков. Годфри заметил, что на нескольких телах  оставалась  кое-какая одежда - трусы, нижняя рубаха или носки, но неизменно метка с именем владельца была с нее срезана. Эти помеченные лоскутки можно было расценить только как Магию, хотя их и хранили не так, как прочие амулеты.

На фотографии Бостона 1875 года изображен туберкулезного вида  юноша  с мертвенно-бледной кожей и выступающими скулами. За исключением цвета кожи, он сильно смахивает на Сиу. У него были слабые легкие, и семья надеялась на то, что сезон на сухих равнинах сможет поправить его здоровье. Поэтому Бостон был зачислен в полк штатским проводником, хотя он и никогда не бывал   в том краю. 21 июня он написал своей матери, что хотел бы разжиться парой индейских пони и “бизоньей накидкой для Нева”. Нев был еще одним братом – Невином - здоровье которого, похоже, было еще хуже, чем у Бостона. Бостон не знал, с каким количеством индейцев им предстоит столкнуться.  Скауты, видевшие следы, оставленные их палатками, говорили, что их может быть не менее восьмисот. “Но, будь их много или мало, я надеюсь, что смогу  вернувшись обратно честно сказать, что один из них или более отправились в страну счастливой охоты”.

Канадец У.У. Кук - адъютант генерала, известный среди непочтительных солдат как  Собственность Королевы[1] (Queen’s Own) - был оскальпирован дважды. Вторым скальпом оказалась одна из его замечательных,  длинных, ниспадающих бакенбард. Эти бакенбарды называли дандрериями - в честь напыщенного лорда Дандрери из “Нашей американской кузины”, комедии, посмотреть  которую  Линкольн отправился тем вечером в театр Форда[2].

Бостон Кастер

Бостон Кастер

Кавалерист бывший в деле на Уашите говорил, что Кук испарился, когда началась стрельба, и не появлялся до тех пор, пока все не утихло. Однако нет никаких подтверждений тому. В подавляющем большинстве сообщений Кука описывали как храброго и надежного офицера. Кастер превозносил его отвагу и обычно неправильно писал его фамилию: “Cook”[3]. В 1864 году, когда Кук поступал на службу в американскую армию, какой-то писарь записал эту фамилию так, как она произносилась, и Кук не позаботился исправить ошибку вплоть до 1872 года. Очевидно, это его не волновало. Все-таки,  странно. Кук должен был постоянно  натыкаться на свою неверно записанную фамилию,  однако не сказал ни слова об этом.    

Он был смертоносен с пистолетом или карабином в руках - Кук и капитан Томас  Френч были, вероятно, лучшими стрелками в полку. Кук также был очень скор на ногу, что вроде как не относится  к делу,  но в действительности это не так. Спортивные состязания скрашивали скуку гарнизонной жизни, а мужчины смотрели на атлетов с бо́льшим уважением, нежели женщины, так что спринтерские способности адъютанта без сомнений повышали его авторитет. И что за зрелище должен он был собой представлять, когда несся по прерии с теми лоснящимися черными дандрериями, развевающимися на ветерке. Кук отпраздновал свое тридцатилетие в мае 1876 года - то ли в Форте Линкольн, то ли на пути к концу света. Годы спустя после сражения Уолтер Кэмп интервьюировал Арикару по имени Канух (Kanauch) или Хунах  (Hunach) и показывал ему фотографии различных офицеров. Индеец узнал большинство из них и рассказывал о них, но когда он увидел портрет Кука, то поцеловал его,  сказав, что сутью этого человека была доброта.

 

Деревянная Нога, подобно саранче носившийся по полю сражения, возможно оскальпировал лицо Кука. Он говорил, что обратил внимание на мертвого солдата  лет тридцати, с пышными усами и длинной бородой, росшей с обеих сторон лица. Сказав приятелю, что никогда не видел такого скальпа, Деревянная Нога снял кожу с одной стороны лица и привязал ее к концу стрелы. Никто в селении не обращал особого внимания на эту добычу,  пока его бабка, жившая одна в ивовом шалаше, не спросила, что это он притащил. Деревянная Нога протянул ей скальп. Свежие скальпы обычно передавались женщинам, которые подготавливали их к показу и иногда пели о подвигах своих  воинов-победителей, танцуя со свисающими с палок скальпами. Однако бабка Деревянной Ноги взвизгнула и отпрянула.

Они немного поговорили об этом, обсудили сражение и действия Деревянной Ноги. Бабка считала, что ему очень идет его новая одежда - обмундирование Седьмой Кавалерии. Неизвестно, с какого солдата она была снята, но точно не с Кука, так как тот был весьма крупного телосложения. Деревянная Нога сам был не маленький - более шести футов роста, а форма принадлежала менее крупному человеку и была для него коротковата.

Наконец бабка решила принять скальп и унесла его в свой шалаш.

На следующий день, поскольку подходила армия Терри, Сиу и Шайены разобрали свое селение и ближе к вечеру двинулись в сторону  гор  Бигхорна  “в дикой и величественной красоте”, все еще надеясь спастись от неумолимых голубых мундиров. Движение было быстрым, но упорядоченным. Индейцы предпочли избежать дальнейших столкновений, но они не были встревожены. На самом деле, кое-кто из юношей пожелал остаться, чтобы расправиться с Терри.

Той ночью индейцы передохнули несколько часов, не разбивая лагерь.

На рассвете они снова тронулись в путь.

Ко второй ночи они были уже в двадцати милях южнее, возле того места, где ныне стоит  город Лодж-Грасс, Монтана. Здесь Шайены плясками отметили победу, хотя наиболее важная церемония - пляска скальпов, не проводилась еще несколько дней,  пока они не добрались до берегов Роузбад-Крик. Некоторые группы Сиу танцевали вместе с Шайенами, но не все. Хункпапы Сидящего Быка говорили, что еще не настало время для танцев, потому что  не закончился траур. Никто из женщин не принимал участия в церемонии. Многие из них с трудом ходили из-за траурных порезов на ногах.

Довольно много женщин участвовало в пляске скальпов на Роузбад-Крик, и одной из них была бабка Деревянной Ноги. Она рассказывала о подвигах своего внука и размахивала странным трофеем, но после танцев  выбросила его прочь, словно обеспокоенная таким неестественным скальпом.

У Кука было проколото правое бедро, таким способом воины Сиу помечали убитого врага - факт, предположительно неизвестный доктору Беллу, когда тот осматривал труп сержанта Уильямса возле Форта Уоллас. Некоторые этнографы убеждены в том, что согласно традиции  пронзать следовало левое бедро. Правое, левое. Неважно. Поскольку  одно бедро было ритуально разрезано, из этого явствует, что Кук был убит Сиу, которые оскальпировали его. Затем появился Деревянная Нога.

Лейтенант Уильям Кук

Лейтенант Уильям Кук

Капитан Майлс Кио не был обезображен. С него сняли всю одежду кроме носков. На шее  капитана сохранилась католическая медаль, которую обычно определяют как “Agnus Dei” - вероятно потому, что Agnus Dei[4] является привычным оборотом. Романтики описывают ее как крест,  висевший на золотой цепи. Почти наверняка эта медаль хранилась в небольшом кожаном кошельке или футляре, и Кио, скорее всего, носил ее на кожаном ремешке или шнурке. Это была “Medaglia di Pro Petri Sede”, врученная ему Папой Пием IX за службу в папской армии.

Капитан Эдвард Луси не думает, что медаль была найдена на теле Кио; но лейтенант Годфри, который был там, рассказывал художнику И.С. Паксону в 1896 году, что она не исчезла с трупа. Горнист Мартини – последний, убравшийся оттуда человек - настаивал на том, что Бентин забрал эту награду; но Мартини недолюбливал Бентина.

Некоторые историки наделяют Кио двумя медалями: одна на шее, другая в кармане. Это возможно, поскольку Папа в знак особой милости наградил его крестом Ордена Св. Григория - что, вероятно, и породило тот романтический образ креста, свисавшего на золотой цепи. Какова ни была бы истина, большинство ученых убеждено в том, что на нем была папская медаль, и это спасло его тело от надругательств. Сегодня это звучит нелогично, поскольку вряд ли не хватало католиков в батальоне, пестревшем ирландскими именами, и многие из них  могли носить религиозные символы. Но “Pro Petri Sede” была более массивной, более впечатляющей. И, кроме того, он носил ее в кожаном кошельке подобно индейцам, хранившим свои могущественные амулеты в кожаных мешочках.

Капитан Майлс Кио

Капитан Майлс Кио

Индейцы  забрали его сделанный на заказ английский пистолет, который объявился в Канаде около года спустя. Хотя воин, завладевший этим пистолетом, и не продал его, было возвращено, по крайней мере, четыре принадлежавших Кио предмета: часы, рукавицы, его собственная фотография с этой медалью и покрытая пятнами крови фотография сестры капитана МакДугала.

Без сомнений, этот человек был создан для того, чтобы изумлять и прельщать женщин; любой его портрет излучает буквально мефистофелевскую сексуальность. МакДугал должно быть тревожился за  свою сестре, а Бентин писал миссис Бентин с борта “Дальнего Запада”:

 

Моя дорогая Фрабби

Ровно месяц назад - в этот день - и примерно в тот же самый час генерал Кастер и его команда вступили в бой... Предпоследней ночью у меня был странный сон, связанный с полковником Кио. Мне приснилось, что он желает раздеться в комнате, в которой были вы. Мне пришлось дать ему “одеяние”, чтобы исцелить от этой прихоти. Я редко даже думаю об этом человеке, и странно, что он мне приснился. Мы идем под парами очень медленно...

 

Ирландская удаль, вероятно, возбуждала дам и являлась источником  ночных кошмаров для их мужей, но для большинства солдат Кио был болью в заднице. Нижние чины описывают капитана как вечно пьяного, наглого и  оскорбляющего всех и вся человека. Его трость представляла собой крепкую палку с серебряным набалдашником в виде собачьей головы, и тем или иным образом он, бывало, потчевал ею непонравившихся ему подчиненных. Кио излучает ощущение наэлектризованной неистовости, которая, должно быть, передавалась подобно электрическому току, поскольку его рота “I” была известна как “Дикая I”.

Его окольное, но неотвратимое путешествие к Литтл Бигхорну началось в юго-восточной Ирландии 25 марта 1840 года. Семейство Кио ненавидело Англию всем своим католическим пылом, и говорят, что  любимой  книгой  Майлса  была  “Ирландский  драгун”  Чарльза  О’Мэлли.  Подобное

 

 

 детство может породить либо пацифиста, либо сорвиголову, но крайне редко – мужчину, абсолютно безразличного к военному делу.

Кио с трудом мог дождаться, когда же ему, наконец, представится возможность проявить себя. После двух лет, проведенных в Колледже Святого Патрика, он отплыл в Африку в качестве солдата удачи. Затем Папа призвал католиков со всех концов Земли защищать Святой Престол, и  к августу 1860 года Кио стал вторым лейтенантом на стороне Папы. За храбрость, проявленную в боях против превосходящих сил пьемонтцев, он получил ту самую медаль, которую с тех пор повсюду носил с собой.

Поскольку Гражданская война обещала прилив адреналина, Кио эмигрировал в Соединенные Штаты,  присоединился к добровольцам Союза и вновь проявил себя. Генерал Джордж Томас, командующий Округа Кумберленд, писал 25 апреля 1865 года генералу Хэллеку: “Майор Кио, адъютант генерала Стоунмана, устремился вперед с подразделением 12-ой Кентуккийской Кавалерии, ошеломил и обратил в бегство мятежников возле Солсберри, убил 9 и захватил в плен 68. Похвальные действия майора Кио заслуживают самой высокой оценки...”.

Демобилизация оставила его без работы, но вскоре он опять облачился в военный мундир и с лета 66-го стал капитаном регулярной армии. Кио не был на Уашите, потому что был приписан к штабу генерала Салли, так что лишь одним воскресным днем 1876 года ему удалось осуществить свои детские мечты.

Место, где он пал, было вычислено по фотографии 1877 года, на которой запечатлен знак, оставленный похоронной группой. Сержанты его роты лежали подле своего капитана, вблизи от  заросли дикой вишни, и некоторые историки теоретизируют, что залп, произведенный несколькими индейцами, укрывавшимися в этой заросли, мог сразить их всех одновременно.

Кио и его конь Команч вероятно были ранены одной и той же пулей. Причина думать так заключается  в том, что пуля прошла сквозь Команча именно там, где должны были находиться колени ездока, а левое колено Кио было раздроблено. Подобное толкование хрупко, но имеется также показание Сиу по имени Маленький Солдат, который видел голубого мундира - предположительно Кио - стоявшего на коленях и стрелявшего из-под лошадиного брюха. Этот голубой мундир умер с поводьями, все еще зажатыми в его руке - обстоятельство, возможно не давшее индейцам увести коня. Маленький Солдат считал, что раненое животное могло оправиться, а ему нужна была лошадь, но он отказался взять ту, чьи поводья были зажаты в руке мертвеца.

Воин Сиу Маленький Солдат

Воин Сиу Маленький Солдат

Кио остается невоспетым публикой, хотя крупицы свидетельств говорят о том, что, независимо от его недостатков, он должен был быть одним из самых доблестных бойцов Седьмой Кавалерии. Годы спустя после сражения один из скаутов Гиббона по имени Уилл Логан утверждал, что обнаружил тело капитана Кио прямо возле треугольника, образованного трупами трех боевых пони. Логан описывал смерть Кио так, как ему рассказывали различные индейцы. Необузданный ирландец был последним, павшим в бою. Он стоял один, без страха глядя в лицо опасности: “паф-паф-паф-паф-паф-паф  раздалось шесть молниеносных пистолетных выстрелов из-за того треугольника, и шестеро красных воинов испустили дух. Словно раскаленный уголек блестели его глаза. Его зубы сверкали, словно клыки дерущегося гризли...”. Это, конечно, изумительное произведение, и свидетельство индейцев указывает на одного вашичу необычайной отваги - вполне возможно на агрессивного, неотесанного, вечно пьяного и временами грустного солдата из сельского Карлоу.

То ли Кио, то ли майор Альфред Гиббс предложил, чтобы Седьмая обзавелась собственным оркестром. Кому бы ни пришла в голову эта идея, Кастер одобрил ее, самолично внеся  50 долларов вперед на инструменты, и либо он, либо Кио предложил “Гарри Оуэн” в качестве полкового походного марша.

 

“Гарри Оуэн”(Garry Owen) - старинный ирландский квикстеп, датированный примерно 1800 годом и известный тем, что являлся маршем нескольких ирландских полков, включая Пятый Королевский Уланский, члены которого считали эту мелодию неплохой застольной песней. Гарриоуэн (Garryowen) на  гэльском языке[5] означает “Оуэн’с гарден”[6]. Это  пригород Лимерика[7], и там, недалеко от места рождения Кио, размещались эти буйные уланы. Элизабет говорила, что ее муж впервые начал насвистывать и напевать этот мотив еще в Форте Райли  вскоре после того, как была создана Седьмая, и она полагала, что Кио имел к этому отношение. Однако Кастер мальчишкой обожал романы      некоего Чарльза Ливера, часто писавшего о наполеоновских войнах. Среди главных героев мистера Ливера  мы находим О’Мэлли - драгуна, очаровавшего Кио, но там присутствует и “Джек Хинтон, гвардеец” - любимец юного Кастера. И в этой живой авантюрной книге британский полковой оркестр играет ту “легко запоминающуюся мелодию”. Итак, крошечный узелок остается несвязанным.

Какой бы волнующей ни была музыка “Гарри Оуэн”, исполняемая на волынках и прочих инструментах,   стихи    навевают  мысли  не  более,    чем  о    безобидном   братстве  подвыпивших и попыхивающих трубками студентов-старшекурсников:

 

Ликуйте, Бахуса сыны

Сюда, кто пьян и весел.

Давайте пить, давайте петь

Споем давайте хором.

     ХОР

Мы вместо сока выпьем эль.

Положим счет на бочку;                       

За долг в тюрьму мы не пойдем

Из Гарри Оуэн во славе.[8]

 

Имеется, по крайней мере, четыре различные версии - с уличными скандалами, крепкими сердцами, разбитыми окнами, погоней за шерифом и прочими восхвалениями мужской доблести улан из Гарри Оуэн. Поэт Томас Мур привнес свежую лирику - смеющиеся глаза, лучи радости, моря скорби, зеленый остров - и переименовал в “Дочерей Ирландии”. Мур прославился благодаря “The Harp That Once Through Tara’s Hall” и  “Believe Me, If All Those Endearing Young Charms”, и в своих лучших произведениях он проявляется как тонкий романтический поэт, но “Дочери Ирландии” не входят в их число.

Последней мелодией, исполненной в честь Кастера, была “Гарри Оуэн”. За исключением незаменимых горнистов, все музыканты Седьмой Кавалерии остались на базе у реки Паудер. Они расположились на холме и, когда их товарищи выступили навстречу судьбе, грянули ту  воодушевляющую мелодию, вселившую радость в сердца уходивших  людей, говорил рядовой Голдин: “ее ноты все еще звучали в наших сердцах, когда мы отплыли от берега и потеряли оркестр из вида...”.

Кио помнят не из-за его музыкального вклада, не из-за его удали, не из-за его сексапильности, но из-за его коня Команча, имевшего репутацию единственного выжившего на Литтл Бигхорне.

Выжило довольно много лошадей принадлежавших Седьмой Кавалерии - вероятно более ста. Индейцы отловили годных и ездили на них, насколько их хватило. То есть, некоторые из этих крупных американских лошадей адаптировались к аборигенной жизни, но прочие слабели и умирали, поскольку, в отличие от небольших и выносливых  индейских лошадок, были приучены к зерну и не смогли пережить зиму в Монтане, обгрызая ивовую кору и случайные пучки бурой травы. Желчь говорил, что они немногого стоили. За исключением этих, похоронные группы видели ряд полковых лошадей на поле боя. Большинство из них было так тяжело ранено, что солдаты убивали их, но некоторых расседлывали - если, конечно, на них еще оставалось седло - и отпускали на свободу. Одно из этих животных, серый из роты “Е”, следовало за колонной Терри обратно вниз по долине до “Дальнего Запада”. Оно казалось  смертельно испуганным, и последний раз его видели на берегах Йеллоустона.

Помимо лошадей там был еще и бульдог. Ординарец Кастера Джон Буркман видел, как он трусил вместе с обреченным батальоном. Буркман свистнул. Собака не обратила на свист никакого внимания. Двумя днями позже Буркман увидел ее на склоне холма. Он не знал, чья это собака, но, должно быть, она сопровождала полк от самого Форта Линкольн, поскольку  то была явно не  индейская псина.  Деревянная Нога видел ее, хотя и не отметил породу: “Я не видел там никакой другой собаки...”.

Оркестр Седьмой Кавалерии

Оркестр Седьмой Кавалерии

14 декабря 1907 года журнал “Forest and Stream” опубликовал статью некоего C.B.D.W., которая касается   грейхаунда, предположительно подаренного Кастеру королевой Викторией. “Он был широк в кости и мускулист, упитан, а его рыжевато-коричневая шерсть была испещрена черными полосами...”, что делает собаку похожей на тигра. Во всяком случае, этот грейхаунд был случайно подстрелен за пределами Форта Харкер, когда генерал отбыл на восток по каким-то неизвестным делам. Пуля пробила основание хвоста, прошла через тело и застряла в правом плече. Было ясно, что такая рана смертельна. Приготовили ложе из мягкой травы на плоских камнях  возле ручья, туда отнесли собаку и оставили умирать. Однако, как и  маленький Боб, выживший в Оклахоме с пробитой сторожевым колышком головой, так и грейхаунд королевы Виктории пережил этот мучительный выстрел и через две недели после инцидента приковылял в форт.

Затем в марте 1908 года “Forest and Stream” напечатал письмо от Наполеона А. Комю из Годбаута,  Квебек. Мистер Комю говорил, что он с большим интересом прочитал декабрьскую статью и хотел бы знать, не был ли это тот самый пес, которого он самолично видел в Форте Вашаки в 1882 году. Если так, то:

 

...он прожил удивительную жизнь, поскольку он и “Курчавый”, индейский скаут из Кроу, были единственными живыми существами, спасшимися во время последнего боя Кастера с Сидящим Быком на реке Литтл Бигхорн 25 июня 1876 года.

Через три дня после сражения, когда разведывательный отряд прибыл на  поле боя,  туда,  где Кастер с несколькими уцелевшими заняли свою последнюю позицию, этот грейхаунд был найден лежащим рядом со своим мертвым хозяином. Винтовочная пуля ударила его возле глаза, так что он ослеп на тот глаз, но других ран у него не было. В отряде за ним хорошо ухаживали, и, наконец, он нашел   хозяина в лице лейтенанта Р.И. Томпсона из Шестой Пехоты, который служил в Форте Вашаки в то время, когда я там был. Это сам лейтенант снабдил меня вышеуказанными подробностями касательно того пса.

 

Рассказ о грейхаунде, поведанный мистером Комю, внушает недоверие. Во-первых, он простодушно вторит легенде Курчавого, которая сама по себе является в лучшем случае полуправдой. Более существенно то, что никто больше - ни лейтенант Брэдли, первым прибывший на то поле, ни Бентин, ни Рино, ни один из выживших в сражении, никто из команды Терри - ни один из них не видел этого грейхаунда.

Однако свидетельства Деревянной Ноги и Буркмана  хорошо согласуются между собой,  и почему-то от их утверждений исходит ощущение достоверности. Похоже, что на том поле была оставшаяся в живых полковая собака. Известный историк-кастеровед  Джон Кэррол решительно заявляет: “Я убежден в том, что, по крайней мере, одна принадлежавшая Кастеру собака находилась на том поле после сражения”. Одна или более собак и несколько раненых лошадей.  Однако упорно продолжает существовать легенда о единственном выжившем.  Почему? Резонно спросить, почему продолжает существовать миф о длинных волосах Кастера, тогда как      нет сомнений в том, что в ту кампанию он был коротко острижен. Предполагалось, что он  проведет в поле несколько недель, а за это время длинные волосы собрали бы всю окрестную грязь. В подобных экспедициях очень немногие солдаты носили длинные волосы. Тем не менее, в критический момент генерал Кастер был просто обязан иметь ниспадающие локоны.

Так же и с конем Кио – единственный выживший.

Неясно, каким образом Команч получил свое имя, но 13 сентября 1868 года  во время стычки с индейцами возле Симмарона - Луси определяет это место как Блафф-Крик, Канзас - конь был ранен стрелой в заднюю часть тела. Древко сломалось, и ранение оставалось незамеченным до тех пор, пока Кио не вернулся в лагерь, но во время этого боя или же вскоре после него кто-то дал коню имя. В популярной истории Маргарет Лейтон,  более или менее основанной на действительных событиях, солдат по имени МакБэйн говорит Кио, что он видел, как стрела вонзилась в коня: “Он завопил  громче всех этих Команчей... Я никогда не слышал, чтобы лошадь испускала такие вопли. Это и в самом деле походило на  вопль какого-нибудь Команча”. На что Кио откликнулся: “Команч! Так это имя для него!”.

Команч со своим опекуном, Густавом Керном

Команч со своим опекуном, Густавом Керном

Команча описывают как темно-гнедого, золотистого, светло-гнедого, мышиного цвета, или же темно-кремового с черной гривой и черным хвостом. Официальный реестр Седьмой Кавалерии описывает коня как  гнедого,  весом в 925 фунтов, высотой в пятнадцать ладоней[9], дата рождения - около 1862 года, и перечисляет двенадцать шрамов от ран.

У  Команча столько же спасителей, как и  вариантов окраски. Кузнец   Густав Керн, позднее ставший опекуном животного, говорил, что   обнаружил Команча на поле боя, истекающего кровью, хлеставшей из шести ран. Другой солдат уже готов был перерезать Команчу горло, когда Керн убедил его не делать этого.

Капрал Генри Бринкерхофф видел Команча у группы деревьев. Бринкерхоффу было приказано застрелить коня, но ему не хватило мужества исполнить этот приказ, когда конь тихо заржал, радостно приветствуя его.

 

Лейтенант Нолан видел Команча в лощине.

Капитан МакДугал  обнаружил его “сидящим на задних ногах и опирающимся на передние”, утыканным стрелами и в очень плохом состоянии.

Майор Питер Уэй утверждал, что Команч стоял: “Седло болталось у него под животом, но попона и подседелок отсутствовали”.

Годфри говорил, что люди Терри обнаружили его на месте расположения индейского лагеря: “МакКлернанд из 2-ой Кавалерии сказал мне, что видел  каких-то скаутов, собравшихся вокруг  коня...”.

Согласно газетам девятнадцатого века, Команч снес семь мучительных ранений, “каждое из которых убило бы обычную лошадь”. Почти все журналисты ранят его семь раз, возможно потому, что цифра семь - эстетически привлекательное число, или же потому, что оно имеет мистическое    значение. Однако книга для кровожадного юношества преподносит несчастное животное продырявленным двадцать восемь раз.

Неважно, сколько пуль и стрел проткнули его шкуру. Команч был ранен. Керн с другими солдатами довели коня до реки, искупали, перевязали раны и вели его десять или двенадцать миль до “Дальнего Запада”.  Капитан  Марш соорудил стойло между рулями. 

К тому времени, когда судно достигло Форта Линкольн, конь не мог ходить, так что Команча доставили в конюшни в фургоне. Где-то около года спустя он оправился настолько, что одна из дочерей полковника Стурджиса иногда реквизировала его для верховых прогулок по прерии. Но затем майорская дочка отправилась покататься на Команче, что разъярило мисс Стурджис, и 10 апреля  1878 года полковник Стурджис  издал Общий приказ №  7, извещающий сухой  армейской прозой, что поскольку Команч был “единственным живым представителем  кровавой трагедии Литтл Бигхорна, Монтана, 25 июня 1876 года, доброе с ним обращение и хорошие условия содержания должны стать предметом   особой гордости и заботы со стороны 7-ой Кавалерии, с целью продлить его жизнь на как можно больший срок”. Стурджис  известил также, что с этого времени: “Никто ни при каких обстоятельствах не сядет на него верхом...”.

После этого в торжественных случаях Команч  шествовал во главе бывшей роты Кио - покрытый  черной траурной вуалью. С каждой стороны седла свисало по кавалерийскому сапогу, носком  обращенному назад.

Команч  дожил до двадцати девяти. Он был в добром здравии до тех пор, пока его друг и слуга Густав Керн не погиб у Вундед-Ни. С тех пор - неважно, что делал новый служитель - Команч стал  угрюмым и замкнутым.  Больше он не рылся в бадье с кухонными отбросами, что было особой привилегией и удовольствием, а пиво, выдававшееся ему в солдатской фляжке, похоже лишь ослабляло его. Так что Команча ничто не интересовало, он лишь грустно лежал в стойле или грязной луже.

Через пятнадцать лет после Литтл Бигхорна Команч ушел.

Полковой кузнец Сэмюель Винчестер присутствовал при кончине и написал записку, адресованную самому себе:

 

Форт Райли, Канзас, 7-ое нояб. 1891 - в память о старом коне-ветеране, умершем в 1:30 с резкой болью в своем стойле, в то время как я держал свою руку на его пульсе и глядел ему в глаза - эта ночь надолго запомнится.

 

Седьмая желала сохранить его. Наведение справок по телеграфу привело к натуралисту Л.Л. Дайчу из Канзасского университета. Дайч согласился за четыреста долларов набить из останков чучело. Он поспел на поезд до Форта Райли и вернулся в Лоуренс, где был расположен университет, со шкурой Команча и грудой костей.

Журналист Марк Келлог

Журналист Марк Келлог

Университетский городок растянут на холме с претенциозным именем Маунт-Ориэд - Гора Ореады[10] -  и здесь профессор Дайч воссоздал коня. Он соорудил деревянный каркас, поддерживающий череп, тазовые кости и ноги, набил эту конструкцию мягкой упаковочной стружкой и натянул проволоку, имитирующую мускулатуру. Затем  доктор положил слой глины и, наконец, натянул пропитанную солевым раствором шкуру, которую он густо посыпал мышьяком, чтобы отбить охоту у насекомых. В процессе работы Дайч обратил внимание на развившуюся в семи местах  грануляционную ткань, что может объяснить, почему  в большинстве историй говорится о семи ранениях. Неизвестно, однако, какие именно рубцы явились следствием ран, полученных на Литтл Бигхорне. Не приходится сомневаться в том, что стрела Команчей оставила свой след в боку животного. Кроме того, Дайч высказал догадку, что появление двух из этих  рубцов может быть вызвано одной и той же пулей, пробившей шею навылет. Другими словами, никто не может сказать точно, сколько Шайенских и Сиукских пуль или стрел поразило Команча.

Предъявив счет за таксидермию, Дайч сообщил в полк, что если Команча  подарят Канзасскому университету, то оплаты не потребуется. Перевозка чучела при передвижениях полка была бы затруднительной, так что офицеры Седьмой приняли это предложение.

Команча выставили на Чикагской выставке в 1893 году, после чего он вернулся в университет и встал в музее натуральной истории. Проходившие вереницей студенты гладили ему нос и выдергивали волосы из хвоста до тех пор, пока - испачканный в нескольких местах, все более и более становящийся похожим на старый коричневый половик - Команч не был защищен стеклянной витриной.

Иногда делались попытки заполучить его под свое попечение или хотя бы одолжить на время. В 1939 году жители Хардина, Монтана,  попросили, чтобы Команча передали   в музей, возводимый на Поле боя Кастера, но законодательные органы Канзаса отклонили эту идею. В 1946 году герой Батаана генерал Джонатан Уэйнрайт[11] запросил, чтобы Команча вернули в Форт Райли, но президент университета Дин Мэлотт сказал нет.

Сенатор Южной Дакоты Фрэнсис Кэйз попытался в 1951 году. Южная Дакота праздновала свое семидесятипятилетие  и желала  представить коня  на выставке. Президент Мэлотт  сказал нет.

Всемирная Издательская Кампания  планировала провести в Чикаго презентацию одного из авторов с раздачей автографов и полагала, что Команч внесет свою лепту в звездную атмосферу. Ответ президента Мэлотта был предсказуем.

В 1953 году Киванис-Клуб[12] из Льюистауна, Монтана, сделал другую подачу в пользу поля сражения, утверждая, что никто в Канзасе даже и не слышал о Команче. Неправда, ответил директор музея, ежегодно приходят тысячи людей, чтобы посмотреть на него;  после чего   президент Мерфи, подобравший посох Мэлотта, сказал нет льюистаунским  Киванис.

Итак, защищенный от моли и от охотников за сувенирами своим стеклянным домом с контролируемой влажностью, Команч стоит на  Маунт-Ориэд, терпеливо вынося шутки поколений студентов. Ушли остальные лошади, ушел таинственный желтый бульдог, так что  в известном смысле легенда оказалась верна.  Команч один уцелел.                         

Ни один всадник не спасся, ни штатский, ни военный. Что касается четырех Кроу, которые вели Кастера - Волосатого Мокасина, Идущего Вперед, Белый Человек Гонит Его и Курчавого - они благоразумно убрались, получив на то разрешение генерала. Кроу были наняты, чтобы обнаружить врага, что они и сделали. Скауты надеялись, что Кастер перережет Сиу, но сомневались в том, что это у него получится, и не видели причины совершать самоубийство.

Если не считать младшенького братишку Бостона и племянничка Оти Рида единственным дополнительным грузом в полковом обозе, который Кастер тащил от Форта Линкольн до Литтл Бигхорна был корреспондент бисмарковской “Tribune” Марк Келлог.

Присутствие каких-либо журналистов не предполагалось. Шерман телеграфировал Терри: “Посоветуйте Кастеру быть осторожным, не брать никаких газетчиков...”. Кастер, однако, проигнорировал эти досадные инструкции и пригласил Клемента Лаунсберри, издателя “Tribune”. Лаунсберри принял приглашение, но затем у него заболела жена, так что Келлогу представилась величайшая возможность в его жизни. Его полевые репортажи должны были появиться не только в “Tribune”, но и в нью-йоркской “Herald”.

Келлог, должно быть,  удивился, получив это предложение, так как не был профессиональным журналистом. Бывший телеграфист, тем летом он работал в конторе юриста в Бисмарке и время от времени писал статьи для газет под псевдонимом “Фронтир”. Сент-польская “Daily Pioneer Press” 18 августа 1875 года опубликовала одну из его историй. Она рассказывала о поселенце, убитом индейцами прямо возле Форта Линкольн. “Ба!”, - восклицает Фронтир: “Я говорю, спустите с цепи псов войны и сотрите дикарей с лица земли, если они не ведут себя подобающим образом”.

На борту “Дальнего Запада”, когда Седьмая выступила в свой последний поход, был Саранча Джим Брисбин,  также имевший склонность к сочинительству и, вероятно, внесший этот эпизод в специальное сообщение “Herald”:

 

Самым последним, кого я видел в устье Роузбада, был мистер Келлог, корреспондент “Herald”, сидевший верхом на муле с двумя парусиновыми седельными сумками, наполненными бумагой и карандашами, кофе, сахаром и беконом в количестве, рассчитанном на 15 дней. Он восседал справа от генерала Гиббона, наблюдавшего за парадом, и ускакал вместе с Кастером. Генерал Терри подозвал его назад, чтобы проститься. Я видел несчастного Келлога на судне в ночь накануне выступления войск, и он был занят до 12.00, заканчивая свои сообщения и подготавливаясь к  путешествию. Немногим позже полуночи 21 июня я вышел на палубу парохода выкурить сигару, а Келлог появился через несколько минут и сказал, что покончил со своей писаниной и готов к завтрашнему выступлению. Он долго говорил о кампании и был полон надежды, что в грядущем походе они смогут настичь индейцев и дать им хороший бой.

 

Отправляя эти свои последние депеши в “Tribune”, Келлог приложил записку для Лаунсберри: “Завтра мы оставляем   Роузбад,  и   к   тому времени, когда  Вы  получите  мое  письмо,  мы  уже повстречаемся и сразимся с красными дьяволами, и результаты будут  видны. Я иду с Кастером…”.

Памятный знак на том месте, где пал Келлог

Памятный знак на том месте, где пал Келлог

В 1877 году Гиббон в статье для “American Catholic Quarterly Review” упомянул, что, исследуя лощину, в которой была уничтожена рота “Е”, он наткнулся на разлагающееся тело, лежащее в высокой траве.  Оно не было раздето, но скальп был снят. Одно ухо отсутствовало. “Одежда была не солдатской, и, с мыслью опознать останки, я велел срезать один сапог и посмотреть, нет ли имени на носках и подштанниках... “. Метки на них отсутствовали, но сапог был починен забавным способом: он был обмотан кожаной полосой, заканчивающейся связанными между собой ремешками – очевидно в целях укрепить подъем. Этот сапог отнесли в лагерь, и там кто-то сказал, что он принадлежал журналисту.

 

Келлог - темная лошадка. До момента его смерти мало кто уделял ему хоть какое-то внимание. Ему  было около сорока лет - моложавый на вид, хотя и носил очки, а волосы начали седеть,  вдовец, куривший “Bull Durham” и  развлекавшийся игрой в шахматы. Предположительно у него был брат в Чикаго и две дочери, посещавшие колледж в Нортфилде, Миннесота. Говорят, что однажды на похоронах пьяницы он произнес поучительную речь об умеренности и воздержании.

Смерть вместе с Кастером подарила ему кусочек бессмертия. Историки начали изучать эту безликую личность. Никто не смог обнаружить чикагского брата. В списках Нортфилдского колледжа не оказалось никаких особ женского пола, носивших фамилию Келлог. Говорили, что он писал очерки для “Harper’s Weekly”. Ни одного не смогли найти. В некрологе, опубликованном 9 июля нью-йоркской “Herald”, упоминалось, что он служил телеграфистом в Потомакской армии, но в Национальном архиве не содержалось никаких документов, указывающих на него.

Келлог выехал из Форта Линкольн с пачкой низкосортной серой бумаги и с дневником, который в какой-то момент он оставил в макдугаловском обозе. Ранец из промасленной ткани и этот  дневник  впоследствии были доставлены  в Бисмарк и переданы аптекарю,  игравшему с Келлогом в шахматы. Теперь ими владеет  историческое общество штата. Ранец девятнадцатого века, содержащий несколько личных предметов: проволочные очки, коробку из-под “Bull Durham”, одну темную рубашку из мягкой ткани - таково было имущество Келлога.

Его записки охватывают период с 17 мая по 9 июня - от Форта Линкольн до реки Паудер. Каждый день он отмечает пройденные мили, регистрирует ветер, снег, дождь, облака, неполадки фургонов, антилоп, раздражительность генерала Терри. В записях нет ничего глубокого, ничего запоминающегося, ничего того, что звенит в душе. Это скучный отчет заурядного человека на муле.

Все записи, которые вел Келлог с 10 июня и до конца, утеряны. Утверждалось, что листы бумаги были разбросаны по траве подле его тела. Может, так оно и было. В любом случае, значимость Келлога как репортера похоже оборвалась с теми полуночными посланиями, написанными на борту “Дальнего Запада” и с той полной решимости запиской своему боссу.

Если бы он отправился с Рино или Бентином, то мог бы спастись, и мы бы получили компетентное описание событий, хотя и не образцовое.  На пути из Форта Линкольн Келлог ни разу не избрал для описания хоть какую-то яркую деталь. Мы больше узнаем из обрывочных откровений солдат, поглощенных мыслями о том смертельно опасном деле, ожидающем их впереди, чем из записок Келлога. Что он наблюдал в те предпоследние моменты - вид долины, атаку Рино, Кастера на гряде. Конечно, возможно, что это из ряда вон выходящее зрелище пробудило его от спячки, хотя между Бисмарком и рекой Паудер его карандаш не набросал и шести завораживающих строчек. Черноногий-Сиу по имени Убить Орла говорил, что когда индейцы   устремились через Литтл Бигхорн, они летели подобно рою пчел из улья. Такие выразительные образы никогда не приходили  на ум Келлогу.

Капитан Чарльз Кинг писал, что все впечатляющее и эффектное, что есть на войне, принадлежало индейцам. А те разъяренные воины, хлынувшие из селения, должны были быть настолько живописны, насколько это могли сделать уголь, бизонья кровь, пигменты и перья. Один Сиу завернулся в медвежью шкуру. Другие скакали обнаженными, их кожа была покрыта священной раскраской.  По-видимому,  дюжина Шайенов и сорок или пятьдесят Сиу надели военные головные уборы с длинными шлейфами. Белый Лось был в знаменитом головном уборе, сделанном по замыслу  его дяди. Этот убор украшали стрекозы и бабочки; раздвоенный ласточкин хвост был пришит между двойным рядом хвостовых орлиных перьев на шлейфе. Головной убор Солнечного Медведя был первобытен и неистов: спереди торчал бизоний рог, прикрепленный к налобной повязке.

Деревянная Нога  довольно много времени посвятил своей подготовке к бою. В первый день, когда он участвовал в схватке с Рино в долине, этот Шайен облачился в матерчатую рубаху, расшитые бисером мокасины и леггины, подаренные ему Хункпапа-Сиу. На лице был нарисован черно-синий круг, а кожа внутри него раскрашена в красный и желтый цвета - неизменная раскраска, “сделанная мне Красношерстным Медведем в ходе моей первой подготовке к получению магической силы”. Отец всячески торопил его, но Деревянная Нога изучал себя в зеркальце. Он расчесал волосы. Их следовало хорошенько смазать жиром и аккуратно заплести, но отец снова поторопил его, “поэтому я перевязал их ремешком из оленьей кожи на затылке, чтобы они свободно спадали оттуда”. На второй день ему  показалось, что лучше будет одеться по-иному. Он обсудил это с отцом, который посоветовал надеть солдатскую форму, хотя рукава заканчивались над запястьями, а штанины были выше лодыжек. Одетый таким образом, в  добытой в сражении на Роузбаде большой белой шляпе,  смотря на себя вовсе не так, как  на него поглядели бы белые, Деревянная Нога отправился   за солдатами Рино, пойманными в ловушку на холме.

Последний бой Кастера

Последний бой Кастера

Два года спустя генерал Нельсон Майлс шел вверх по долине Йеллоустона, обследуя предполагаемый маршрут новой телеграфной линии. В устье Бигхорна он наткнулся на лагерь Кроу. Они всегда были дружественны по отношению к белым, а теперь,  когда те очистили эту местность от Сиу, Кроу были особо рады Майлсу. Они устроили для него представление. “Я часто жалел, что со мной не было Фредерика Ремингтона[13]”, - говорил Майлс. “Их лошади были раскрашены в самые фантастические цвета и украшены блестками, крашеным конским волосом и ястребиными перьями. Они казались такими же дикими и необузданными, как и их всадники - мчащиеся, встающие на дыбы, бросающиеся вперед, однако контролируемые наилучшими наездниками в мире. Воины были расписаны и украшены всеми мыслимыми способами. Не было и двух, похожих друг на друга. Их боевые рубахи были украшены  лосиными зубами, серебром, жемчугом, бисером и иглами дикобраза -  богатейшая отделка и редчайшее мастерство. Некоторые воины носили ожерелья из медвежьих когтей, а локоны человеческих скальпов свисали с копий. Их боевые головные уборы из орлиных перьев колыхались на ветру...”. Майлс был настолько ослеплен этим великолепием, что описал это зрелище почти идентичными словами в двух мемуарах, написанных с разрывом в четырнадцать лет. Никогда, отмечает Майлс,  ему не доводилось лицезреть подобного. Однако представление, устроенное этими Кроу, должно быть, было бледной картиной в сравнении с варварским морем Сиукских и Шайенских воинов. 

Некоторые из тех индейцев на Литтл Бигхорне возможно носили серебряные медали, напоминавшие о совете 1851 года в Форте Ларами. Их раздавали влиятельным вождям. На аверсе была отчеканена голова Президента Милларда Филмора[14], на реверсе - рукопожатие, символизирующее мир и взаимодоверие. Возможно также, что на кое-ком были британские медали, пожалованные вождям Сиу от имени короля Георга III во времена Американской революции. Эти, конечно, стали ценным наследием и известно, что несколькими из них  владели племенные лидеры еще в 1876 году. Когда Сидящий Бык пересек канадскую границу, его встретил инспектор Дж.М. Уолш из Конной полиции,  спросивший вождя, зачем тот пришел. Сидящий Бык показал одну или более из этих старинных медалей и произнес: “Мы - британские индейцы. Наши деды росли на британской земле”. Поэтому вполне вероятно, принимая во внимание, как сильно эти люди заботились о своем внешнем виде, что полдюжины серебряных образов короля Георга внесли свой вклад в ту картину.

Для войск Кастера, замкнутых внутри вертящегося круга, это зрелище завершилось так же, как и для тех, кому довелось лицезреть извивающиеся волосы Медузы Горгоны.  Все это  просто не могло закончиться по-иному, поскольку Великий Дух скакал вместе с этими индейцами. Желчь сам видел его, скачущего на угольно-черном коне.

Сколько это продолжалось, не знает никто. Недолго. Кавалерийский полк ни был обучен, ни имел достаточно припасов, чтобы вести длительную  оборону. Джеймс Мэннион, утверждавший, что был очевидцем, рассказывал, что генерал призвал немногих оставшихся в живых  следовать за ним и ухитрился пробиться сквозь толпу воющих дикарей. Однако, обнаружив, что лишь один скаут Кроу спасся вместе с ним, Кастер по-рыцарски опустил поводья. Кроу, понимавший, что возвращение означает верную смерть, схватил лошадь Кастера  за уздечку. После этого бесстрашный  генерал рассмеялся,  “и, зажав поводья в зубах, с револьвером в каждой руке, он издал неистовый крик и устремился назад в ад  дыма и летящих пуль...”.

У Кастера имелось два револьвера, и с набитым поводьями ртом, наверное,  можно испустить неистовый крик, так что в этом месте Мэннион может быть не повинен ни в чем, кроме гиперболы. Однако по разным причинам, включая тот факт, что у него были неважные верительные грамоты, история вызывает подозрения.                                                                             

 В 1887 году старый Шайен, несомненно  участвовавший в сражении, рассказал Франку Линдерману, что пока продолжался бой, солнце прошло по небу всего  “ширину палаточного шеста”.

Какова ширина палаточного шеста? Три дюйма, четыре, пять.

Сколько времени понадобится солнцу, чтобы пройти такое расстояние? Пятнадцать минут. Двадцать минут.

Боевой отряд Оглалов

Боевой отряд Оглалов

Тот старый Шайен снял кору   с нескольких щепочек и палочек и воткнул их в горку земли. Он размещал их в определенном порядке, а потом снова передвигал с места на место, очевидно пытаясь вспомнить, как располагались  люди Кастера. Наконец все щепочки выстроились, как того  требовалось. Но неожиданно индеец зачерпнул их в пригоршню, пишет Линдерман, “и отбросил их с презрением прочь. ‘Пуф!’, - сказал он,  дунув на свои пустые ладони”.

Доктор Маркис считал, что Линдерман не понял     сказанное ему этим старым Шайеном. Бой длился довольно долго, как это было выражено неторопливыми движениями старого воина. Все новая и новая перестановка щепок не означала, что Шайен с трудом припоминал события - это указывало на то, что солдаты меняли позицию. То, что он злобно отбросил их в сторону, означало, что они бежали вместо того, чтобы храбро сражаться. Дутье на ладони или плевание на пальцы подразумевало, что солдаты сражались между собой. То есть, они убивали друг друга.

Желчь говорил, что бой длился около часа. Он рассказал, что голубые мундиры были спешены, когда индейцы нахлынули на них. Даже если бы солдаты и сидели верхом, сражение длилось бы ненамного дольше, поскольку американские кони  устали и были голодны. Они настолько проголодались, что щипали траву во время сражения.

Капитан Джордж Йейтс

Капитан Джордж Йейтс

Последнее сопротивление возможно было сломлено  группой жаждущих славы молодых храбрых,  считавших, что то был хороший день для смерти. Не сохранилось ни имен Сиу, ни имен большинства Шайенов, но среди последних были Маленький Вихрь, Сжатая Рука,  Разрезанный Живот и Шумно Ходящий. Всего их было, вероятно, около двадцати. В ночь перед сражением в их честь проводились танцы - это указывает на то, что появление голубых мундиров предвиделось - и следующим утром они прошли шествием по селению, сопровождаемые стариком, призывавшим всех взглянуть на этих мальчиков, поскольку никто никогда их больше не увидит. Они были последними, вступившими в бой. Глашатаи Сиу разъезжали по лагерю, оповещая воинов, чтобы те были готовы к рукопашной, как только эти мальчики покажут пример. Наконец они поднялись от реки вверх к тому месту, где ныне находится музей. Говорили, что кто-то из них обратил в бегство серых лошадей из роты “Е” лейтенанта Смита, в то время как остальные устремились вверх по склону на Кастера. Несколько объятых ужасом вашичу пытались спастись, убежав вдоль по гряде.

Пятьдесят или шестьдесят человек умерли вместе с Кастером. Судя по всему, несколько кавалеристов отпустили на волю своих лошадей. Однако уже век ходят споры, почему они  поступили так, если это было в действительности. Другие стреляли в своих коней, чтобы соорудить баррикаду - ряд конских трупов лежал в виде  довольно правильного круга  в десять или пятнадцать футов в диаметре. Бентин свидетельствовал, что, побывав на поле битвы, он увидел “сектор круга из мертвых лошадей”.

Роты “C”, “E”,  “F”,  “I” и “L” следовали за генералом. Они располагались пятью беспорядочными группами, хотя ближе к концу - в те последние моменты - роты начали рассыпаться на людей, сражавшихся все более мелкими группками, по трое и по четверо, парами, в одиночку. Поэтому тела были разбросаны  по всему склону и на сотни ярдов по гряде. Все же, можно увидеть, что первоначально там было пять рот. Сверху, как если бы кто-то взглянул на музейную топографическую карту поля сражения, они создают впечатление того, что были свободно расположены в виде формы V - наконечника стрелы, если кому-то так нравится - с генералом Кастером на ее кончике, указывающем на север. Слегка  на северо-запад, если более точно.

Поскольку многие из погибших подле него принадлежали к роте “F” капитана Йейтса, большинство исследователей делает вывод, что Кастер руководил боем, двигаясь вместе с Йейтсом. Однако более половины офицеров со всего батальона были обнаружены в этой группе, особенно стоит отметить Тома Кастера и Алгернона Смита из роты “Е”. Странно. Эти офицеры должны были бы оставаться со своими ротами. Выдвигались различные теории.

Чарльз Кульман предположил, что Йейтс, Смит и Том Кастер собрались выслушать последние указания генерала.

Доктор Маркис предполагал, что генерал погиб в самом начале сражения, после чего Йейтс принял командование. Следующим по старшинству был капитан Кио, однако он мог быть сразу же убит, и в этом случае командование переходило к Тому Кастеру. Такой ход событий объясняет присутствие Тома. Что касается лейтенанта Смита - когда погибла рота “Е”, он мог выжить и явиться в полевой штаб, что было бы логично. Однако, как указывает сам Маркис, никто не знает, когда погиб генерал.

Объяснение Бентина было наипростейшим: полнейшая неразбериха.

Что до времени суток, то тут есть расхождения. В Монтане могло быть ненамного позднее полудня, хотя часы, бывшие у солдат, отмечали середину дня. До 1894 года  в Соединенных Штатах не было часовых поясов. Каждое поселение, или деревня, или форт устанавливали свои часы согласно столице. Форт Линкольн жил по чикагскому времени.

Почему Седьмая Кавалерия потерпела поражение? Теорий вероятно столько же, сколько историков. Маркис допускает, наряду с неопытными войсками и вводящими в заблуждение рапортами из Вашингтона, третью причину, которую он называет “основополагающим обстоятельством” - убеждение, вынашиваемое американцами, что индейцы ничего не жаждут так сильно, как  захватить пленных, в особенности бледнолицых, с целью подвергнуть их пыткам. Это мнение, настаивает Маркис, не лишенное некоторых оснований, было умышленно преувеличено с тем, чтобы возбудить расовую ненависть, которая служила бы извинением белой экспансии и оправдывала убийства краснокожих. “Каждый первый солдат Кастера был пропитан наукой подобного рода. Для них индейцы были воплощением зла. В критический день и в критический момент они стали жертвами этих внушений”.

Если Маркис прав, а солдаты нашего взрывоопасного века столь же наивны – подтекст выходит за пределы разумного.

Последним оставшимся  в живых голубым мундиром, согласно  воспоминаниям Деревянной Ноги, был  крепкого телосложения офицер с  длинными, завивающимися на конце усами. Казалось, все вашичу мертвы, но тут один из них пошевелился и попытался усесться. Он приподнялся и  оперся на левый локоть, озираясь с диким выражением на лице. В правой руке он держал револьвер. Терзавшие трупы скво, мальчишки и старики бросились наутек, решив, что этот солдат вернулся из мира духов, но один Сиу выхватил револьвер из рук голубого мундира и выстрелил ему в голову. Затем прочие индейцы, вновь набравшись храбрости, ринулись на него и яростно изрубили труп. Неясно, кем был этот офицер. Известно лишь то, что он был капитаном, поскольку Шайены  говорили, что он носил две металлические полоски. Это мог быть Майлс Кио, хотя  описание не совсем соответствует его внешности.

Арапах по имени Водяной Человек (Waterman) также говорил о случавшемся время   от времени движении среди мертвецов, и всякий раз, когда это  происходило, скво убегали прочь. Водяной Человек не знал, что такого делали  женщины, что могло бы заставить эти тела шевелиться. Он не глядел.

Мангас Колорадо

Мангас Колорадо

Обезображивание мертвецов и умирающих выглядит доисторическим варварством, подобным ритуалам в пещерах Ледникового периода, но, изучая прошлое, следует соблюдать осторожность. Эдгар Стюарт указывает на то, что ошибочно налагать стандарты одной расы на другую. Кроме того, снова и снова мы узнаем о цивилизованных современниках, обращающихся  к  манерам палеолита. Как писал Г.Дж. Уэллс, если вы  сильно разозлите или испугаете кого-нибудь, то на вас взглянут красные возбужденные глаза пещерного человека. 3 сентября 1855 года, например, во время нападения на селение Брюле севернее реки Платт, солдаты генерала Харни срезали лобковую растительность мертвых скво. Четырнадцатилетний Сиу по имени Вьющиеся Волосы   видел изуродованные гениталии этих женщин, однако можно лишь вообразить, какое влияние оказало  подобное зрелище на этого мальчика, ставшего позже известным под именем Неистовая Лошадь.                      

Затем был здоровенный вождь Апачей Красные Рукава - Мангас Колорадас[15] или Мангус Колорадо, как  фронтирные гринго неправильно произносили это имя. “Он мне нужен завтра живым или мертвым”, - сказал генерал Джордж Уэст часовым: “Вы поняли?”. Часовые поняли. Поздней ночью они нагрели на огне свои штыки и стали прикладывать их к ступням и ногам своего пленника. Красные Рукава, завернутый в одеяло, начал говорить  им, что он не ребенок, чтобы играть с ним. Тогда часовые подняли свои винтовки и застрелили его. Затем солдаты разрядили в него свои пистолеты, просто так, уверенности ради, и доложили, что пленник убит при попытке к бегству. На следующее утро некий Джон Т. Райт, желавший заполучить скальп вождя, попросил нож у лагерного повара Уильяма Лалье (Lallier). Лалье  предложил ему нож “боуи”. Райт снял скальп, обернул тяжелые черные волосы вокруг окровавленной кожи и сунул его к себе в карман. Позже  солдаты, личности которых так и не были установлены, отрезали голову вождя, которую сварили и отправили в Смитсоновский институт. Через некоторое время голова была приобретена френологом мистером О.С. Фоулером.

Капитан Джек[16], неуловимый Модок, схвачен был скорее случайно. После того как его повесили и захоронили, тело эксгумировали и набальзамировали. Малое время спустя оно появилось в восточных городах в качестве ярмарочного аттракциона: вход - десять центов.

Если кто-либо решит составить перечень подобных примеров, то их число будет ограничено лишь количеством времени, проведенного за перелистыванием затхлых страниц.  В семнадцатом веке Роберт Кавелье, сеньор де Ла Салль[17], в глубокой глуши Нового света возле руин Форта Кревекур (Crevecouer)  наткнулся на деревянную планку, на которой было написано каким-то французским дезертиром:

NOUS  SOMMES TOUS  SAUVAGES[18]



[1] Будучи канадцем, Кук являлся подданным английской королевы Виктории, отсюда и это прозвище.

[2] Президент Линкольн был убит 14 апреля 1865 г. в театре Форда. В тот вечер там шла комедия Тома Тэйлора “Наша американская кузина”.

[3] Правильное написание по-английски - Cooke, хотя оба эти варианта произносятся одинаково.

[4] Agnus Dei (лат.) – Агнец Божий.

[5] Одно из ирландских наречий.

[6] Оуэн’с гарден (Owen’s garden –англ) – Сад Оуэна.

[7] Карлоу, Лимерик – города в Ирландии.

[8]   Let Bacchus’ sons be not dismayed                     

     But join with me each jovial blade;                       

     Come booze and sing and lend your aid              

     To help me with the chorus.                                

           CHORUS                                                                                

     Instead of Spa we’ll drink down ale.                   

     And pay the reckoning on the nail;                                              

     No man for  debt shall go to gaol                         

                   From Garry Owen in glory.                                 

[9] Ладонь (hand - англ.) - мера длины при измерении лошадей = 10 см.

[10] Ореада – в греческой мифологии нимфа гор.

[11] Джон Мэхью Уэйнрайт (1883-1953) – американский генерал, возглавивший в марте 1942 года оборону Батаана – полуострова на Филиппинах, куда зимой 1941-42 г.г. японцы отбросили американские и филиппинские войска. После нескольких месяцев героической обороны, 9 апреля 1942 г., американцы капитулировали, и до 1945 г. Уэйнрайт находился в японском плену. По возвращении из плена был награжден медалью Славы.  

[12] Киванис-Интернешнл (Kiwanis International) – международная общественная организация, объединяющая деловых людей и специалистов различных отраслей экономики. Создана в 1915 г. в Детройте. Киванис-Клубы организованы повсеместно в США и Канаде. 

[13] Фредерик Ремингтон (1861-1909) – американский художник, посвятивший свое творчество Дикому Западу.

[14] Миллард Филмор (1800- 74) - 13-ый Президент США (1850-53) от партии вигов.

[15] Мангас Колорадо (около1791-1863 г.г.) - вождь Апачей. Был приглашен на мирные переговоры, захвачен в плен и убит.

[16] Капитан Джек (? – 1873 г.г.) – вождь племени Модок из Северной Калифорнии. Капитан Джек возглавил Модоков в их войне с белыми в 1872-73 годах, которая явилась следствием решения правительства США переместить Модоков в резервацию. В июне 1873 Капитан Джек с остатками своего отряда был захвачен в плен и приговорен  к повешению за убийство двух парламентеров. Его повесили 3 октября того же года.

[17] Роберт Кавелье сеньор де Ла Салль – французский путешественник XVII века. Первым из белых достиг устья Миссисипи и присоединил к Франции обширную территорию, ставшую известной как Луизиана. 

[18] Мы все дикари (фр.).