ИГРА В МЯЧ

Кинжалов Ростислав Васильевич ::: Боги ждут жертв

Глава десятая

Тогда они отправились играть в мяч.
«Пополь‑Вух»

Скоро Хун‑Ахау убедился, что он вовсе не перегружен обязанностями, хотя остальные дворцовые рабы работали достаточно много. Но покидать комнаты он не смел по‑прежнему и часами сидел неподвижно на своей циновке или метался по комнате, размышляя, зачем его взяли сюда. Неожиданно его бездействие кончилось. Как‑то вечером Цуль, возвратясь от царевны, сказал юноше, что он назначен опахалоносцем владычицы, что это большая честь и он должен оправдать доверие царевны. В нескольких словах старый раб посвятил юношу в его новые обязанности: при торжественных выходах Эк‑Лоль[25] он должен нести над ее головой опахало и отгонять мух, а в остальное время делать все, что ему прикажут.

На следующее утро Цуль взял Хун‑Ахау с собой, – они притащили в комнаты владычицы большой сосуд с горячей водой для утреннего купания. Царевну Хун‑Ахау не увидел, воду у них взяли Иш‑Кук и другая прислужница – Чуль, которую все называли «Оленьей матерью». Это прозвище она получила после того, как выкормила грудью крошечного олененка, поднесенного в подарок Эк‑Лоль охотниками. Он вырос совершенно ручным и почти всегда сопровождал царевну при прогулках.

Чуль сразу же ушла во внутренние покои, а Иш‑Кук замешкалась, искоса поглядывая на Хун‑Ахау. За время, прошедшее со сбора священных грибов, юноша понял, что замыслы этой девушки отличались от его собственных; она просто хотела сделать его своим мужем или возлюбленным, и это окончательно оттолкнуло его от Иш‑Кук, хотя она и была очень красива. Но рабыня еще не почувствовала нового отношения юноши к ней и при всяком удобном случае старалась завоевать его симпатию.

– Почему ты не выходишь по вечерам, Хун‑Ахау? – спросила она. – Ты же не старик, как Цуль, и тебе не нужно много спать…

– Не болтай пустяков, – сердито прервал ее Цуль, – и занимайся своим делом!

Рассерженная Иш‑Кук бросила на старика злобный взгляд и скрылась за занавесью. Хун‑Ахау забрал пустую глиняную корчагу и вышел вместе с Цулем. Спускаясь с лестницы, старик сказал:

– Не обращай на нее внимания, во дворце за такие дела рабов строго наказывают! Лучше пойдем, я поучу тебя, как обращаться с опахалом. Через три дня состоится игра в мяч, тебе придется сопровождать юную владычицу, а ты еще ничего не умеешь. Владеть опахалом – великое искусство! Много лет тому назад я был опахалоносцем у матери Эк‑Лоль, и не было никого искуснее меня в этом важном деле. Но годы летят незаметно, и из красивого юноши я превратился в старика, руки мои ослабли. То же будет и с тобой, уверяю тебя, и очень быстро…

Хун‑Ахау незаметно улыбнулся и спросил:

– А что такое игра в мяч, мудрый Цуль? Я слышал о ней, но никогда не видел.

Цуль был так поражен, что даже на секунду остановился и пристально взглянул на юношу.

– Ты не знаешь, что такое игра в мяч? – недоверчиво переспросил он и после утвердительного кивка Хун‑Ахау продолжал возмущенно: – Какая же ты деревенщина! О милосердные боги, слыхано ли, чтобы опахалоносец владычицы не знал игры в мяч! И ты еще говоришь, что родился в Ололтуне! Ты дикарь, выросший среди лесных чащ и не знавший города, вот кто ты!

– Я родился не в Ололтуне, а около Ололтуна, – вставил Хун‑Ахау.

– Все равно, – горячился Цуль, – ты должен знать священную игру. Сядем вон там, и я расскажу тебе о ней, но никогда в жизни не смей больше никому признаваться в этом; позор, что в свиту юной владычицы затесался такой дикарь. И где? В Тикале, столице мира! О ужас, о позор!

Ворча, Цуль подвел Хун‑Ахау к уголку террасы, где их не мог никто увидеть, уселся сам, показал знаком юноше, чтобы тот сел рядом, и начал.

– В жарких странах есть замечательные деревья. Если ты надрежешь его кору острым ножом, то из него течет белый сок[26], похожий на молоко, которым женщины кормят своих младенцев, но пить его нельзя. На воздухе этот сок густеет и становится вязким, как смола. Его собирают и скатывают в большой шар, обладающий чудесными свойствами. Если его подбросить, то шар, коснувшись земли, подпрыгнет, как живой, снова ударится о землю, снова подпрыгнет, и пройдет много времени, прежде чем он успокоится. Такой шар и называется мячом. Игра с ним состоит в том, что в особом здании – ты скоро увидишь его – одна группа людей – они зовутся «ягуары» – старается, чтобы мяч ударился о чужую метку, а другая группа – «попугаи», – чтобы он бил по метке «ягуаров». От исхода игры зависит очень многое. Тебе понятно?

– Не совсем, – неуверенно сказал Хун‑Ахау; ему не хотелось обижать старика, но в действительности он не понял почти ничего.

Цуль торжествующе усмехнулся.

– Я же говорил, что ты настоящий дикарь! – с удовольствием воскликнул он. – Не понять такого ясного рассказа, как мой! На что же ты годишься? Чем ты так полюбился юной владычице? Не знаю…

Цуль помолчал немного, но, очевидно, желание раскрыть глаза молодому чужеземцу на чудеса тикальской жизни было у него так велико, что через несколько мгновений он заговорил снова.

– Велико значение этой игры! От того, какая команда выиграет, таинственным образом зависит свет солнца, и дожди, орошающие наши поля, и произрастание нашего кормильца ишима. Но эти тайны знают только жрецы, а игроки, участвующие в ней, готовы пожертвовать жизнью для успеха. К мячу нельзя прикасаться руками и ногами. Бьют только бедрами, локтями и спиной, а для этого надо обладать великим умением и большим искусством. Но ты скоро увидишь это сам и оценишь величие священной игры. Пойдем, я поучу тебя владеть опахалом, чтобы ты не опозорился при торжественном выходе юной владычицы!

Растерянный Хун‑Ахау, у которого теперь в голове все окончательно перемешалось, послушно последовал за стариком.

Цуль оказался жестоким наставником. Привязав к длинной палке несколько гибких ветвей, он показал Хун‑Ахау, как правильно держать опахало и действовать им; у него это получалось плавно, легко и красиво. Но когда палка перешла в руки юноши, то он и сам почувствовал, что у него ничего не выходит, а негодованию Цуля не было границ.

– Великий бог ветра! – простонал он. – Лиши навсегда своих благодатных дуновений этого увальня, не понимающего простых вещей! И откуда ты свалился на мою голову…

Хун‑Ахау внезапно рассердился.

– Замолчи, старик! – прикрикнул он на Цуля. – И перестань оскорблять меня. Учи, но не трещи, как злобная старая баба!

Цуль растерянно прервал свою воркотню и так смущенно и огорченно посмотрел на юношу, что тот внезапно почувствовал жалость. Старик напоминал ему сейчас старую больную птицу, напрасно топорщащую крылья, чтобы испугать приближающегося врага.

– Я же желаю тебе добра, – жалобно произнес он. – Быть опахалоносцем – великая честь. Когда появляется великий владыка Тикаля, все, даже самые знатные, должны склониться перед ним, а ты будешь иметь право стоять, и тебе придется лишь отвернуть лицо, чтобы твой взгляд не упал на повелителя. Разве мог простой парень из ничтожного Ололтуна когда‑нибудь мечтать о такой чести?

Хун‑Ахау уже успел успокоиться и понять бесцельность своей вспышки. Разве этот старик виноват в том, что он стал рабом? Вот если бы на его месте был Одноглазый или Экоамак… Надо терпеть, но не сгибаться. Опахалоносец или раб, таскающий камни, – все равно он лишен свободы, и ее надо завоевать. Но разве Цуль виноват в его рабстве?

Цуль увел Хун‑Ахау к большому деревянному обрубку, оставленному для чего‑то в углу двора, и с помощью юноши поставил его стоймя.

– Вот тебе знатное лицо, которое ты должен обмахивать, – сказал он (назвать обрубок царевной старик не решился). – Становись сзади и начинай работу.

Цуль отошел на несколько шагов и стал внимательно наблюдать за учеником. После нескольких неудачных попыток дело наконец пошло на лад, движения Хун‑Ахау стали ровнее и естественнее. Учитель разглагольствовал о сокровенных тайнах этого замечательного занятия, и юноша старался повторить и запомнить их. Но после того как прошел час, Цуль стал снова сердиться. Непривычные к такой работе руки Хун‑Ахау устали, и плавно двигать опахалом стало трудно. Кроме того, юноша время от времени переступал с ноги на ногу, а опахалоносец, по словам Цуля, должен стоять как статуя, двигаться могут только его руки.

К счастью Хун‑Ахау, неожиданное обстоятельство вскоре положило конец его мучениям. Во дворец по вызову повелителя прибыл владыка Ах‑Меш‑Кук, и его свита и носильщики расположились на том самом дворе, где происходили занятия. Их пристальное внимание к происходящему и насмешки над учеником и учителем, на которые они не скупились, разозлили Хун‑Ахау и привели в бешенство Цуля. Поэтому он быстро прекратил упражнения и, бросив несколько язвительных слов насмешникам, удалился и увел с собой юношу.

Пройдя полсотни шагов, старик внезапно остановился.

– Стой, стой! – воскликнул он, удерживая Хун‑Ахау. – Вот что поможет нам!

Цуль нагнулся и быстрым движением схватил переползавшую дорогу сороконожку. Затем он вытащил из складок набедренной повязки острый осколок обсидиана и, шепча заклинания, разрезал насекомое на девять частей.

– Разрезанная вот так сороконожка приносит большое счастье, – наставительно сказал он юноше. – Задумывай скорее желание, теперь оно непременно исполнится!

Задуманное желание – сегодня же увидеть своих друзей – не исполнилось; девять частей сороконожки не помогли Хун‑Ахау.

Два следующих дня были почти целиком заполнены упражнениями. Хун‑Ахау постепенно постигал сложное искусство владения опахалом и наконец удостоился похвалы старика.

– Ты молодец, – заявил он, утирая заслезившиеся глаза, – и теперь не подведешь меня. Вот видишь, сороконожка не подвела! Право, я начинаю думать, что ты родился не в Ололтуне, а где‑то неподалеку от Тикаля. Ололтунец никогда не бывает таким смышленым. Сейчас тебе можно дать в руки и настоящее опахало!

И конец дня прошел в упражнениях с настоящим опахалом, выпрошенным у управителя. Цуль важно расхаживал по двору, а за ним двигался Хун‑Ахау, отгоняя от его особы мух и навевая легкую прохладу. Неожиданно явился управляющий царевны, и Цулю пришлось уступить место. Тот также остался доволен новым опахалоносцем и предупредил юношу, что завтра тот будет сопровождать юную владычицу.

– Смотри, чтобы все было хорошо! – добавил управляющий многозначительно, впиваясь холодным взглядом в усталое лицо Хун‑Ахау. – Пойдем со мной, получишь праздничную одежду.

На следующий день первые лучи солнца еще только позолотили белый гребень храма Небесного бога, а весь дворец уже давно жужжал сотнями голосов, как потревоженный пчелиный улей. Сновали взад и вперед рабы, неся своим хозяевам парадные одежды, краски для украшения тела, благовония, теплую воду для утреннего купания. В спешке они сталкивались друг с другом и тихими голосами перебранивались. Время от времени важно шествовал чей‑то управляющий, осторожно держа в руках деревянную шкатулку с драгоценностями. Крестьяне доставляли во дворец свежие гирлянды и букеты цветов. С домашних алтарей тоненькими столбиками поднимались в утреннее небо черные дымки курений. Двое вельмож, уже одетые по‑праздничному, с гордыми и счастливыми лицами, пронесли бамбуковые рамки, покрытые великолепными перьями кецаля[27] – часть торжественного одеяния повелителя. Кое‑кто провожал их завистливыми взглядами.

В одной из комнат верхнего этажа происходила торжественная церемония – владыка Тикаля облачался в праздничное одеяние правителя. Несколько самых знатных и самых доверенных лиц, в том числе и Ах‑Меш‑Кук, с неослабевающим интересом смотрели на длительную, но всегда волнующую процедуру превращения человека в божество.

После утренней ванны, укрепляющего массажа и растираний благовонными маслами тело повелителя расписали красками, среди которых преобладала красная. Он стоял посреди комнаты, а вокруг суетились рабы и приближенные – участвовать в такой церемонии считалось высоким отличием для любого, как бы знатен он ни был.

Одевание началось с того, что бедра правителя были обернуты широкой повязкой из желтой, расшитой прихотливыми узорами ткани. Один конец ее, свешивавшийся спереди в виде передника, был расшит особенно богато и тщательно: центральную часть рабов. Ножной браслет правителя первого города мира стоил двести сорок человеческих жизней.

За браслетом последовала сандалия – миниатюрное кожаное чудо; ремни ее скрывались за большим красным цветком, искусно сделанным из оленьей кожи. Такая же операция была проделана и над левой ногой, и рабы поспешно отступили назад. Отошел и Ах‑Меш‑Кук, на которого с завистью смотрел Ах‑Печ. «Почему удача всегда сопутствует именно Ах‑Меш‑Куку?» – с горечью подумал он.

Теперь наступило время украшения торса. Хранитель драгоценностей вынул из ларца и осторожно надел на шею правителя широкий воротник, состоящий из множества рядов нефритовых бус; нижний край его был украшен рядом маленьких головок из нефрита, подвешенных волосами вниз, – опять напоминание о побежденных противниках; каждая из них символизировала снятый с побежденного вождя скальп. Неважно, что нынешний повелитель Тикаля ни разу не участвовал в сражении, – таков был установленный веками обычай.

Хранитель сокровищ принес наконец главные символы власти. Но прежде чем облачиться в них, правитель сам воздал им почести – магическая сила, заключенная в этих предметах, вызывала почтение и суеверный страх даже в его душе.

Первым был небольшой овальной формы диск, на лицевой стороне которого была выгравирована плетенка – символ циновки[28]. Диск этот, укрепленный на длинной ленте, был надет так, что находился на левом боку правителя. Поверх нагрудника одели ожерелье из нефритовых бусин, на груди оно оканчивалось длинной нефритовой же трубкой.

Затем хранитель подал корону – сложное сооружение из деревянной маски божества, нефритовых вставок и пышного пучка драгоценных перьев кецаля. Привычным жестом правитель Тикаля возложил ее на голову, а начальник дневной стражи поспешно завязал под подбородком ленты, придерживавшие корону, чтобы она не накренилась или не соскользнула со священной главы, что считалось плохим предзнаменованием. Ах‑Печ, не отрываясь, смотрел на поднесенную корону; вид ее, как всегда, зачаровывал честолюбца.

В специальных петлях пояса на спине правителя были закреплены бамбуковые рамки, унизанные перьями кецаля. Казалось, что он раскрыл большие изумрудные крылья. Сквознячок, проходивший по комнате, играл ими и султаном короны.

Наконец верховный жрец торжественно возложил на руки повелителя главный символ его власти – «великого змея» – деревянную резную доску, оканчивающуюся головами двух божеств. Она обозначала власть над всеми силами неба и земли.

В единодушном славословии придворные и сановники склонились перед повелителем Тикаля. Одевание было окончено.

Хун‑Ахау не принимал никакого участия в праздничной суете, потому что по распоряжению Эк‑Лоль был освобожден от своих обычных утренних обязанностей. Он не спеша вымылся, с аппетитом поел и уже собирался надеть праздничную одежду, когда появился Цуль.

– Подожди, подожди, – торопливо сказал он, – я прежде тебя раскрашу!

Из небольшой тыквенной чаши старик достал щепотку оранжевой краски, смешанной с кабаньим жиром, и быстро и ловко разрисовал грудь и руки юноши сложным красивым узором. Окончив, он отступил шага на два назад, полюбовался результатами своей работы и удовлетворенно причмокнул губами. После этого Хун‑Ахау надел праздничную одежду, что не заняло много времени, так как она состояла лишь из богато расшитой набедренной повязки. Цуль привел в порядок его волосы и укрепил в них пучок ярких перьев – подарок юной владычицы своему новому опахалоносцу, пояснил он, надувшись от важности сообщаемого известия.

Взяв опахало, Хун‑Ахау поспешил с Цулем во двор, где уже начали собираться сопровождающие первых лиц Тикаля. Особняком стоял большой оркестр – музыкантов в нем было не меньше сотни. Управляющий царевны поставил юношу позади носилок, которые держали двое крепких рабов. Цуль в сегодняшней процессии, к его большому огорчению, не участвовал. Он отошел в сторону и оттуда время от времени ободряюще кивал головой Хун‑Ахау; все, мол, будет хорошо. Появился небольшой отряд воинов; юноша с завистью посмотрел на их копья, мечи и палицы. С каким бы удовольствием он обменял свое дурацкое опахало на копье!

По рядам собравшихся прошел шепот, взгляды всех поднялись вверх. Хун‑Ахау оторвался от созерцания оружия, не дававшего ему покоя, и увидел появившуюся на террасе второго этажа свою повелительницу.

На царевне было надето длинное платье из тяжелой, почти не гнувшейся материи, расшитое эмблемами ее рода и унизанное бляшками из нефрита и перламутровыми дисками, сверкавшими на утреннем солнце. Шея и грудь были закрыты драгоценными ожерельями; в мочках ушей были закреплены длинные, почти до плеч, серьги. В пышных волосах не было ни одного украшения, кроме двух белых цветков каринимака[29], приколотых у висков. Сильно нарумяненные щеки казались двумя кровавыми пятнами на бледном неподвижном лице, и только блестящие глаза, устремленные на стоящую внизу толпу, жили своей, особой жизнью.

Несколько минут Эк‑Лоль стояла неподвижно, как бы давая возможность собравшимся полюбоваться на нее. Затем медленными шагами, под разноголосый шум приветствий, она стала осторожно спускаться по лестнице; за ней в строгом порядке двинулись знатные дамы, сопровождавшие дочь правителя. Царевна вышла во двор, стала около своих носилок, но не села в них, а обратилась лицом к дворцу, чего‑то выжидая. Хун‑Ахау почувствовал резкий запах благовоний; Эк‑Лоль стояла прямо перед ним. Неожиданно он поймал взгляд выкатившихся от ужаса глаз Цуля и вспомнил свои обязанности: опахало в его руках мерно заколыхалось. Снова посмотрев краем глаза на Цуля, он понял, что старик был испуган его промедлением; теперь его лицо снова стало спокойным.

На террасе левого крыла дворца появился молодой человек, почти ровесник Хун‑Ахау. Хотя Хун‑Ахау никогда не видел наследного принца Тикаля, он сразу понял, что это ахау‑ах‑камха[30] Кантуль. Невысокого роста, с постоянно подергивающимся лицом, брат совсем не походил на сестру; мелкие черты лица и узкие глаза он унаследовал от матери – второй жены повелителя. Несмотря на неопытность в сложных тонкостях придворной жизни, Хун‑Ахау ясно почувствовал, что наследный царевич пользуется значительно меньшей популярностью и любовью, чем Эк‑Лоль. Приветствия, обращенные к нему, носили отпечаток холодной официальности, да и хор голосов звучал нестройно и значительно слабее.

Когда общее внимание было обращено на появившегося Кантуля, Хун‑Ахау вдруг услышал тихий голос царевны. Полуоборотив к нему лицо, она шепнула:

– Не робей, Хун! Только смелый возвратится в Ололтун!

При этих неожиданных словах сердце юноши запрыгало. Уже не в первый раз он задавал себе один и тот же вопрос: почему царевна всегда так добра к нему? Чем он заслужил ее благосклонность? Почему из множества своих рабов она выделила именно его? Спросить об этом Цуля он не решался.

Царевич Кантуль спустился с террасы и занял место впереди своей многочисленной свиты; Хун‑Ахау заметил, что у него было два опахалоносца. Царевич тоже смотрел на дворец, и только теперь юноша понял, что все ожидали торжественного выхода повелителя Тикаля. В молчании прошло несколько томительных минут.

Резкими голосами взвыли длинные трубы, пронзительно заверещали свистульки, заухали барабаны, застонали флейты. На верхней террасе появилась высокая мужская фигура – человек подошел к краю и застыл. Хун‑Ахау впился глазами в повелителя великого города: в первый раз за свою жизнь он видел человека, от воли которого зависела жизнь и смерть многих тысяч людей.

Правителю Тикаля было уже много лет; ни краски, ни фантастически пышный костюм, из‑за которого он казался какой‑то сказочной птицей, не могли скрыть тяжелых мешков под глазами, спускавшихся на шею жирных дряблых щек и согнувшейся спины. Холодные глаза его безучастно смотрели куда‑то поверх зданий, на синеватые отроги дальних гор. Снова и снова из глубины двора неслись к нему бурные волны приветствий, но он как будто не замечал собравшихся и не слышал ничего. Сзади него, образуя яркую красочную стену, выстроились самые знатные люди Тикаля и придворные. Все они, подражая правителю, застыли в неподвижных позах.

Взглянув на царевну, Хун‑Ахау увидел, что лицо ее, вплоть до лба, залито ярким румянцем, ноздри вздрагивают, широко открытые глаза искрятся. При каждом новом всплеске приветствий по ее стройному телу проходил легкий трепет и она едва заметно склоняла голову, как бы отвечая на них.

Неожиданно правитель простер вперед руки с жезлом, словно благословляя собравшихся. Крики перешли в рев. Еще мгновение – и его фигура скрылась за красочной толпой приближенных; правитель начал спускаться по внутренней лестнице к своим носилкам, ожидавшим его по ту сторону дворца. За ним в строгом порядке, согласно званиям, двигались владыки знатных родов и придворные.

Оркестр поспешил вперед, чтобы встретить повелителя у выхода. За ним двинулся царевич Кантуль со своей многочисленной свитой. Пока знатная молодежь, составлявшая ее, весело переговариваясь, проходила мимо, царевна обратилась к юноше:

– Как ты счастлив, Хун, что тебе довелось видеть это! – В ее голосе звучала твердая убежденность, что на свете не может быть ничего лучше, чем торжественный выход повелителя Тикаля.

Хун‑Ахау промолчал и лишь почтительно наклонил голову. Эк‑Лоль, улыбаясь, села в носилки, и ее кортеж: тронулся вслед за наследным царевичем.

Процессия, растянувшаяся на огромное расстояние, медленно двигалась сквозь огромные толпы народа, собравшегося на центральных улицах, и только через полчаса носилки царевны достигли здания для игр в мяч. Собственно говоря, это было даже не здание, а целый комплекс сооружений: два огромных вала, расположенных параллельно, несли на широких и плоских вершинах по большому храму. По наружным сторонам этих валов шли лестницы, а внутренние стороны были вертикальными, и в них были укреплены, высоко над землей, плоские каменные изображения гигантских голов попугаев и ягуаров. Длинное и узкое пространство между валами и было площадкой для игры – она была покрыта толстым слоем белой штукатурки, блестевшей на солнце; кое‑где на ней виднелись небольшие вмурованные плиты, украшенные барельефами.

Царевич Кантуль со своей свитой и Эк‑Лоль с сопровождавшими ее женщинами расположились у входа в храм на левом валу. Хун‑Ахау, стоявшему непосредственно за царевной, было хорошо видно все поле стадиона, зато знатные госпожи, перешептываясь и пересмеиваясь, теснили друг друга, чтобы занять наиболее удобное место.

Снова зазвучал оркестр; повелитель Тикаля появился на вершине правого вала и вошел в храм; началось торжественное моление перед началом игры. Пока оно продолжалось, на поле с разных сторон стадиона появились команды игроков. В противоположность пышно разодетым зрителям, участники игры имели только набедренные повязки и маленькие щитки на голенях; их обнаженные тела, густо расписанные красками и обильно смазанные маслами, лоснились на солнце. Впереди каждой команды шел предводитель; только у него голова была украшена пучком длинных перьев. Игроки остановились у вмурованных плит. Хун‑Ахау отметил, что узоры на телах левой команды были сделаны синей краской, а у правой – ярко‑красной. Воцарилось молчание, нарушавшееся только протяжным пением, доносившимся из правого храма.

Но вот пение, завершенное резким кличем, оборвалось, и из темной глубины храма медленно выступила процессия. Впереди шел высокий, невероятно худой человек в широкой белой мантии, болтавшейся на нем, как на палке. В вытянутых руках он нес большой серовато‑черный шар. Рядом с ним семенил низкого роста толстый горбун, одетый только в набедренную повязку: он держал большую фигурную курильницу, из которой вырывались тяжелые черные клубы дыма. За ними шествовал правитель, за ним Ах‑Меш‑Кук и након, а далее торопливо выходили остальные сановники, стараясь занять место получше.

В торжественной тишине человек в белой мантии – это был верховный жрец Тикаля – дошел до края площадки и остановился. Игроки внизу подняли головы, внимательно наблюдая за его движениями. Горбун несколько раз торопливо взмахнул курильницей перед шаром, чтобы клубы дыма коснулись его. И тогда верховный жрец с заметным усилием – это показало Хун‑Ахау, как тяжел шар, – высоко подбросил его вверх.

Мяч взвился в воздух, на какое‑то мгновение остановился высоко над центром стадиона и ринулся вниз. Хун‑Ахау, сопровождая полет мяча глазами, увидел, что игроки уже стоят посередине поля. Бум‑м! – шар ударился о штукатурку и снова высоко подпрыгнул. Но во второй раз он уже не коснулся поверхности поля: предводитель синей команды принял мяч на бедро и каким‑то неуловимым движением тела послал его опять вверх. Поле закипело, то один, то другой игрок подхватывали мяч и перебрасывали его кому‑то из участников; теперь он почти не касался поверхности стадиона, то и дело слышались звонкие шлепки мяча о голое тело игроков. Удачные удары сопровождались дружным ревом восхищенных зрителей.

Скоро Хун‑Ахау понял, в чем состояла конечная цель игры: мяч, посланный членом синей команды, должен был ударить по скульптурному изображению головы попугая, укрепленному в стене, а затем отскочить на вмурованную в поле стадиона плиту. Члены красной команды, наоборот, старались, чтобы мяч ударился о голову ягуара и затем попал бы на ту плиту, около которой в начале игры стояли синие. Однако выполнить эти условия было совсем не легко: надо было очень точно рассчитать удар, чтобы мяч, отпрыгнув от скульптуры, попал на плиту. А при постоянной сумятице вокруг – игроки все время толкались – добиться такого удара было почти невозможно. Впоследствии Хун‑Ахау узнал, что игрок, забивший мяч, считался необычайно счастливым. Кроме того, бить по мячу только локтями, бедрами и спиной было очень неудобно, и много раз игрок пропускал хороший мяч только потому, что был обращен к нему лицом.

Некоторые игроки становились на четвереньки и, находясь в таком положении, взбрыкивая задом, искусно посылали мяч высоко вверх. Не обошлось дело и без несчастного случая: падая с высоты, мяч ударил зазевавшегося синего игрока по голове и сломал ему шею. Быстро появившиеся младшие жрецы унесли труп; на зрителей это происшествие особого впечатления не произвело: случаи такого рода при игре в мяч не были редкостью.

Время шло. Солнце палило все сильнее, но темп игры не ослабевал. Теперь Хун‑Ахау понял, почему Цуль говорил, что священная игра требует великого умения и большого искусства: игрок действительно должен обладать незаурядными силой и ловкостью, чтобы при такой жаре часами неутомимо гоняться за тяжелым мячом. А ведь перед игрой всем участникам предписывалось сутки поститься!

Правителю Тикаля принесли освежающий напиток. Он жадно прильнул к чаше, и блестящие капли сползли с губ по подбородку. Глядя на них, Хун‑Ахау и сам почувствовал жажду. Каково же было игрокам сейчас? – мелькнуло у него в голове. Нет, эта игра владык совсем не так хороша, как расписывал ему Цуль.

Мимо юноши неслышно скользнула Иш‑Кук и подала царевне чашу с питьем. Почтительно склонившись перед Эк‑Лоль, девушка в то же время, как будто случайно, наступила ножкой на пальцы левой ноги Хун‑Ахау и то легонько надавливала на них, то отпускала. Лицо юноши залилось краской от такого бесстыдства, но сама виновница происходящего выглядела невинным младенцем. Приняв назад чашу, она снова скользнула мимо Хун‑Ахау, бросив на него мимоходом горячий взгляд. Руки юноши усиленно заработали опахалом, хотя ему больше хотелось как следует огреть палкой бесстыдницу, осмелившуюся на подобные проделки.

«Ягуары» предприняли решительную атаку на «попугаев». Они неуклонно теснили своих противников все ближе и ближе к их метке, и все старания «красных» изменить положение не имели успеха. Страсти накалялись и среди зрителей: то здесь, то там слышались восклицания гнева или радости, горькие вздохи или смех, в зависимости от того, за какую команду «болел» человек. Заключались пари. Ставками были рабы, богатые одежды и украшения. Один сановник, не знавший в азарте никаких границ, предложил соседу в виде ставки собственное рабство. Тот, улыбаясь, охотно согласился.

Ахау‑ах‑камха Кантуль издевательским тоном обратился к царевне:

– Дорогая сестра, ставлю на «ягуаров», что они победят. Не поставишь ли ты против? Пусть твоей ставкой будет новый опахалоносец!

Сердце у Хун‑Ахау оборвалось. Он с тревогой ждал ответа Эк‑Лоль.

– Хорошо, – улыбаясь, согласилась царевна, – пусть будет так. Или нет, еще лучше – ставкой будет Иш‑Кук. Ты благосклонен к ней! А что ставишь ты?

– Все что угодно, – самодовольно засмеялся Кантуль, – я уверен в победе!

– Право на то, чего у тебя сейчас нет, но что может быть![31] – все так же улыбаясь, сказала царевна.

– А что это такое? – подозрительно спросил Кантуль. – Ты всегда хитришь со мной… Это какая‑то загадка?

– Как хочешь… – И Эк‑Лоль равнодушно отвернула голову от брата.

– Хорошо, я согласен, – сразу же крикнул царевич, – но все равно победа будет за мной!

Хун‑Ахау стоял как громом пораженный. А он ведь думал, что царевна выделяет его среди других! Наивно считал, что она не такая, как все, – лучше, отзывчивее. «Раб везде остается рабом», – с горечью подумал юноша. Но горечь обиды тотчас уступила место другому чувству, ни с чем не сравнимому ужасу перед возможностью стать рабом Кантуля. Он не очень хорошо понял последние слова царевны об Иш‑Кук. Внешне Хун‑Ахау оставался спокойным, мерно покачивалось в его руке опахало. Но сердце бешено колотилось. Он весь обратился в зрение, следя за ходом игры. Ведь от ее изменчивого счастья зависела его дальнейшая жизнь. Мысленно он клял свою владычицу за то, что она так беззаботно согласилась на предложение брата. Ах, почему так плохо играют «попугаи»? На подергивающееся лицо Кантуля юноша уже не мог смотреть без злобы и отвращения. «Участь раба – горькая участь!» Проклятье им всем, жирным, самодовольным, бесчувственным владыкам, не знающим ни трудов, ни забот, ни горя простых людей!

Вдруг единодушный вопль, вырвавшийся из сотен глоток, потряс стадион. Могучим ударом один из «попугаев» откинул мяч на середину поля, где уже каким‑то образом оказался их предводитель. Удар – и мяч снова в воздухе, и снова его принимает на себя предводитель «попугаев». Толпа игроков устремляется к центру стадиона, «ягуары» растеряны. Поздно. Точно посланный мяч ударяется о каменную голову ягуара и, отпрыгнув, ложится отдыхать на плите «синей» команды. Игра была закончена!

В веселой суматохе поздравлений с победой, криков огорченных проигрышем и погони друзей победителя за несколькими богато одетыми юношами (по обычаю выигравший имел право на костюм любого из зрителей) прошло немало времени. Царевна не напомнила о своем выигрыше Кантулю, а он сам, по‑видимому, совершенно забыл о недавно заключенном пари, но на всякий случай избегал смотреть в сторону, где сидела его сводная сестра.

Неожиданно шум стих. Хун‑Ахау, охваченный своей радостью, что игра кончилась для него благополучно, не заметил ухода игроков с поля. Удивленный наступившим молчанием, он поднял голову и увидел, что перед входом в правый храм появились предводители соперничавших команд. Они почтительно приветствовали правителя Тикаля, который сказал несколько слов победителю. Затем предводитель «ягуаров» подошел к краю террасы и высоко поднял руки, как бы прощаясь со всеми. Солнце било ему прямо в лицо, и Хун‑Ахау хорошо видел его спокойное и бесстрастное выражение. Незаметно появившийся около «ягуара» горбун нанес ему сильный удар ножом в сердце и моментально отскочил. Жрец был настолько опытен, что побежденный пал с террасы уже мертвым. Глухой удар тела о пол стадиона – и все было кончено.

Хун‑Ахау оцепенел от ужаса, и только руки его продолжали уже ставшее привычным дело. Так вот какова священная игра в мяч! Убить в бою врага – да, но убить своего же, убить хладнокровно и расчетливо… Как хорошо, что на его родине нет таких обычаев. И юноша с новой силой почувствовал, как ненавистен и чужд ему Тикаль – глаз и рот мира, как хвастливо называл его Экоамак. Прочь, прочь отсюда, во что бы то ни стало!

Жертвоприношением побежденного церемония была завершена. Длинная процессия снова потянулась во дворец. Солнце уже садилось, когда носилки с Эк‑Лоль достигли дворца; по лицу ее было заметно, что и она утомлена прошедшим днем. Когда царевна поднялась к себе, к Хун‑Ахау подошел управляющий, заметивший его утреннюю оплошность, и ударил юношу ногой в пах.

– В следующий раз не будешь считать птиц в небе, ленивая жаба, – произнес он с ненавистью.


[25] На языке майя это имя значит «Черная роза».

[26] Каучуконос кастиллоа‑эластика. Сок этого дерева майя назвали «кик», а индейцы Южной Америки – «кау‑чу».

[27] Птица обитает в горных лесах Центральной Америки. Ее хвостовые перья, длиной почти в метр, необычайно красивы: сине‑зеленые с золотистым отблеском. В древности перья кецаля служили украшением одежды только правителей и знати; за поимку птицы виновный наказывался смертью. Кецаль не может жить в неволе, поэтому в Центральной Америке он стал символом свободы и независимости. Изображение кецаля украшает флаг Гватемалы, а денежная единица названа его именем.

[28] Циновка с древнейших времен считалась у майя отличительным знаком правителя; не случайно одним из его титулов был «ах‑поп» – «владеющий циновкой».

[29] Дерево с душистыми белыми цветами.

[30] Титул второго по знатности лица в государствах майя, обычное название наследника престола.

[31] Эк‑Лоль намекает на трон Тикаля, который должен унаследовать Кантуль. Подобные ставки имели место в действительности: в начале XVI века правитель Тескоко Несауалпилли в игре с повелителем ацтеков Мотекусомой II поставил все свои владения против трех индюков и выиграл.