Глава 15

Эван Коннелл ::: Сын Утренней Звезды. Кастер и Литтл-Бигхорн

Движущийся на юг  по долине Роузбада полк Кастера был встречен приятными летними ароматами - теми же самыми, которые неделей раньше приветствовали генерала Крука. Запах сливы, диких яблонь, и благоухание диких роз смешивались с лошадиным потом, немытыми людьми и едкой пылью.

Скауты напали на оставленный индейцами след и проследили его до местоположения последнего лагеря. Там были неисчислимые очертания кругов от викиапов[1] и типи, указывающие на то, что  Сиу собралось гораздо больше, чем кто-либо мог ожидать. Вся трава в округе была выедена тысячами пони, их помет ковром покрывал землю.

Вырезанное на камне изображение, обнаруженное возле этой стоянки, стало причиной неких споров среди скаутов Ри, но, в конце концов, Кровавый Нож истолковал его смысл. На камне были  два буйвола – один, судя по всему, раненый, второй бил копьем. Буйвол поменьше олицетворял Кастера с войсками, следовательно больший должен был представлять Дакотов. Послание было таковым: Не следуйте за Дакотами в страну Бигхорна, в которую они ушли, иначе они повернутся и уничтожат вас. Кровавый Нож и его товарищи были неправы, приписывая эту пиктограмму Дакота-Сиу, поскольку она была начертана  еще в доисторические времена, но не в  этом суть. Хотя Ри, быть может, были неважными этнографами, они понимали, что вот, вот должно было произойти.

Накануне сражения войска Кастера увидели относительно свежий скальп, привязанный к воткнутой в землю палке. Его невозможно было идентифицировать, но есть мнение, что он был снят с головы рядового Огастина Стоукера, который вместе с рядовым Рамейром и возницей Куинном ушел без разрешения на охоту из лагеря Гиббона.

В тот же самый день, когда люди Кастера обнаружили этот скальп, они наткнулись на более тревожный знак. Рядовой Колман писал:

 

Покинули лагерь этим утром в обычный час след ведет вверх по Ручью Моя Рота “В” была в авангарде проследив след в течение четырех часов мы Пришли к Круглой беседке около двухсот футов в Окружности построенную из рогатин и мощных шестов  там было дерево в Центре 35 футов высатой вокруг которого был уложен ряд Безоньих голов  это место предназначалось для Рилигиозной Циримонии Называемой  Пляской солнца обычно практикуемой этим племенем прежде чем выйти на  Тропу Войны...

Подношение бизонам

Пляска Солнца[2] - ранние торговцы мехами называли ее Магической Палаткой - очевидно развилась в течение восемнадцатого века  среди Шайенов, хотя, возможно, они научились ей у Сутайо[3], которые были то ли предшественниками Шайенов, то ли слились с ними. Она происходила каждое лето, когда племена собирались в один гигантский круг, открытый на восток. Здесь они взывали к Великой Тайне – Вакан-Танке[4].

Это благоговение перед востоком, где зарождается солнце, повторяется вновь и вновь. Гриннель говорит, что индейцы собирали бизоньи черепа и располагали их в прерии в виде фантастических узоров, обращенных к восходу. Он сам видел шестьдесят черепов, раскрашенных красными и синими полосами и кругами. Они лежали пятью параллельными рядами, глядя на восток. Вестал рассказывает, что когда Сиу находили  бизоний скелет, кто-нибудь обязательно спешивался и поворачивал череп к востоку, выражая тем самым благодарность этим животным, чья плоть питала индейцев, и чьи шкуры обогревали их. Даже в пустынях Юго-Запада, стране вечного солнца, охотник, убивший оленя, поворачивал его головой на восток.

Палатка Пляски Солнца

Палатка Пляски Солнца

Сиукская палатка Пляски Солнца обычно была около 150 футов в поперечнике с двадцатифутовым шестом посередине[5], с которого свисало множество ремней из сыромятной кожи или сплетенных из бизоньего волоса. Шаман, оттянув и проколов кожу на груди танцора, просовывал в эти проколы палочки. Палочки привязывались к свисавшим со столба ремням, которые натягивались, пока воину не приходилось встать на цыпочки. При этом кожа на груди испытуемого могла оттянуться на три-четыре дюйма.  Были другие варианты, более похвальные, так как  причиняли более сильные муки. Палочки могли продеть через щеки танцора, прямо под глазами, или же через плотные спинные мускулы. Но как бы его не привязали, танцору непременно вручали украшенный орлиный свисток, чтобы он дул в него во время танца.

Они могли танцевать часами, обратив к солнцу свой взор[6]. Джордж Бент говорит, что  те, кто проходил через эти мучения, обычно делали подарки зрителям. Чаще всего они раздавали  лошадей, но те, кто хотел показать себя в наиболее выгодном свете, могли отдать все, включая собственных сестер.

Это был обряд инициации, проверка на стойкость, и если молящийся начинал рыдать или падал духом,  с ним следовало обращаться как с женщиной до конца его дней. Генералу и Элизабет довелось познакомиться с одним из таких несчастных. Проходя испытание, он потерял сознание, а когда очнулся, то попросил, чтобы его освободили от дальнейших мучений. С того дня этот индеец  носил женскую одежду и готовил пищу. Воины насмехались над ним. Для скво он перестал существовать, они вспоминали о нем лишь тогда, когда требовалось нагрузить его дополнительной работой. Деревянная Нога, который называет этот ритуал Великой Магической пляской, ни разу не решился принять в нем участие, но его отказ не был истолкован как проявление трусости. Некоторые из наиболее доблестных воинов, включая Неистовую Лошадь, не относились к этой пляске как к необходимому аттестату зрелости.

Пляска Солнца, начало XIX в.

Пляска Солнца, начало XIX в.

Эта церемония кажется никак не связанной с чем-либо, известным городским жителям, хотя нельзя сказать, что она так уж далека от нас. Основой Пляски Солнца был танец, который, как указывает полковник Додж, является фундаментом всех религиозных обрядов. Даже наиболее мягкие формы христианских богослужений содержат ритмичные смены поз - сидение, стояние, коленопреклонение - что является модификацией первобытной потребности к движению, возможно, сохранившимися в нашем подсознании рудиментами памяти первобытных охотников.

Во всяком случае, палатка Пляски Солнца обнаруженная   скаутами Кастера, находилась  несколькими сотнями ярдов западнее шоссе, которое идет сейчас параллельно Роузбад-Крик. Центральный тополиный шест был необычно велик. Высота в тридцать пять футов, согласно рядовому Колману,  является, вероятно, скромной оценкой.  Известные своей храбростью воины выбрали это дерево и, исхлестав тополь своими жезлами для ку,  срубили его. В этом им помогала группа девственниц.  Ветки отрезали, и шест доставили в лагерь Хункпапов, где его раскрасили. Белый, зеленый, желтый, красный - каждый цвет был обращен в  ту сторону,  которую он символизировал: север, восток, юг, запад. Затем шест поставили вертикально и к вершине привязали приношения в виде табака, вишневых палочек, красной накидки и двух кусков бизоньей кожи - один был вырезан в виде этого животного, другой - в виде человека.  

Каркас палатки потения

Каркас палатки потения

Только Хункпапы принимали участие в церемонии. Среди них был Сидящий Бык. Его руки и ноги были окрашены красным. Синие полосы, символизирующие небо, пересекали плечи. Перед тем как присоединиться к танцорам, он сел на землю спиной к центральному шесту. Приемный брат Сидящего Быка при помощи шила и ножа срезал с каждой из его рук по пятьдесят кусочков кожи, начиная с правого запястья и поднимаясь выше, к плечу. Это заняло около получаса. По мере удаления кожи Сидящий Бык  затянул  сымпровизированный гимн или песню, моля вездесущего духа о благополучии   своего народа.

Женщина Хункпапа, присутствовавшая там, говорила, что другие танцоры разрывали кожу и освобождались от пут или же не выдерживали боли, но Сидящий Бык, казалось, и не подозревал о крови, струившейся по его рукам и груди, и не делал попыток освободиться. Обратив лицо к солнцу, он танцевал беспрерывно на протяжении двух дней и ночей. На утро третьего дня Сидящий Бык потерял сознание или впал в транс. Очнувшись, он поведал о своем видении, в котором Сиу убивали вражеских солдат. Он видел этих солдат, падающих вниз головами прямо в лагерь Дакотов. Скауты Кастера нашли это видение, запечатленное на ровной песчаной площадке внутри одной из палаток потения: голубые мундиры, сыпящиеся как саранча на индейское селение.

Смысл этой песчаной пиктограммы был абсолютно понятен кастеровским скаутам - Ри и Кроу, но неизвестно, догадались ли они - или, быть может, вычислили по  непостижимым для белых уликам - что это видение Сидящего Быка. Если они и знали личность познавшего это видение, то не передали эти плохие новости своему златовласому генералу.

В другой палатке потения они обнаружили и истолковали Кастеру другую, довольно мрачную иконограмму Сиу, предсказывающую победу: три красных камня в ряд. Кроме того, Скауты  показали ему выложенную из камней пирамиду - с черепом быка с одной стороны и  черепом коровы с другой. В коровий череп была воткнута палочка. Это означало, что Сиу будут сражаться как буйволы, и белые побегут как женщины.

Скаут по имени Солдат наткнулся на место проведения загадочного обряда, значение которого не столь очевидно - шкура теленка,  привязанная к четырем воткнутым в землю палкам. Там же лежали сделанные согласно обету подношения. Как бы там ни было, в чем нельзя было ошибиться, так это в уверенности этих индейцев в себе.

Выше по Роузбад-Крик индейский след был более мили в ширину, а земля так изборождена тысячами шестов индейских волокуш, что напоминала вспаханное поле.

Скаут Кроу Волосатый Мокасин

Скаут Кроу Волосатый Мокасин

Скауты Кроу нашли выброшенные трофеи: скальпы и бороды белых людей. Они показали их Кастеру,  сказавшему им на языке жестов, что он послан Великим Отцом из Вашингтона, чтобы покорить этих Сиу, которые  убивают белых людей.  Кастер   передал жестами, что хотя и сам он может погибнуть, но  Сиу испытают  на себе его  гнев. “Не знаю, выживу ли я в этой битве, но если останусь в живых, то доложу о вас, ребята, и вы станете вождями Кроу”.

Материализующиеся тут и там знамения - предвестники грядущей беды - тревожили обеспокоенных суеверных солдат не меньше, чем раскрашенные камни и бизоньи черепа  - скаутов. Упал раздвоенный штандарт  Кастера, сдутый порывом ветра. Находившийся поблизости лейтенант Годфри поднял его и воткнул флагшток в землю.  Штандарт опять  повалился на траву.  “Затем я воткнул древко в землю там, где его подпирала полынь. В то время этот случай не произвел на меня никакого впечатления, но после сражения один офицер спросил меня, помню ли я об этом. Он наблюдал, как падал штандарт,  счел это дурным предзнаменованием и уверился в том, что мы будем разбиты”.

Последний раз они встали лагерем 24 июня.

Одинокий Чарли раздавал содержимое своего вещевого мешка: рубашки, табак, кисточку для бритья - все, что у него было. Скаут Билли Джексон говорил, что некоторые отказывались брать что-то у Чарли, а другие делали это с видимой неохотой. “У нас не было аппетита - нам не хотелось ни кофе, ни наших галет...”.

Рядовой Уильям Тэйлор из роты “А” капитана Мойлана пережил следующие два дня. Годами позже он переписывался с Элизабет. Как ей рассказал Тэйлор, покончив со скромным ужином, он решил, что полк остановился на ночевку, и улегся спать.  Бивуак его роты располагался возле штаба полка, и, лежа на земле, он мог видеть генерала Кастера, сидящего перед палаткой. Вскоре подошел кое-кто из офицеров. Кастер дал им наставления, и они, было, собрались расходиться, но задержались и запели “Annie Laurie”, за которой последовали “Little Footsteps Slow and Gentle”, “The Good Bye at the Door” и “Doxology”. После чего - это показалось рядовому Тэйлору  непочтительным - они спели “... что до него, он веселый добрый парень, чего никто не может отрицать”. Затем офицеры пожелали доброй ночи и разошлись.  Лагерь погрузился в полную тишину, лишь изредка нарушаемую цоканьем лошадиных копыт. Еще двадцать второго июня Кастер запретил подавать сигналы горном и  шуметь без надобности, поэтому странно, что он допустил эту печальную серенаду.

На этом совете, свидетелем которого стал Тэйлор, Кастер сказал, что  хотел бы еще до рассвета  подобраться как можно ближе к водоразделу. Поэтому вместо ночного отдыха следовало возобновить марш.

Около одиннадцати часов вечера они выступили вверх по длинному склону вперед к хребту, и, согласно многим воспоминаниям, полк производил необычайный шум. Годфри рассказывал, что цокот конских копыт и бряцанье снаряжения делали невозможным расслышать что-либо еще. Ночь была настолько темна, что им было трудно идти вслед. Время от времени его люди останавливались, чтобы прислушаться, “иногда свистя или окликая” до тех пор, пока не получали ответа. Бентин ориентировался по шуму, издаваемому сковородой или жестяной чашкой, брякающей по седлу солдата, который ехал в голове роты. Но самый громкий шум исходил из обоза. Мулы отстаивали свою индивидуальность чередой криков, разносившихся на мили.

Даже если бы полк и шел в абсолютной тишине, его все равно могли бы обнаружить, поскольку индеец прикосновением кончика пальца к земле издалека мог уловить мерную поступь кавалерии. Даже белые солдаты, чувства которых были притуплены городской жизнью, могли услышать передаваемые через землю послания. В ноябре 1876-го,  когда Рэнальд МакКензи приближался к селению Тупого Ножа, его скауты, припав к земле, слышали Шайенские пляски. Один из этих скаутов слегка подтолкнул локтем капитана Бурка, “затем, характерным для дикарей образом, указал губами вверх на каньон... Мы бросились на землю и с потрясающей отчетливостью услышали глухое звучание барабанов...”.

Около половины третьего утра один из скаутов Кроу, которого лейтенант Брэдли  через два дня встретил далеко от поля битвы - Волосатый Мокасин - забрался на холм, с которого он мог видеть долину Литтл Бигхорна. Этот холм использовался в качестве наблюдательного пункта годами, быть может  веками, и индейцы упоминали о нем как о “Кроу’с  Нест ” – “Вороньем Гнезде” - относя это название не к племени Кроу, но к птице, вероятно потому, что когда-то там видели большое гнездо. Земля под соснами была усеяна кремневыми и агатовыми осколками - результат деятельности поколений скучающих часовых, заполнявших часы ожидания изготовлением наконечников для стрел.

На заре Волосатый Мокасин тихо прокричал совой, и это сообщение не могло быть неверно истолковано его компаньонами, находившимися неподалеку. Снова Ри затянули свои песни смерти.

Лейтенант Варнум, командовавший этими скаутами, отправил Красную Звезду с запиской к Кастеру. Полк тогда находился в десяти милях восточнее, завтракая беконом и кофе. Дым костров можно было видеть с холма. Это означало, что его мог углядеть и любой находящийся поблизости Сиу. Никто так и не объяснил, почему Кастер допустил эти костры.

Вскоре полк выступил, о чем возвестило взметнувшееся вверх облако пыли.

Сам Кастер добрался до холма где-то в середине утра. Он не забрался на вершину, но где-то на полпути  одолжил старую подзорную трубу, принадлежащую одному из Кроу. Кастер не смог разглядеть селение, возможно из-за того, что воздух стал менее прозрачен. Тем не менее, он принял на веру слова скаутов Варнума и приказал полку  продолжить движение, обнаружить точное   расположение враждебных индейцев и атаковать. И это несмотря на предупреждение Мича Боуэра о том, что здесь было самое огромное сборище индейцев, какое он, Мич Боуэр, видел более чем за тридцать лет своей жизни на фронтире.

В 1908 году или незадолго до этого фотограф Эдвард С. Кертис повторил маршрут Седьмой и вскарабкался на холм, который, как он полагал, был Вороньим Гнездом.  Он добрался туда в середине дня, когда видимость была снижена дымкой. Тем не менее, Кертис утверждал, что ему открылся прекрасный вид на окрестности, и он мог разглядеть хижины, стоящие там, где в 1876 году располагался индейский лагерь. В бинокль Кертис мог  различить объекты и поменьше хижин и  был озадачен неспособностью Кастера хоть что-то увидеть, несмотря на то, что скауты Ри и Кроу сообщали о террасах, коричневых от пони, и таком множестве типи, что долина, казалось, была покрыта белой простыней.                   

Скауты Кастера на поле боя

Скауты Кастера на поле боя

Один вопрос, задаваемый современными исследователями, касается холма, на который поднимался Кертис. Был ли тот в действительности Вороньим Гнездом?  Кертис мог побывать не там, где  думал. Тем не менее, фотограф должен был находиться где-то вблизи, почти на таком же расстоянии от лагеря. Поэтому расследование Кертиса вместо того, чтобы разгадать небольшую загадку, лишь добавило тайн, что часто случается с литтл бигхорнскими детективами.

Кастер несколько раз вырывался вперед из колонны,  чтобы вновь попытаться увидеть враждебное селение при помощи прекрасного  австрийского полевого бинокля, одолженного им у ДеРудио.  В него он смог разглядеть несколько смутных объектов, которые, как заверили его скауты, были табунами пони. ДеРудио говорил, что Кастер так никогда и не вернул ему бинокль. Генерал оставил его при себе,  привез  в долину, и поскольку  бинокль не был найден на поле битвы, то следует заключить, что его заполучил вражеский воин.

“Ото Сиу! Ото Сиу!”, - роптали Ри, когда им сообщили о решении атаковать. Ото Сиу. Много. Слишком много. Сиу повсюду.

Годфри видел Кастера с переводчиком и несколькими Ри, включая Кровавого Ножа, усевшимися на корточках в кружок. Ри говорили. Они были встревожены. Кастер выглядел серьезным, но, похоже, не слушал. В конце концов, Кровавый Нож сказал что-то такое - Годфри не знал, что именно - “что вывело генерала из задумчивости...”.

 

Тем временем сержант и два солдата отправились обратно по следу полка, чтобы найти несколько ящиков с галетами, выпавшими из обоза. Эти сухари, будь они обнаружены путешествующими воинами, конечно, могли выдать присутствие солдат. Абсолютно непонятно, почему эти ящики не были подобраны сразу же,  если только эту потерю не проглядели из-за темноты. А может быть, потеря сухарей так и осталась незамеченной, так как в одном сообщении говорится о том, что сержант оправился  назад за какой-то своей одеждой, соскользнувшей с его седла, и тут он и заметил сухари.

Рядовой Колман записал в своем дневнике под датой 23 июня:

 

Мы промаршировали 8 миль и превязали наших лошадей не расседлывая их и отправились спать несколько Рот потеряли сахар Бекон и Кофе мы потеряли один бок Бекона.

 

Колман, судя по всему, ошибся в дате. Возможно, он упоминает происшествие с сухарями. Независимо от числа - если он говорит правду,  похоже на то, что полк снабдил долину Роузбада довольно большим количеством съестного.

Что бы там они не потеряли, сержант застал врасплох нескольких индейцев, собравшихся вокруг ящика, который один из них  пытался открыть топором. Сержант и солдаты открыли огонь. Индейцы вскочили на своих пони и умчались прочь.

Вождь Шайенов Маленький Волк

Вождь Шайенов Маленький Волк

Этот случай  с потерянными  галетами часто приводится  в качестве оправдания поспешной атаки Кастера. Он не мог больше дожидаться подхода Терри и Гиббона; к тому времени индейцы бы бежали. Не прекратились эти разговоры и по прошествии лет, после того как выяснилось, что индейцы, обнаружившие утерянный провиант, не были  Сиу. То были Шайены вождя Маленького Волка - крошечная группа из семи палаток, находившаяся на пути к большому лагерю. Когда индейцы пересекли путь полка, они были более озадачены, чем встревожены. Шайены не могли поверить в то, что солдаты осмелятся  напасть на такое огромное селение. Они последовали за солдатами,  держась на разумном расстоянии и прячась. Услышав стрельбу, они выглянули из-за  водораздела и увидели, что все в порядке - индейцы и их лагеря остались в долине. Тогда Шайены спустились с холмов - осторожно, поскольку не знали, что произошло, и едва не были перебиты разъяренными Санс-Арками, обвинившими их в том, что это они привели сюда голубых мундиров. Так что знаменитый ящик с галетами не значил ровным счетом ничего. К тому времени, когда Шайены Маленького Волка достигли селения, Кастер был уже мертв.

В 1939 году Оглала по имени Тянет Аркан поведал другую историю. Эти галеты обнаружили Сиу, утверждал он, а тот, кто пытался вскрыть ящик, был десятилетним племянником Сидящего Быка по имени Подвиги.  Этого мальчика  убили солдаты. Так говорил Тянет Аркан.

Независимо от того,  кто были эти индейцы - Сиу или Шайены - все решили, что они появились из лагеря на Литтл Бигхорне, а это значило, что присутствие полка ни для кого больше не является секретом. Соответственно, если Кастер хотел получить преимущество от внезапного нападения, он должен был немедленно атаковать.  Однако, если генерал боялся быть преждевременно обнаруженным, то почему он позволил разводить костры тем утром? Почему он позволил свистеть, перекликаться, стучать сковородками о седло во время ночного перехода?

Возможно, он считал, что, как бы там ни было, враждебные индейцы не смогут скрыться. Терри и Гиббон находились на севере, на западе лежали земли Кроу, а Седьмая тем временем подходила с юго-востока. Прежде чем начать атаку,  Кастер отправил майора Рино перекрыть все отходы на юг, в то время как сам он обрушится с востока. Куда было деваться противнику?

 

Кровавый Нож

Кровавый Нож

Или, может быть, он намеревался вспугнуть индейцев и гнать их на север в объятия к Терри.

Или же, будучи убежденным в успехе, ему было все равно. Он никогда не знал поражений.

В 1904 году один из выживших писал историку Брэйди: “С того часа, как мы покинули Роузбад...  к нему вернулась его прежняя энергия, и он, казалось, не думал ни о чем, кроме как настичь индейцев и ударить по ним”.                 

Другой описывал предвкушение: “... мы быстро двигались вперед с ощущением, что было там впереди нечто такое, что мы должны  увидеть...”.

Они на самом деле двигались быстро. Сержант Райан утверждает в своих мемуарах, что из-за быстрого аллюра ремни, связывающие часть тюков, ослабли, но, вместо того чтобы остановиться и перевязать их заново, ремни просто-напросто перерезали - без сомнений по приказу Кастера - побросав снаряжение вдоль пути.

Итак, они подошли к водоразделу и без колебаний перевалили через него.

Вскоре после этого, около полудня, Кастер и скаут-метис Мич Боуэр обменялись несколькими словами. Боуэр сказал, что они встретят индейцев гораздо больше, чем можно одолеть. Кастер ответил, что если он трусит, то может оставаться в тылу. Боуэр возразил,  сказав, что пойдет за Кастером, куда бы тот ни отправился, но если они вступят в ту долину, то ни один из них не выйдет оттуда живым. Кровавый Нож, присутствовавший там, понял этот разговор; и по некоторым свидетельствам - может быть достоверным, а может быть и нет - немного поразмышляв над ситуацией,  кинул быстрый взгляд на солнце и сказал  языком жестов: “Я не увижу, как ты спускаешься за холмы этой ночью”.

Скаут Билли Джексон говорит, что в самом деле так оно и было, и, читая по рукам Кровавого Ножа, “...  я чуть не задохнулся от волнения. Я понял, что знает, что его смерть близка, и нет возможности избежать ее…”.

Девять дней оставалось до знаменательной даты - 4  Июля - особенно важной в 1876 году, так как  это был столетний юбилей Соединенных Штатов.  Известно, что Кастер и кое-кто из его офицеров хотели посетить открытие  Столетней Выставки в Филадельфии - некоторые солдаты считали, что именно это было причиной его спешки. Кастер с друзьями мог бы успеть на ярмарку, если бы мощь Сиу была быстро сломлена. Подобное объяснение форсированного марша, как бы смехотворно оно ни было, вполне может быть правдой; но нельзя не обратить внимания на менее пустяковую причину. 1876 год был не только столетним юбилеем - это был еще и год выборов президента. В Сент-Луисе вот-вот должен был начаться съезд Демократической партии. Вестовой с депешей мог за два дня доскакать от Литтл Бигхорна до телеграфного пункта в Бозмене, а это значило, что новости о победе могли достичь делегатов в тот момент, когда будет решаться, кто станет кандидатом в президенты на будущих выборах.

По крайней мере, так предполагал Кастер. В действительности, телеграфная линия, растянувшаяся на мили по враждебной территории, судя по всему, временно была вне игры.  Каждый отдельно взятый индеец в любой момент мог порвать провода, так что практически постоянно телеграф мог не работать. Однако Элизабет говорит, что индейцы никогда не досаждали поющим проводам.   Никто не докучает могущественной магии. Что ж, в окрестностях Бисмарка и Форта Линкольн может так оно и было, но только не в прочих местах. После набега на Джулесбург в 1865 году какие-то Шайены скакали в экстазе при свете горевшего телеграфного столба, а Джордж Бент говорит, что время от времени индейцы рубили столбы на костры для пляски скальпов.

О бозменовской телеграфной линии имеются противоречивые сообщения. Маггинс Тэйлор прибыл в Бозмен 3 июля с депешей от генерала Терри, содержащей новости о катастрофе, но эти новости мариновались, так сказать, два дня. Вопрос, почему? Есть предположение, что провода находились на высоте, в то время как телеграфист был повержен ниц. Другими словами, оператор принял участи в праздновании Дня Независимости с таким энтузиазмом, что сам стал вне игры незадолго до прибытия Маггинса из монтанской глуши.

5 июля капитан Д.У. Бенхэм, командир Седьмой Пехоты в Форте Эллис, обратился к помощнику генерал-адъютанта Миссурийского военного округа в Чикаго, Иллинойс. Скаут из команды генерала Терри прибыл в Форт Эллис с важными депешами для штаб-квартиры округа. Капитан Бенхэм лично передал эти материалы в телеграфный пункт Бозмена и был там проинформирован, что линия до Плезнт-Вэли открыта:

 

4 июля я отправился в город проверить, отправлены ли вышеупомянутые телеграммы, и обнаружил, что телеграфный пункт закрыт.

Этим днем, посещая Бозмен, я осведомился, были ли телеграммы, оставленные в конторе 3-его числа отправлены, и узнал, что их отправили по почте этим утром.

Я считаю это пренебрежением службой и преступной халатностью со стороны оператора телеграфа и направляю соответствующий рапорт.

 

Так или иначе, доблестная Седьмая, прикрытая с флангов скаутами Арикаров и Кроу, сопровождаемая некоторыми штатскими - погонщиками мулов, Одиноким Чарли,   младшим братом Бостоном, племянником Армстронгом “Оти” Ридом и корреспондентом Марком Келлогом, который должен был  описать триумф - вскоре после полудня 25 июня этот непобедимый полк остановился    примерно в двенадцати милях юго-восточнее селения Сидящего Быка, чтобы собраться в один кулак и выслушать  генеральские наставления. Считая индейских скаутов, проводников и погонщиков, Кастер вел приблизительно 675 человек.

В этом месте он разделил свои войска - решение, которое вызвало среди стратегов больше споров, чем какой-либо другой поступок Кастера за всю его жизнь. Предлагаются многочисленные объяснения. Простейшее заключается в том,  что он  не знал точно, где находятся враждебные индейцы. На холме ему объяснили, куда надо смотреть, но даже с помощью подзорной трубы или бинокля ДеРудио Кастер не смог ничего увидеть. Поэтому казалось логичным охватить пространство, развернув свои силы.

Были и предположения, что Кастер стал жертвой системы обучения Вест-Пойнта. Там он изучал стратегию европейских маршалов, знавших, как обхватить армию противника за талию или же пригвоздить ее ноги к земле, громя голову. А то, что приносило успех во Франции, или в России, или в Польше, или в Италии должно было бы так же неплохо сработать и в Монтане. В конце концов, принес же подобный подход победу в Оклахоме, где он уничтожил селение Черного Котла.

Перед последним переходом

Перед последним переходом

Рядовому Чарльзу Уиндольфу случилось быть поблизости и слышать, как Бентин произнес: “Не лучше ли нам держать полк вместе, генерал? Если это действительно такое большое селение, как они говорят, нам будет необходим каждый человек”.

Кастер ответил: “У Вас есть приказ”.

Согласно этому приказу Бентин с тремя ротами должен был исследовать бэдленды, лежавшие южнее. Рино с тремя ротами следовало отправиться вниз в долину, пересечь Литтл Бигхорн и атаковать. Сам Кастер должен был следовать за Рино, готовый так или иначе поддержать атаку в зависимости от того, как  развернутся события. Капитану МакДугалу с одной ротой было приказано охранять медлительный уязвимый обоз.

Примерно в это время скаут Кроу Наполовину Желтое Лицо - известный также как  Большой Живот - эхом отразил беспощадное предсказание Кровавого Ножа. “Ты и я”, - сказал он Кастеру: “мы оба вернемся сегодня домой по другой, незнакомой для нас дороге”. Наполовину Желтое Лицо не говорил по-английски, а Кастер не знал языка Кроу - поэтому  осторожные историки подвергают сомнению эту историю.

Однако подобное сообщение можно выразить и без слов, а Кастеру доводилось пользоваться языком жестов, и делал он это неплохо. Наполовину Желтое Лицо жестами мог передать это пророчество, которое Кастер прекрасно понял. Если и так, то генерал проигнорировал его. Он проехал весь этот путь от Бисмарка не для того, чтобы поддаться  унылому  настроению размалеванного  дикаря и позволить тому отговорить себя от своей миссии.  

Шеф скаутов лейтенант Чарльз Варнум

Шеф скаутов лейтенант Чарльз Варнум

То, что Великий Отец в Вашингтоне намеревался уничтожить традиционный образ жизни индейцев, судя по всему ясно осознавалось этими дикими Сиу и Шайенами. Это было причиной, по которой они собирались оказать сопротивление.  Они будут сопротивляться с крайней ожесточенностью. “Индейские скауты Кастера могли ощутить все это в прерийном ветерке”, писал историк Джон Грей, “но они были бессильны передать свои ощущения нечутким и временами надменным белым солдатам”.

Теперь, на уходящем вниз склоне, в соответствии с приказами Кастера Седьмая разделилась на четыре части.

Скауты Ри и Кроу, шедшие впереди наступающих войск, обнаружили украшенное пиктограммами типи. Они остановились, чтобы обследовать его.

Внутри этой палатки  на возвышении лежало тело Санс-Арка по имени Старая Медведица, которому  во время сражения с Круком пуля пробила бедра. Его живым вынесли с поля боя, но когда стало похоже на то, что он умирает, уложили в типи и оставили в покое. Он прожил еще несколько дней, опекаемый женой и родственниками. За день до того, как скауты Кастера обнаружили эту палатку, двое мужчин - родственников Старой Медведицы - убили барсука, выпотрошили его и дали крови застыть в брюшной полости, пока она не образовала кроваво-красное зеркало,   которое могло отразить образ раненого человека. Хассрик процитировал вождя Арнольда Железную Раковину, описавшего этот способ ворожбы: “Если он видел себя таким, каков он есть, то знал, что умрет молодым. Но если он видит себя стариком с убеленными волосами, то кричит: ‘Хай, хай’, благодаря духов. Теперь он знает, что может рискнуть и совершить множество подвигов,  будет жить долго и умрет, опираясь на палку”.

Жена и родные Старой Медведицы заметили, что увиденное им привело его в уныние.

Ночью он умер. Его одели в замшу, раскрасили лицо красной краской и положили на подмостки. Вдова изрезала свои ноги и отрезала косы. Оставив у тела мясо и суп и разукрасив внешнюю сторону палатки священными символами, семья умершего погрузила свои пожитки на травуа и отправилась дальше вниз по ручью.

Скаут Ри по имени Красный Медведь рассказывал, что когда он подошел к этой палатке, то увидел, как другие скауты хлещут ее своими плетьми, поэтому он сделал то же самое. Скаут Красное Перо зашел внутрь, выпил суп и съел какое-то количество мяса.

Ри все еще были в этой палатке, когда прибыл Кастер. Генерал сильно осерчал. Он высказался, по большей части на языке жестов: “Я велел вам мчаться вперед и не останавливаться по пустякам. Вы не подчинились мне… Если кто-то из вас трусит, я заберу у него оружие и сделаю из него женщину”.  Один из скаутов начал дерзить. Он сказал Кастеру, что если генерал поступит так же со всеми своими перепуганными солдатами, то это займет много времени. Остальные скауты рассмеялись. Затем они сообщили Кастеру, что жаждут сражения.

Бентин, следуя приказу, потрусил налево с ротами “D”, “H” и  “K”. Последней, кого он видел из батальона Кастера, была рота лейтенанта Алгернона Смита на серых лошадях, уходившая  быстрым галопом.

Индейский лагерь на берегах Литтл Бигхорна

Индейский лагерь на берегах Литтл Бигхорна

В 1879 году на следственной комиссии по делу Рино Бентин показал, что он не думает, что у Кастера был хоть какой-то план. Бентин сообщил, что получил приказ идти “в долину и охотиться до бесконечности”. Его послали найти индейцев, напасть на них, если они существуют,  и дать Кастеру знать. Если индейцы не будут обнаружены в первой долине, ему следовало отправиться в следующую, в следующую и так далее. Бентин сказал, что таким образом он мог доехать до Форта Бентон. А если бы его трем ротам  не повезло, и они наткнулись бы на крупные силы индейцев, то их бы уничтожили. “Я считал, что это довольно бессодержательный приказ...”. Он проскакал десять или пятнадцать миль в юго-западном направлении: на холмы, с холмов, на холмы - “лошади быстро выбились из сил” - но, в конце концов, сказал себе, что индейцы слишком умны, чтобы пробиваться через столь пересеченную местность, и настало время поворачивать обратно. Поэтому Бентин отдал команду “Право плечо!”  и повернул в сторону долины.

Рино говорил почти то же самое: “Не было плана, доведенного до нас; если он и существует, ни один из подчиненных командиров не знал о нем... Я не думаю, что был какой-то план”.

Логика Кастера непостижима. Один военный аналитик сказал, что Кастер, похоже, принимал решения в зависимости от походки своего жеребца. Крайне редко генерал обсуждал  что-либо с подчиненными; он предпочитал отдавать приказы.

Почему он считал, что с  одним полком способен совершить то, что было трудной задачей для целой армии  - почему он думал, что сможет, несмотря на трудности,  добиться своего, является головоломкой, которая завораживает всех, изучающих эту кампанию. Он выслушал осведомленных скаутов, и мог прочитать все по их лицам. Кровавый Нож не сомневался, что для них это будет концом пути. Мич Боуэр, также, прояснил ситуацию. Может быть, генерал полагал, что никакого плана просто не нужно – ведь с ним была “удача Кастера”. Кастер был известен публике и своим офицерам как  удачливый человек.  Он сам упоминал об этом, и не просто в шутку. Во время Гражданской войны под ним было убито несколько лошадей, а сам он ни разу не был задет. Пули услужливо пролетали мимо него. Всегда, казалось, он находился   в нужном месте и в нужное время, чтобы быть отмеченным начальством. Конечно, Боги должны были взирать на него с одобрением. Если не так, то каким образом он смог  с такой легкостью вознестись до таких высот?

Теодор Дэвис не очень хорошо знал Кастера, но во время экспедиции Хэнкока ему довелось увидеть достаточно для того, чтобы осознать фатальный недостаток генерала: “Наделенный природной уверенностью в себе, которой никогда не пользовался просто для хвастовства, и убежденный в том, что будущее без сомнений станет продолжением успешного прошлого, своей удаче – своему ангелу-хранителю -   Кастер доверил все слишком слепо…”.

Неистовая Лошадь называл это как-то еще. Он привязывал на голову чучело ястреба с красной спиной, носил магические камешки, рисовал градины на своей груди и посыпал пылью своего пони, но все это было тем же самым. Удачей. Магией. Их высиживали в одном и том же гнезде, этих двоих.

Итак, сопутствуемый Леди Удачей, Кастер наступал. В  худшем случае, побежденный этим скоплением оперенных дикарей он лишится жизни,  как и все те, кто следует за ним. Менее неприятным сценарием была неудача, сопровождаемая унизительной необходимостью обороняться до подхода Терри и Гиббона. Но третий вариант должен был затмить собой такие мрачные думы. Этот третий вариант предусматривал победу его полка над самой опасной ордой индейцев, когда-либо собиравшейся на американском континенте. И если таковое произойдет, тогда он - Джордж Армстронг Кастер - триумфально проедет по улицам Вашингтона подобно тому, как Александр проехал по Персеполю[7].

Два или три десятилетия спустя после этого решительного марша Тедди Рузвельт[8] выразил убежденность всех beau sabreurs[9] - свою, Кастера и прочих – противостоящих непреодолимой силе: “Гораздо лучше бросить вызов всемогущим силам... чем находиться в одной категории с теми жалкими душонками, не испытывающими ни сильной радости, ни сильных страданий, потому что они живут в серых сумерках, не знающих ни побед, ни поражений”. Принимая во внимание давнишний характер старого Железной Задницы, это должно быть тем, что  думал он сам.

Сразу после того, как его полк покинул Йеллоустон, Кастер казался менее самонадеянным, чем обычно; но затем, как  заметил один из избежавших смерти людей, к нему вернулась его кипучая энергия. Он думал лишь о том, как настичь индейцев и ударить по ним. Индейцам придется броситься прочь, подобно перепуганным перепелкам. Они будут вынуждены побросать свои бизоньи накидки, растерять свои роговые ложки и перевернуть вверх дном свои котлы в отчаянной попытке спастись.

Последний раз генерала видели  живым  вскоре после того, как Кастер повернул к восточным холмам. Рассказывали, правда,  две-три другие истории, но они спорны. Люди Рино в долине видели его размахивающим шляпой, возможно чтобы подбодрить их. Затем он пришпорил коня и исчез из виду.

Это популярное мнение,  одна из любимых легенд Литтл Бигхорна. Может быть, так и было. Проблема в том, что Кастер тогда находился на значительном удалении от войск Рино. Сегодня если кто-либо стоит там,  где,  как говорили, стоял, размахивая шляпой, Кастер - если кто-нибудь стоит там, глядя на долину, несложно разглядеть скот, людей и  более мелкие создания, если смотреть вниз под острым углом. Но долина широка, а сто лет назад река петляла западнее, чем в наши дни. Люди же Рино находились за рекой.  С такого расстояния человек с нормальным зрением мог различить всадника на холме. Определить, кто это - может быть. Человека можно узнать задолго до того, как он приблизится настолько, что можно будет разглядеть его черты - по тому, как он стоит, движется или же по другим признакам, слишком неуловимым, чтобы их передать словами. Так что, вероятно люди Рино и видели Кастера, хотя этот возбужденный человек мог быть и Мич Боуэр. Скаут Кроу, Кудрявый, интервьюируемый вновь и вновь, в 1908 году рассказал Уолтеру Кэмпу, что он и Боуэр смотрели виз с холмов на команду Рино, сражающуюся в долине, и Два Тела Боуэр начал кричать и махать шляпой.

Горнист Мартини

Горнист Мартини

Последним вашичу, слышавшим голос Кастера, был  горнист - итальянский эмигрант Джованни Мартини, умерший в Бруклине в 1922 году. Мартини - его называли Джордж Мартин - недавно прибыл в Штаты и неважно говорил по-английски. Вероятно, он завербовался в армию, поскольку после паники 1873 года[10] трудно было найти другую работу, и имелся выбор: голодать, стоять в очереди за супом или же посетить рекрутский пункт. Когда-то, еще мальчишкой, он был барабанщиком у Гарибальди, так что перспектива армейской жизни в Америке вероятно не казалась ему такой уж страшной. Что бы ни явилось тому причиной, лето 76-го застало его одетым в голубой мундир в центре Монтаны. Мартини числился в роте “Н” капитана Бентина, но в тот  роковой день его отрядили к Кастеру в качестве ординарца.  

  Мартини говорил, что батальон Кастера минут на десять задержался на хребте, пока офицеры изучали селение в полевые бинокли.

Эти племена расположились лагерем в шесть кругов, каждый из которых был обращен входом к востоку. Позже некоторые индейцы утверждали, что там были семь или восемь кругов, что включало несколько палаток  Ассинибойнов, Брюле и Санти; но обычно считалось, что лагерь состоял из шести самоуправляющихся племен.  На северном конце лагеря стоял  круг Шайенов. К югу от Шайенов, вдоль  западного берега петляющей реки, стояли палатки Санс-Арков, Миниконжу, Оглалов, Черноногих-Сиу  и Хункпапов.

По внешнему виду этих палаток  индейские скауты Кастера могли установить племенную принадлежность некоторых из этих лагерей, если не всех. Сиукские палатки были высокими и узкими, с большими дымовыми клапанами наверху, тогда как палатки Шайенов шире в основании, пониже и с небольшими клапанами. Даже среди Сиу были различия. Палатки Санти - по неизвестным ныне причинам - составлялись толстым концом шестов вверх, а скауты Кастера знали, что Санти неизменно становятся лагерем возле Хункпапов.

 

Белые офицеры вряд ли  могли различить нечто большее, чем просто одно гигантское, беспорядочно раскинутое селение. В полевые бинокли они  видели детей и женщин, но не воинов, что было загадкой. Голубые мундиры решили, что воины, судя по всему,  отправились поохотиться на бизонов - другого объяснения быть не могло. Это стало приятным сюрпризом.

Кастер сказал: “Мы спустимся, переправимся через реку и захватим селение”.

Предполагалось, что индейским охотникам по возвращении останется лишь сдаться, иначе им придется стрелять в свои собственные семьи. О чем не знал Кастер со своим штабом, так это о том, что палатки были набиты воинами, которые не ложились почти до утра, празднуя свою победу над Круком. Было много плясок - плясок скальпов по некоторым свидетельствам - хотя один Шайен назвал это “чисто молодежным событием”.

Итак, предвкушая бескровную победу, пять рот тронулись вниз с холма.

Несколькими минутами позже Мартини был отослан с запиской к капитану Бентину. Адъютант Кук нацарапал ее на бумаге, возможно потому, что офицеры не доверяли  английскому языку Мартини:

 

            Сюда. Большое селение.

            Торопись. Доставь вьюки.

 

Кастер отослал Бентина на юг с туманными инструкциями и не мог точно знать, где тот есть в настоящий момент. Генерал не знал даже, находился ли капитан в пределах десяти миль от обоза. Поэтому странно, что записка адресована Бентину. МакДугалу поручили охрану  мулов. Если Кастер хотел как можно быстрее получить эти вьюки с боеприпасами, почему он не послал за ними к МакДугалу?

Кастер на гряде. Кук передает Мартини записку.

Кастер на гряде. Кук передает Мартини записку.

Так или иначе, Мартини выполнил приказание - и это все, что он сделал. Мартини встретил Бентина, возвращавшегося после осмотра бэдлендов, и вручил ему записку. Но, отвечая на расспросы Бентина, он создал впечатление, что Кастер держит все под контролем, и пренебрег сообщить, что Рино дерется не на жизнь, а на смерть.  Мартини, однако, доставил Бентину не только письменное послание, но и текст удивительнейшего высказывания. Когда Кастер, наконец, увидел селение - простирающееся, возможно, на мили - он изучил его в полевой бинокль ДеРудио, затем взмахнул шляпой и крикнул солдатам: “Ура, ребята, они в наших руках!”. Таковы были слова генерала. По крайней мере, так рассказал Бентину итальянский горнист. Мартини мог ошибиться, сбитый с толку относительно незнакомым языком. Если же Кастер и в самом деле произнес эти слова после того как увидел  величайшее сосредоточение  воинственных индейцев за всю историю Северной Америки, то эта фраза звучит подобно избитой остроте из старого  водевиля.

Лейтенант Эдгерли свидетельствовал, что слышал,  как  Мартини разговаривал с ординарцем Бентина. Мартини смеялся и говорил ординарцу, что это самое огромное селение, какое он только видел,  что они застали индейцев врасплох, и что Рино атакует и убивает всех. Капитан Бентин, который мог быть более чем нелюбезным, впоследствии отзывался о Мартини, как о “тупоголовом, глупом итальяшке, который был похож на кавалериста не больше, чем на короля”.

Записка Кука Бентину

Записка Кука Бентину

Версия Мартини о случившемся несколько иная. Он говорил, что намеревался рассказать Бентину о том, что Рино в бою, но капитан ни разу не предоставил ему такой возможности.

Показав капитану Уэйру записку от Кука, Бентин сунул ее в карман. Он должен был понимать в то время, или чуть позже, что записка может стать важной уликой. В письме к жене от 4 июля   он сообщил ей об этой записке, процитировал ее и сказал: “У меня есть оригинал, но он сильно потерт, и его следует беречь”. Во время следствия по делу Рино в 1879 году Бентин предъявил ее и некоторое время спустя отдал своему приятелю из Филадельфии, который, в конце концов, продал ее коллекционеру из Нью-Джерси - впрочем, все это осталось неизвестным для публики. Почти пятьдесят лет записка считалась утерянной - испепеленной во время пожара в доме Бентина. Знаменитое послание возникло вновь, когда сокровища нью-джерсийского коллекционера были выставлены на аукцион.  Один армейский полковник узнал об этом, и  полоска бумаги, содержащая то тревожное послание, получила прописку в библиотеке Вест-Пойнта.

Последним человеком, покинувшим общество Кастера, был Мартини, но двое солдат из роты “С” возможно видели генерала на расстоянии уже после того, как Мартини галопом ускакал прочь с той запиской.  Рядовые Питер Томпсон и Джеймс Ватсон были замечены выкарабкивающимися из лощины. Присоединившись на вершине холма к людям Рино, Томпсон объяснил, что его лошадь не могла идти наравне с другими. Он сказал, что животное было настолько изнурено, что он спешился и пошел вперед по направлению к разворачивающемуся сражению. По пути Томпсон встретил Ватсона,  лошадь которого также вышла из строя. После многих опасных приключений, во время которых ими было  принято решение просочиться сквозь окружение краснокожих и  присоединиться к своим товарищам на Последней Позиции - приключений, в которые не верят компетентные историки - они ушли к Рино.

Годами позже Томпсон описал,   каким он в последний раз видел  генерала:

 

... был очень жаркий день, он был без куртки; его замшевые штаны заправлены в сапоги; его замшевая куртка привязана  к задней луке седла; и широкополая, кремового цвета шляпа на голове,  поля которой были с правой стороны подвернуты кверху и закреплены небольшим крючком с петелькой  на тулье. Это давало ему возможность прицеливаться из ружья, скача верхом.          

  

Эти двое рядовых были приписаны к уничтоженной поголовно роте Тома Кастера, и они присоединились к команде Рино, окопавшейся на вершине холма. Неясно, как далеко они ушли вместе с  Кастером, и почему они повернули назад - то ли и в самом деле их лошади выбились из сил, или же им пришлась не по вкусу мысль дойти с генералом до самого конца пути.

Четверо скаутов Арикаров  говорили, что на гряде к востоку от реки они  видели  следы, оставленные батальоном Кастера, проскакавшим по высокой траве,  и наткнулись на солдата, чья лошадь ослабла. Солдат ругался, на чем стоит свет, бил лошадь кулаком по голове и пинал ее в живот. Чуть выше на гряде скауты увидели другого солдата,  у которого пала лошадь, и этот солдат сообщил им на языке жестов, что он принадлежал к команде Кастера.

Лейтенант Уинфилд Эдгерли

Лейтенант Уинфилд Эдгерли

Ватсон и Томпсон были не единственными, кому не удалось добраться до места рандеву со смертью. Немало солдат, приписанных к батальону Кастера, каким-то образом объявилось на вершине Рино, но поскольку погибло так много офицеров и унтер-офицеров, стало невозможно выяснить, почему или когда дезертировали эти люди. Например, двадцать четыре человека из роты “F” капитана Йейтса присоединились к Рино, тогда как остальные умерли с Кастером. Это в особенности странно. Подобное положение дел не удивляло бы, если бы рота Йейтса замыкала тыл колонны, поскольку в таком случае, один за другим, люди могли бы отставать и исчезать из поля зрения. Однако представляется, что Йейтс, судя по всему, шел в авангарде.  Несомненно, он не был последним. Как смогли двадцать четыре человека дезертировать из-под сени самого старого Железного Зада?  А если бы они остались сражаться - наряду с остальными дезертирами - могли бы эти роты избежать гибели? Вряд ли.

Бентин критиковался некоторыми военными аналитиками за то, что он пренебрег приказом. Капитан получил записку,  прочитал ее, и настолько высоко оценил, что сунул в карман. Но он не взял вьюки с боеприпасами и не устремился на помощь к Кастеру. Напротив, подойдя после своей разведывательной вылазки к театру военных  действий, он увидел деморализованных людей Рино, пытающихся организовать оборону на холме, и предпочел присоединиться к ним. Это решение обрекло Кастера на смерть. Из этого следует, что Бентин должен быть осужден. Однако если бы он попытался выполнить приказ, то, скорее всего, три его роты были бы по пути искромсаны на куски. Затем наверняка рухнул бы ослабленный батальон Рино, и  генералу Терри по прибытии оставалось бы  лишь пересчитать мертвецов Седьмой Кавалерии.

Бентин объяснил на Следственной комиссии 1879 года, почему он сделал то, что сделал, и его аргументация абсолютно ясна из последующих замечаний. Бентин считал, что подчиниться приказу было равносильно самоубийству. “Мы были у их очагов и домов”, - сказал он, говоря о Сиу: “их магия действовала неплохо, и они сражались за все то, что милостивый Господь  дает  всем,  и ради чего стоит драться”.

Была сделана попытка достичь Кастера, хотя никто точно не знал, где он находится. Капитан Уэйр, взбешенный и возмущенный робостью Рино, без разрешения покинул убежище на вершине и, сопровождаемый ординарцем, поскакал вперед на холмы, чтобы посмотреть, можно ли хоть что-то  увидеть. Принимая во внимание то, что эти двое людей должны были находиться в поле зрения сотен Сиу, поразительно, что их не отрезали и не перебили как овец.

Лейтенант Уэйра, Эдгерли, решил, что капитан получил на это разрешение Рино, так что он приказал целой роте седлать лошадей. Они также оставили редут на холме.

Примерно через десять минут за ротой Уэйра последовал Бентин во главе трех рот.  Беспорядочно подтянулись другие подразделения - очевидно потому, что Рино полностью утерял контроль. Никто точно не знал, что делать. Предполагалось, что старшим командиром является Рино, но Уэйр проигнорировал его, а Бентин - хотя формально и был подчиненным - фактически принял командование.

Сторонники Рино утверждают, что майор не отдал приказа выдвигаться на соединение с Кастером, поскольку это означало, что придется бросить раненых. Касательно этого профессор Стюарт комментирует, что проблема раненых людей была единственной, из-за которой нельзя было принять ни одного адекватного решения.  В цивилизованной войне (явно противоречивое понятие)  раненых солдат можно было оставить в полевом госпитале, который мог быть захвачен противником; но в условиях войны с индейцами это стало бы смертным приговором. Индеец считал, что сражение не окончено до тех пор, пока он или его враг не падет мертвым. Концепция белого человека о милосердии поражала индейца не только своей необычностью - для краснокожего это было проявлением трусости. Так что наличие нескольких раненых или больных могло замедлить или парализовать движение целой части.

Доказывали, что Рино мог  защитить этих раненых, оставив с ними роту капитана МакДугала, охранявшую обоз. Подобный маневр, конечно,  разделил бы и без того уже раздробленный полк.                             

Заботился ли Рино главным образом о собственном скальпе?  Ночью двадцать пятого, когда казалось, что индейцы отбиты, хотя бы временно, он предложил бежать с холма. Согласно Годфри, когда Рино спросили о раненых, майор ответил, что их придется оставить. “Тогда Бентин сказал ему, что не сделает этого...”.

Ученые, склонные считать, что с Рино обошлись несправедливо, торопятся оспорить утверждение Годфри. Они подозревают, что Годфри мог выдумать это противостояние двух старших офицеров. Фред Дастин писал: “Я не могу понять, ПОЧЕМУ  офицер, занимающий такое положение[11], выдает подобную историю, если только  не под воздействием старческого маразма”.

Годфри не выдумал эту историю.  6 января 1892 года Бентин писал бывшему рядовому Теодору Голдину: “Я полагаю, Годфри сообщит в своей статье, что той ночью 25-го Рино предлагал оставить раненых и “смыться” с теми, кто мог ехать верхом; что ж,  он так и предложил, мне, но я пресек этот план в зародыше”.

Говорил ли Бентин правду? Не придумал ли он сам этот диалог? Никто даже и не узнает?

Почему Рино топтался на месте?  Никто не знает.

Все это начинает смахивать на экзистенциальное кино.

Что просачивается через эти злобные обвинения и контробвинения, так это то, что Рино не был каким-то уж необычным типом офицера: послушный, довольно храбрый, достаточно компетентный, если начальство говорило ему, что надо делать. Предоставленный самому себе, вынужденный решать некие-то непредвиденные задачи, он не мог ничего  предпринять.

Так или иначе, после того как Бентин направился на север, все остальные беспорядочно потянулись за ним, некоторые пешком, неся раненых приятелей на лошадиных попонах - спешенные кавалеристы, пошатываясь бредущие вдоль по хребту с раненым товарищем между ними.

Вид с высоты Уэйра – холма, до которого продвинулись солдаты Уэйра – на позицию Кастера в трех милях от него.

Вид с высоты Уэйра – холма, до которого продвинулись солдаты Уэйра – на позицию Кастера в трех милях от него.

Точно не ясно, как далеко на север продвинулись  выжившие  из этих семи рот - частично из-за того, что они распались на  толпу перепуганных, обозленных, колеблющихся, сбитых с толку  людей, судорожно держащихся вместе благодаря воспоминанию о том, кем они были или же предполагали быть, и пониманием того, что если они разбредутся в разные стороны, то будут искрошены как сырая печенка. Они продвинулись вперед - кое-кто продвинулся - более чем на милю, что открыло им ужасающий вид на долину, бурлящую Сиу и Шайенами. Солдаты могли видеть облако дыма и пыли примерно в трех милях к северу на хребте, где к этому времени  Кастер, как и все, кто был с ним,  почти наверняка уже лежали мертвыми. Стрельба, которую могли слышать солдаты Бентина, вероятно велась возбужденными воинами, мальчишками и стариками, палившими по трупам вашичу.        

Много лет спустя рядовой Эдвард Пигфорд из роты “М” капитана Френча говорил, что он с двумя другими солдатами добрались до холма, с которого они на самом деле видели последнюю позицию. Солдаты, бывшие с ним, погибли, сказал Пигфорд, а самого его ранило. Его истории, как и другим того же жанра, мало кто верит.

Когда беспорядочной людской толпе, в которую превратилось войско Рино-Бентина, стало ясно, что они начали привлекать внимание, люди  отступили на первоначальную позицию на холме, но индейцы вступили с ними  в  соприкосновение.

Лейтенант Эдгерли спешился, а когда он попытался вновь сесть верхом, его лошадь начала шарахаться из стороны в сторону - наверное, из-за пуль, шлепающих по земле. Уолтер Кэмп, бравший у Эдгерли интервью, говорил, что индейцы подобрались к лейтенанту на расстояние в пятнадцать футов. Пятнадцать футов! Физически развитый человек может перепрыгнуть это расстояние в один прыжок. Даже делая скидку на преувеличение - скажем двадцать, тридцать, пятьдесят футов - это кажется невероятным. Его ординарец удерживал нервное животное, пока Эдгерли пытался усесться на того. Ординарец улыбался. Эдгерли заметил улыбку и позднее спросил об этом. Ординарец ответил, что не мог сдержать улыбки, настолько плохо стреляли индейцы.

Это абсурдно. Индейцы вопят и прыгают вокруг,  безуспешно пытаясь убить лейтенанта, а его ординарец находит это забавным.

Что ж, Эдгерли и его смущенный помощник  спаслись, не будучи задетыми, и, отступая с этой рискованной позиции, они миновали Винсента Чарли, ветеринара роты “D”.  Ему прострелили бедра. “Он обернулся ко мне, и я сказал ему, чтобы он забрался в яму, а я сформирую отряд, вернусь и спасу его”.

Эдгерли сообщил капитану Уэйру об этом раненом и о своем обещании спасти его. Уэйр ответил, что сожалеет, но им приказано отступить. Эдгерли запротестовал.   Уэйр возразил, что у них нет выбора.

После сражения они нашли тело ветеринара с палкой,  вбитой ему в горло.

Уэйр, похоже, был эмоционально опустошен неудачей той попытки присоединиться к Кастеру. Возможно, он чувствовал себя лично ответственным, хотя ни в коем случае это не являлось его виной. Он сделал все, что мог, превысив свои полномочия вплоть до открытого неподчинения.

Когда оставшиеся в живых члены Седьмой Кавалерии возвращались в Форт Линкольн, “Дальний Запад” пришвартовался у Форта Бафорд, в том месте, где Йеллоустон впадает в Миссури. Оттуда большинство здоровых людей отправились далее к Форту Линкольн по суше, а поскольку    майор Рино остался на борту “Дальнего Запада”, командование этим сухопутным походом было возложено на капитана Уэйра. Ниже по течению у Форта Стивенсон они однажды остановились на ланч. Уэйр отправился в форт. Он не вернулся, и от него не было никаких распоряжений вплоть до раннего вечера, когда ординарец принес известие, что полк должен встать лагерем в двух милях  к востоку от форта.

Капитан Томас Уэйр

Капитан Томас Уэйр

Той ночью, рассказывал лейтенант И.А. Гарлингтон, некоторые офицеры были приглашены в форт на ужин, они отправились туда и провели там довольно много времени. Лишь ранним утром Уэйр прервал вечеринку. Обратно он ехал в фургоне с полковым врачом и лейтенантом,  упоминаемым лишь как “I”. Они ехали   в полковой лагерь, но Уэйр невзлюбил этого лейтенанта, и вскоре после того, как фургон выехал из Форта Стивенсон,  капитан приказал вознице остановиться, сообщив, что не желает ехать вместе с лейтенантом I. Врач возражал против подобного поведения, и смущенный лейтенант предложил пройтись до лагеря пешком,  но это не спасло положение. Уэйр выкарабкался из фургона, заявив, что сам пойдет пешком. Ночь было темной, и они быстро потеряли его из виду. Спутники капитана ожидали, что он вернется в течение нескольких минут, но Уэйр не появлялся, поэтому они отправились на его поиски. Лейтенант обнаружил его в близлежащем потоке. Уэйр то ли прыгнул в него, то ли свалился, потеряв при этом шляпу, и плавал кругами. Лейтенант протянул ему руку, но Уэйр отказался принять ее,  сказав, что скорее утонет, нежели примет чью-либо помощь. Лишь при появлении врача он позволил им помочь ему в этом затруднительном положении.

Следующим утром, когда полк возобновил свой марш в Форт Линкольн, Уэйр скакал во фронте - “жалкое зрелище”. Его одежда была сырой и измятой, на нем была странная шляпа с узкими полями - такая маленькая, будто она принадлежала ребенку. Ободок шляпы потерялся, и тулья приняла конусообразный вид, похожий на сахарную голову. Капитан ехал на очень красивом коне по имени Джейк, и Гарлингтон замечает, что в этой ситуации даже Джейк казался униженным внешним видом своего всадника и командующего офицера.

Колонна достигла Форта Линкольн лишь в конце сентября или в первые дни октября. Уэйр был немедленно отослан в Нью-Йорк  заниматься набором рекрутов.

 

Из Сент-Луиса он писал вдове Кастера: “Ты знаешь, я не могу сейчас  рассказывать тебе, но когда-нибудь я расскажу это тебе... Мне так много надо тебе рассказать, что я ничего не скажу тебе сейчас...”.

Месяцем позже Уэйр написал ей из Нью-Йорка: “Я знаю, что если все мы соберемся одни, в гостиной, ночью, занавески опущены, и все прочие спят, тот или иной из вас заставит меня рассказать все то, что я знаю...”.

Подобные пассажи исходят, словно эктоплазма помутившегося рассудка.

Менее чем через шесть месяцев после сражения Уэйр умер. Ему было тридцать восемь. Его врач рассказал Элизабет, что когда Уэйр приехал в Нью-Йорк, он был подавленным и беспокойным. Капитан проводил большую часть времени в одной комнате, избегая всех и каждого. Ближе к концу он стал настолько нервным, что не мог это стерпеть. Гарлингтон говорил, что Уэйр умер от пневмонии. Другие приписывают его смерть меланхолии и застою мозга.



[1] Викиап - временное жилище, куполообразный шалаш, покрытый травой, ветками или шкурами.

[2] Пляска Солнца – важнейший религиозный обряд степных индейцев, проходивший, как правило, летом. Основным элементом обряда было самоистязание заранее готовившихся к этому воинов. Различные формы самоистязаний служили жертвами Великому Духу. В целом же обряд Пляски Солнца исполнял роль обновления духовной силы всего племени.  

[3] Сутайо – родственное Шайенам племя, говорившее на самостоятельном диалекте и ко второй половине XIX века полностью слившееся с последним. 

[4] Говоря примитивным языком, Вакан-Танка – верховное божество индейцев Сиу, обычно преподносящееся в литературе как Великий Дух – некая субстанция или существо, властвующее над всем и сотворившее жизнь.  Однако в действительности суть его настолько сложна, что в коротком примечании изложить ее не представляется возможным. Заинтересовавшихся отсылаю к книге “Откровение Черного Лося”. – М.: Сфера, 1997. Там же подробно описана Пляска Солнца, обряд очищения и прочие важнейшие духовные церемонии Сиу.    

[5] Сиукская палатка Пляски Солнца представляла собой скорее непокрытый шатер, а не обычную палатку. Строили её так. Вертикально, большим кругом, устанавливали двадцать восемь раздвоенных шестов и развилку каждого шеста соединяли со священным деревом (автор называет его столбом) в центре еще одним шестом.   

[6] Истязание прекращалось, и жертва считалась принятой, когда кожа разрывалась, и танцующий освобождался.

[7] Разгромив в 331 г. до н.э. при Гавгамелах войско персидского царя Дария III, Александр Македонский вступил в столицу Персии Персеполь.  

[8] Теодор Рузвельт (1858-1919) – 26-ой президент США от Республиканской партии (1901-09). Участник боевых действий на Кубе во время испано-американской войны 1898 г.

[9] Прекрасные рубаки (франц.).

[10] 20 сентября 1873 года закрылась нью-йоркская биржа. Жестокий экономический кризис охватил США.

[11] Годфри получил медаль Славы за войну с Не-Персе, сделал успешную карьеру и вышел в отставку бригадным генералом. Он протестовал против увековечивания имени майора Рино на монументе Рино-Бентина.