Часть 4

Франсиско Гальван ::: Изумруды Кортеса

Глава XXVI,

в которой рассказывается о том, как Кортес узнал, что главным изменником был не кто иной, как дон Памфило Нарваэс, о соглашении, которое он заключил с индейцем Сикотепеком, и о беседе, состоявшейся между губернатором и Хуаном Суаресом

Была уже середина марта месяца 1524 года от Рождества Христова, когда Сикотепек возвратился в Койоакан вместе с Атоксотлем и братом Эстебаном. Монах, узнав про преступный заговор испанцев, поименованных Альдерете в его предсмертном признании, был столь захвачен этим страшным делом, что даже позабыл о миссии по обращению туземцев. Донья Луиса с маленьким Хулианито осталась в Гвайангарео под охраной прибывших в селение испанцев: они должны были оградить мать и дитя от дурных помышлений, которые дьявол мог запросто вложить в незрелые умы тамошних индейцев.

Было решено, что касика и ее сын отправятся в лагерь Кортеса в свите Кацонси, который как раз готовился нанести визит дону Эрнану и имел обыкновение путешествовать с внушительной охраной и в сопровождении огромного числа своих приближенных, чтобы придать побольше блеска и важности своей особе.

Лагерь Кортеса к тому времени уже был перенесен в Мехико. Строящиеся в столице дворцы были поистине огромны и внутри походили на лабиринты, так что тот, кто не знал расположения комнат, мог легко в них потеряться. Большая часть дворцовых построек была уже закончена, и в них вполне можно было разместиться.

Владельцы койоаканских энкомьенд сообщили Сикотепеку и монаху о переезде губернатора, и путешественники поспешили в Мехико, чтобы поскорее поведать ему новости, с которыми они прибыли. Губернатор принял их ранним утром, чуть только занялась заря.

Кортес был в хорошем расположении духа и со свойственным ему радушием встретил путешественников: он никогда не забывал отличать своих друзей, но, напротив, всегда выказывал им свое расположение и не скупился на знаки внимания, так что со стороны подобная доброта и щедрость, быть может, показались бы неразумными и чрезмерными.

Распорядившись об угощении, Кортес, весьма удивленный появлением монаха, стал расспрашивать о причинах его неожиданного возвращения из Мичоакана:

— Я невероятно рад столь скорому вашему приезду, брат, ибо он должен означать не что иное, как необычайный успех в деле обращения жителей этого индейского королевства. Поистине, это чудо Господне, ибо всем известно, сколь трудно искоренять здесь идолопоклонство, в котором закоснели эти бедные язычники.

— О, если бы это было воистину так, я благодарил бы Господа! Но, увы, дело обстоит совсем иначе, и язычники Мичоакана ничем не отличаются от здешних, — признал миссионер.

— Божий человек  слишком скромен: я никогда не видел, чтобы столько народа сразу приняло вашу веру, сколько брату Эстебану удалось обратить всего лишь за один день, — вмешался Сикотепек, который благодаря постоянному общению с испанцами в своем умении вести беседу уже ничем не отличался от уроженцев Вальядолида или Медины.

— Многих удалось обратить, но не вас, Сикотепек, ибо вы продолжаете по‑прежнему отвергать истинного Бога, — любезно обратился к нему Кортес, а затем вновь обернулся к брату Эстебану: — Если так, то какие же причины побудили вас оставить вашу миссию в провинции Мичоакан?

— Поверьте, если я решился вернуться в Мексику, оставив свои труды по спасению душ мичоаканцев, то на это были весьма серьезные причины…

— Так поведайте же мне о них, — прервал его Кортес, который почувствовал, что монах готовится произнести целую речь в свое оправдание.

— Мы стремились как можно скорее передать вам последние слова Хулиана де Альдерете, — произнес брат Эстебан.

— Ого! В самом деле, нельзя не восхищаться вами. Несмотря на вашу молодость, на то, что вы новичок в этих землях, вам уже удалось превзойти всех других по количеству спасенных вами душ, и мало того — вы, оказывается, умеете воскрешать мертвых и узнавать тайны тех, кто уже покинул этот мир….

— Ваш жрец говорит истинную правду, — вновь вступил в разговор Сикотепек. — Действительно, Альдерете признался во всех своих преступлениях.

— В таком случае примите мои поздравления: те мертвецы, с которыми мне доводилось иметь дело, ни разу ничего мне не поведали, а меж тем не помешало бы кое о чем порасспросить некоторых из них — например, дона Франсиско де Гарая после того, как тело оного было предано земле, — сказал Кортес, жестом пригласив своих собеседников отведать яств, только что внесенных слугами. — Так расскажите же, как вам это удалось.

— Благодаря моему богу Тецкатепуке, — поторопился начать Сикотепек, видя, что брат Эстебан занят тем, что пробует сладкое кушанье из агавы, — мне открылось, что в Мичоакане можно отыскать следы, которые выведут нас на убийц моего отца и брата. Эти убийцы к тому же еще и изменники, замешанные в заговоре против вас и против императора Карла, да сохранят его боги на много лет.

Кортесу не понравилось, что Сикотепек упомянул одного из местных божков, однако он решил покамест пропустить это мимо ушей, ибо любопытство было сильнее гнева и ему не терпелось поскорее узнать, как же состоялось сверхъестественное откровение, позволившее узнать правду об Альдерете.

— Я попросил вашего разрешения отправиться в Мичоакан, несмотря на все опасности, которые подстерегали меня в этом путешествии, — продолжал Сикотепек. — Мне открылось, что именно там наши поиски увенчаются наконец успехом. Там я встретился с доньей Луисой, индейской женой Альдерете…

— Она и дала нам письмо, написанное ее мужем перед смертью, — вмешался брат Эстебан, еще не успев прожевать то, что было у него во рту: очень уж ему было обидно, что все самое интересное Кортесу расскажет индеец, который к тому же вздумал приписать всю честь открытия своим бесовским идолам.

С этими словами брат Эстебан извлек из котомки свиток Хулиана де Альдерете и вручил его Кортесу, который осторожно развернул послание и принялся за чтение. Пока он читал, Сикотепек и миссионер хранили почтительное молчание.

Кортес испытал невыразимую радость, узнав наконец из предсмертной исповеди Альдерете всю правду. Он обрадовался ей больше, чем возможности учинить правосудие. В дело уже успело вмешаться Божественное провидение — Красавчик и Альдерете получили воздаяние за свои дела от рук индейцев и французских пиратов (выслушав рассказ о беседе Сикотепека с доньей Луисой, губернатор пришел к выводу, что именно пираты умертвили казначея).

Кортес не выказал большого сожаления по поводу бегства Тристана, или Феликса де Оржеле (таково было его подлинное имя, указанное Альдерете): он уже пережил это разочарование, когда Сандоваль привез ему с Кубы весть о том, что лжекаталонцу удалось ускользнуть. Совсем по‑другому обстояло дело с Памфило Нарваэсом: новость о его измене несказанно поразила губернатора. Он никак не мог в это поверить, хотя и Сикотепек, и брат Эстебан убеждали его, что невозможно сомневаться в словах усопшего.

— Эх, надо было мне его повесить еще тогда, в Семпоале! — сокрушался губернатор. — Какая это была прекрасная возможность! Он жил в моем доме на положении родственника, я только что отпустил его на Кубу и даже по‑братски обнял на прощание, снабдил его деньгами на дорогу! Теперь все будут показывать на меня пальцем!

Кортес тут же предположил, что найденный среди вещей Франсиско де Гарая изумруд был подарен ему Нарваэсом в благодарность за то, что он выговорил ему разрешение уехать на Кубу, где находились все его огромные богатства и где его ожидала супруга.

— Как только не умолял меня покойный аделантадо простить Нарваэса, — вспоминал Кортес. — Я не мог не оказать ему услуги, о которой он так просил: я ведь смотрел на него как на своего будущего родственника. Должно быть, сильно обрадовался этот предатель и наверняка чувствовал себя очень обязанным Гараю, если решился расстаться с такой драгоценностью, хотя бы и нажитой грабежом.

— Что же вы намерены предпринять теперь, когда вам открылась вся правда? — осведомился монах.

— Нелегкий вопрос вы мне задали, падре, ведь оба злодея уже вне досягаемости. Тристан, или как его там зовут, уже в Париже и радуется сокровищам, которые он украл у нас, а Нарваэс, как я слышал, отплыл в Испанию и, должно быть, уже прибыл ко двору императора, где наверняка затевает против меня новые интриги, и уж конечно собирается потребовать свою долю добычи, причитающуюся ему от Жана Флорена и его пиратов.

— Знаете, дон Эрнан, — заявил Сикотепек, — я не остановлюсь ни перед чем, чтобы вернуть последний из изумрудов моего отца и расправиться с убийцами.

— Друг мой, ваша твердость и отвага делают вам честь, но вам столь же трудно было бы сейчас настичь негодяев, как и мне, — возразил ему Кортес.

— Еще не родился тот человек, который смог бы безнаказанно оскорбить Сикотепека, — ответствовал индеец. — Не знаю, что вы намерены предпринять, но что касается меня, я собираюсь преследовать их и отыщу, где бы они ни прятались.

— Вы что же, решили переплыть океан? — усмехнулся Кортес в ответ на отважное заявление Сикотепека.

— Вот именно.

— Но это вам запрещено.

— В таком случае придется еще раз подать повод приговорить меня к виселице.

— Что вы, успокойтесь! — поспешил вступить в разговор монах. — Не стоит впадать в такое исступление. Наверняка отыщется решение, которое удовлетворит вас обоих.

— Дело не дойдет до виселицы, — проговорил Кортес, стараясь овладеть собой и убедить индейца в том, что его затея — чистое безумие. — Вас одного никто не пустит на корабль. Если же свершится чудо или если вам удастся подкупить кого‑то из мореплавателей, так что вы сумеете добраться до Испании, вас схватят, едва вы ступите на землю. Вы окончите свои дни в темнице или сидя с веревкой на шее в клетке, которую какой‑нибудь фигляр будет возить по ярмаркам на потеху публике.

— Ваши слова исполнены здравого смысла, — отвечал индеец, — и я понимаю, что вы хотите утешить меня, но ничто не заставит Сикотепека изменить свое решение. Я принял его и сделаю все, чтобы отомстить за своего отца и брата.

— Неужели вы не понимаете, что вы не можете поехать в Испанию? Вы не представляете себе, что это за страна, и не знаете, что обвинить столь знатную особу, как Нарваэс, в злодеяниях означает совершить тяжкое преступление, — терпеливо объяснял Кортес. — Вам никто не поверит, и вас закуют в колодки.

Сикотепек не нашел, что возразить на веские доводы губернатора, и предпочел хранить молчание; впрочем, его взгляд, выражавший гордое презрение, был более чем красноречив. В глазах его читалась несокрушимая решимость преследовать виновных и твердый отказ идти на какие‑либо уступки.

— А уж что касается Франции…

— Довольно, ни слова больше, — отрезал Сикотепек.

Кортес не хотел вновь впасть в гнев при виде этого железного упрямства: он восхищался храбростью индейца, который вел себя как настоящий мужчина, но вместе с тем перед ним был закоренелый идолопоклонник, по‑прежнему не желавший расторгнуть свой договор с дьяволом. Губернатор встал из‑за стола, за которым во время беседы сидели все трое, и несколько раз прошелся по зале. Собеседники в молчании наблюдали за ним. Через некоторое время губернатор приблизился к ним и произнес:

— Я должен обдумать все это. Дайте мне время до завтра. Приходите завтра после мессы, быть может, я смогу предложить решение, которое будет всеми одобрено. И обещайте мне сдерживать ваше нетерпение и не предпринимать ничего безрассудного, — обратился он к Сикотепеку.

— Даю вам слово, дон Эрнан. Я подожду до завтра, — ответил индеец.

В тот же день губернатор приказал вызвать Хуана Суареса, которого он решил еще раз расспросить о его отношениях с Тристаном, не ожидая, впрочем, услышать ничего нового сравнительно с тем, что уже узнал от него сразу после того, как он, поддавшись на обман, приехал с Кубы в Новую Испанию. Кортес уже не подозревал его в тайной измене императору — во всяком случае, если он и был повинен в этом, то лишь невольно, позволив себе по собственному безрассудству слишком близко сойтись с Феликсом де Оржеле и даже не подозревая при этом, с кем он имеет дело. Чего не знал губернатор, так этого того, на чем была основана дружба, завязавшаяся между этими двумя людьми еще на Кубе и продолжавшаяся в Мексике. Однако он был склонен предположить, что именно Тристан воспользовался для своих целей Суаресом, а не наоборот.

Кортес любезно приветствовал своего родственника, но тот отнюдь не ответил ему тем же, поскольку чувствовал, что он сам и его матушка — пленники, которым не дозволяется вернуться на Кубу, к своим владениям. Беседа была очень напряженной, и в ходе ее дон Эрнан открыл своему свояку, кем на самом деле был Тристан, рассказал о его сношениях с французскими пиратами, захватившими испанское золото, и о том, что он признался в убийстве сестры Суареса доньи Каталины и еще нескольких человек в Мексике. Суарес заявил, что ему об этом ничего не было известно, и, казалось, искренне просил у Кортеса прощения за то, что оскорбил его, обвинив в смерти своей сестры.

Несмотря на выказанное раскаяние, Хуан Суарес так и не признался в том, какова была подоплека его дружбы с Феликсом де Оржеле; это, впрочем, мало занимало Кортеса, который теперь был облечен властью законного повелителя Мексики. Единственное, что его волновало, — не был ли его свояк замешан в заговоре против императора.

Не найдя подтверждения своим подозрениям и решив, что Тристану для подготовки ограбления было, видимо, достаточно таких сообщников, как Альдерете и Нарваэс, Кортес позволил Суаресу отправиться на Кубу в любой момент, когда тот пожелает. Кортес и не подозревал, что злоба его свояка открыла двери его дома перед Феликсом де Оржеле, который, быть может, и не проник бы туда, если бы Суарес не предложил ему поухаживать за своей сестрой, надеясь тем самым повредить Кортесу.

Получив разрешение уехать, Хуан Суарес рассыпался в благодарностях и, без промедления собрав веши, на следующий же день со своей матерью и доньей Франсиской отправился в Сан‑Хуан‑де‑Улуа, чтобы на первом корабле отплыть на Кубу. Кортес не ожидал, что донья Франсиска уедет с ними, он имел веские основания предполагать, что между ней и Гонсало де Сандовалем будет заключен брак, однако же это расходилось с намерениями ее брата, чьи слова благодарности и похвалы в адрес Кортеса были продиктованы не искренним чувством, а хитростью и страхом, как бы губернатор не взял своих слов назад и не задержал их в Мексике. В глубине души Хуану Суаресу весьма не нравились нежные отношения, возникшие между его сестрой и капитаном, правой рукой Кортеса. Он надеялся, что в один прекрасный день и капитан, и его командир будут все же повешены. И эта надежда не покидала его, несмотря на то что император подтвердил назначение Кортеса губернатором и верховным властителем Новой Испании: для Суареса же он по‑прежнему оставался мятежником, восставшим против законной власти Диего де Веласкеса.

Глава XXVII,

в которой рассказывается о том, что предложил сделать дон Эрнан для возвращения последнего изумруда Сикотепека, что отвечал ему индеец и как ваш покорный слуга оказался участником всех этих событий

Индеец Сикотепек и брат Эстебан, как и было уговорено, явились на следующий день во дворец Кортеса. Он принял их как всегда, не скупясь на знаки внимания и дружбы, словно встречал родных, бывших с ним в долгой разлуке. После обмена любезностями Сикотепек начал выказывать признаки нетерпения, желая поскорее перейти к сути дела: хотя туземцы обожают всяческие церемонии и много времени уделяют пышным ритуалам, наш индеец был слишком захвачен жаждой мести, чтобы достойным образом отвечать на утонченную вежливость Кортеса.

Индеец, сидя на своем месте, буквально разрывался от нетерпения, и ему стоило огромных усилий уделять внимание беседе, которую Кортес вел с монахом о дикости и варварстве туземцев, обитающих в провинции Мичоакан. Заметив это, губернатор решил обратиться к вопросу, для разрешения которого он пригласил сюда их обоих.

— Как и обещал вчера, я обдумал средства, прибегнув к которым мы могли бы вернуть себе по крайней мере душевное спокойствие, если нам не суждено получить полное удовлетворение, каковое нам способно доставить лишь торжество правосудия. Но именно это последнее совершенно недостижимо — ведь виновных следовало бы казнить на виселице. Однако крайне трудно добиться исполнения такого приговора для преступника по имени Оржеле, поскольку он, скорее всего, укрывается во Франции. Не только трудно, но и опасно пытаться надеть веревку на шею Нарваэса, который принадлежит к верхушке испанской знати и имеет сильных покровителей при дворе. Учитывая все это, я хотел бы предложить брату Эстебану отправиться в Испанию и хотя бы договориться с Нарваэсом о возвращении изумруда, который этот мошенник наверняка оставил у себя.

Кортес сделал паузу и продолжил:

— Изменник, скорее всего, не откажет вам, брат Эстебан: вы уверите его, что в случае отказа представите письмо Альдерете самому императору. Если у него есть хоть капля ума, он предпочтет вернуть вам изумруд, чтобы избежать скандала, который, быть может, и не приведет его на виселицу, но погубит его репутацию, что для знатного сеньора, такого как он, намного хуже самой смерти. Кроме того, он человек богатый, и потеря камня, пусть и весьма ценного, будет для него небольшим убытком. Получив изумруд, вы вернетесь в Новую Испанию и возвратите его законному владельцу.

— И это все? — в изумлении вопросил индеец.

— Все, и больше ничего, — с улыбкой отвечал губернатор.

— И вы могли подумать, что я удовлетворюсь тем, что мне вернут камень, а виновные останутся на свободе и не понесут никакого наказания за свое преступление?

— А вы, должно быть, думаете, что я доволен при мысли, что эти предатели останутся безнаказанными? — в свою очередь спросил его Кортес. — Однако же я опираюсь на здравый смысл и знаю, что и я, и само правосудие здесь бессильны.

— Может быть, вы и бессильны, но я, с помощью моих богов, сумею с ними поквитаться, — настойчиво повторил индеец. — Как и вчера, я заявляю вам, что отправляюсь на их поиски, где бы они ни находились.

Губернатор так и думал, что Сикотепек никак не захочет принять это его предложение, и решился изложить другой план, который был у него в запасе на случай, если потребуется утишить справедливое негодование индейца. Итак, Кортес сказал:

— Вижу я, что с вами нелегко справиться: вы настоящий упрямец, и если вам в голову втемяшится какая‑то мысль, вы настаиваете на ней с упорством, достойным лучшего применения, и на вас не действуют никакие доводы, даже самые разумные. Раз так, я предлагаю вам другой план, который, надеюсь, вас удовлетворит, потому что ничего другого вам уже не остается. Так слушайте же: прежде чем изложить вам свой замысел, я хочу вам напомнить, что Нарваэс не замешан ни в убийстве ваших родных, ни в краже изумрудов, что все это устроил Оржеле, чтобы помешать вашему брату выдать заговорщиков. Примите это во внимание, когда будете решать, кто именно заслуживает вашей мести.

— Все, что вы говорите, дон Эрнан, — сущая правда, так оно и есть, — подтвердил индеец.

— А раз так, — продолжал Кортес, — то я вам предлагаю следующее: что касается Нарваэса, то план остается прежним. Брат Эстебан отправится за изумрудом и привезет его, как мы и уговорились. Вам, Сикотепек, не за что мстить Нарваэсу: единственное, в чем он виноват, — это присвоение вашего имущества, которое, будьте уверены, скоро вернется к вам. Наш главный враг, как ваш, так и мой, — Феликс де Оржеле, и я предлагаю попытаться добиться в отношении него торжества правосудия, которое мы осуществим именем императора Карла. Месть и законное воздаяние в этом случае преследуют одну и ту же цель.

— А как же вы собираетесь осуществить это, зная, что злодей во Франции? — изумился брат Эстебан.

— Будет нелегко, надо признать это, — ответил Кортес, вперив пристальный взгляд в индейца, — однако есть возможность попытаться, учитывая решимость, которую выказывает Сикотепек.

— Не сомневайтесь в моей решимости, — сказал индеец, которого этот план заинтересовал гораздо больше, чем предыдущий. — Однако как же все‑таки вы намерены устроить это?

— Повторяю еще раз, это будет крайне нелегко, и с того момента, как вы покинете Новую Испанию, за вашу жизнь никто не даст и гроша…

— Вы знаете, что опасности меня не страшат, дон Эрнан, и я твердо намерен поквитаться с Феликсом де Оржеле, чего бы это ни стоило.

— Я это знаю, Сикотепек, и потому предлагаю план, который вам, несомненно, подойдет, хотя для того, чтобы его осуществить, вам понадобится помощь испанца.

— Зачем? Мне не нужна ничья помощь, чтобы убить этого подлого пса, — запротестовал Сикотепек.

— В этом я не сомневаюсь, но вам прежде надо добраться до него, и здесь без поддержки испанца не обойтись. Сейчас я объясню вам свой план: вы поедете во Францию под видом слуги некоего испанца, который выдаст себя за португальца и постоянно будет сопровождать вас. Учтите, что там вы окажетесь в мире, совершенно вам незнакомом, так что придется вести себя скромно и во всем слушаться вашего «хозяина». В противном случае вашу игру сразу же разгадают, и это будет стоить вам жизни.

— Я согласен, — вымолвил индеец.

— Я рад, что вам понравилась моя выдумка.

Едва Сикотепек выразил свое согласие, Кортес хлопнул в ладоши, и ваш покорный слуга, который все это время находился в соседних покоях, появился в зале и подошел к столу, за которым сидели трое собеседников. Губернатор поднялся и представил меня остальным, произнеся несколько лестных слов в мой адрес, которые я не стану повторять, чтобы не показаться бахвалом и к тому же человеком недалекого ума, ибо по простоте душевной повторять чьи‑либо похвалы столь же неразумно, как и обращать внимание на то, что говорят о тебе злые языки.

Кортес назвал присутствующим мое настоящее имя, но я, как и было уговорено с самого начала, буду продолжать называть себя Родриго де Искаром — именем, под которым я представился читателю как автор этого правдивого повествования. Это имя я принял из предосторожности, ибо не стоит быть слишком откровенным тому, кто дерзнул в своих записках раскрыть нелицеприятную истину о сильных мира сего.

Закончив церемонию представления, Кортес сказал:

— Сикотепек и дон Родриго отправятся на Азорские острова на одной из каравелл, что отправляются в Испанию из Гаваны в месяце апреле. Прибыв туда, вам надлежит скрыть свое происхождение и представиться богатым португальцем и его слугой. Затем вы отплывете в Лиссабон, а оттуда отправитесь во Францию на каком‑нибудь подходящем судне. Что вы предпримете, оказавшись во Франции, — это я оставляю на ваше полное усмотрение, ибо там я уже ничем не смогу вам помочь. Я лишь советую быть предельно осторожными и ни в коем случае не допустить, чтобы кто‑нибудь узнал, кто вы такие, иначе вы будете схвачены и преданы суду.

Губернатор вручил мне бумаги на новое имя, под которым я должен был прибыть в Гавану, чтобы не привлечь к себе внимания людей Веласкеса, который, конечно, не был в состоянии нам серьезно повредить, но лишние подозрения могли породить нежелательные слухи, а их распространение за океан было не в наших интересах. Чтобы обзавестись португальскими документами, Кортес велел нам сразу же по прибытии на остров Терсейра отыскать некоего Себастьяна Домингуша, его доброго друга, который должен был оказать нам всяческое содействие. Он также назвал нам еще одного человека на случай, если нашей каравелле придется пристать к острову Санта‑Мария, хотя обыкновенно все корабли заходили на Терсейру, чтобы пополнить запасы воды и провианта.

Мне было удивительно узнать, что у Кортеса есть преданные слуги даже на Азорских островах, но потом я догадался, что этим он обязан Киньонесу и Авиле, которые во время своего пребывания там установили короткие отношения с чиновниками, состоявшими на службе у португальского короля, и подкрепили эту дружбу немалым количеством золота, чтобы чиновники эти заботились об интересах губернатора Новой Испании и аккуратно сообщали ему обо всем, что происходит на этих островах, которые суть не что иное, как ворота, ведущие из Индий в оба королевства — Испанию и Португалию. Так что Кортес знал обо всех тамошних делах и слухах, ибо, будучи человеком щедрым, простым в обращении, всегда заботившимся о том, чтобы его соратники ни в чем не знали нужды, он приобрел искреннее расположение этих чиновников. Они относились к нему весьма почтительно и всячески блюли его интересы, в чем мы с Сикотепеком имели возможность лично убедиться.

— В Лиссабоне вы отыщете Мартина ду Мелу, — продолжал губернатор. — Этот человек был упомянут в письме, которое Тристан передал Киньонесу, и вполне вероятно, этот самый ду Мелу сможет сообщить вам какие‑нибудь сведения о французе. Только остерегайтесь, чтобы он не узнал, кто вы такие, и если поймете, что иметь дело с этим португальцем слишком опасно, не встречайтесь с ним и немедленно отправляйтесь во Францию под видом богатого португальского торговца и его слуги. Там принимайтесь за поиски Феликса де Оржеле. Добраться до него будет делом очень нелегким: несомненно, он человек весьма известный и на родине его считают героем благодаря его пиратскимпроделкам.

Брату Эстебану Кортес поручил отправиться в Толедо, чтобы постараться разузнать что‑нибудь об особе, упомянутой в письме Тристана, некой Мариане Лопес де Инчаусти. Французский лазутчик самолично признался, что она его любовница, и теперь отыскать ее в Испании было мало надежды: скорее всего, она уже уехала с ним во Францию. Эти и многие другие наставления дал нам губернатор, так что мы провели весь день в его резиденции, занятые необходимыми приготовлениями к нашему путешествию, описание коих я здесь опускаю во избежание упреков в излишнем многословии.

Итак, теперь, когда мы запаслись всем необходимым, нам предстояло сесть на бригантину в Сан‑Хуан‑де‑Улуа. Бригантина эта по приказу Кортеса отплывала на Ямайку для покупки лошадей и по пути заходила на Кубу. Дон Эрнан снабдил нас изрядной суммой золота, чтобы мы ни в чем не терпели нужды во время нашего путешествия, а мне пожаловал прекрасную одежду, в которой я вполне мог сойти за знатного сеньора. Сикотепека же, напротив, он заставил снять все драгоценные камни, все украшения, что тот носил в волосах, и бусы, которые надевают воины‑мешики. Индеец беспрекословно повиновался, не выразив ни малейшего неудовольствия, ибо он так пылал жаждой мести, что для ее осуществления не считал чрезмерной никакую жертву.

Глава XXVIII,

в которой рассказывается о том, каковы были причины, побудившие Кортеса выбрать именно меня, чтобы я сопровождал Сикотепека во Французское королевство, об обещаниях, которые он мне дал, чтобы добиться моего согласия на участие в столь трудном и опасном предприятии, и о строжайшей тайне, которой, во избежание провала, потребовалось окружить все приготовления

Здесь я намерен рассказать, что произошло после того, как дону Эрнану стало ясно, что Сикотепек не примет его доброго совета и не откажется от мщения преступникам, которые убили его родных. Кортес начал обдумывать план, как помочь индейцу, чтобы при этом его не пришлось вновь сажать в темницу, поскольку тот всерьез намеревался ехать в Испанию во имя мщения, осуществить которое он поклялся своим богам. А едва только дело касается этих идолов, которых туземцы принимают за богов, любые доводы разума уже бесполезны, и индейские упрямцы готовы голову себе разбить о стену, лишь бы настоять на своем. В этом смысле клятвы индейцев столь же нерушимы, как и обеты, которые дают христиане. И те и другие готовы пожертвовать жизнью, лишь бы исполнить то, что они обещали, с той разницей, что туземцы Новой Испании считают необходимым скреплять свои клятвы кровью, будучи убеждены, что этого требуют от них те бесы, которым они поклоняются. При этом они наносят себе раны так, что страдают разные части тела — уши, руки, лицо или мышцы, в зависимости от того, перед каким идолом они приносят клятву. В конце концов они оказываются с головы до ног вымазаны кровью — как своей собственной, так и несчастных жертв, которых они режут перед идольским изваянием, так что вид этих дикарей становится мерзок и страшен, а смердят они хуже разложившегося трупа. Именно этот обряд и совершил Сикотепек перед идолом Тецкатепукой, бесом, которого он чтил превыше всех прочих и который якобы оказывал ему особое покровительство.

Итак, дон Эрнан желал найти испанца, который мог бы выдать себя за португальца, то есть умел бы говорить, писать и читать по‑португальски, а также при необходимости сошел за знатного сеньора, даже не будучи таковым на самом деле, чтобы отправиться с Сикотепеком в Португалию и во Францию. Раздумывая, где бы ему взять такого человека, и перебирая в памяти всех, кто составлял его окружение, он вдруг вспомнил про меня и послал за мной, наказав держать все в строжайшем секрете. Прежде чем перейти к сути, он задал мне различные вопросы, чтобы составить себе представление о моем характере и нраве и чтобы убедиться, действительно ли я подхожу для этой роли. О деле же он вначале не сказал ни слова, чтобы не оказаться в двусмысленном положении в случае моего отказа. Затем он поинтересовался, говорю ли я на португальском наречии, и я заверил его, что вполне могу сойти за уроженца тех мест (не стану здесь вдаваться в объяснения, почему), но признался, что не знаю ни слова по‑французски. В конце концов, решив, что подходящий человек найден, дон Эрнан рассказал мне кое‑что о своем плане, хотя отнюдь не все, и предупредил, что предприятие будет тяжелым и рискованным, что, может статься, мы ничего не добьемся, кроме собственной смерти, и что нам придется действовать в тылу врага.

— Однако в случае удачи награда будет соразмерна риску, — добавил губернатор, — так что, возвратившись, вы станете богатым человеком и вам никогда не придется больше бедствовать и, как говорится, рисковать своей шкурой.

— Вы можете всецело положиться на меня, и я сделаю все, что потребуется, — отвечал я, — а в случае необходимости могу пожертвовать и жизнью, которой мне много раз приходилось рисковать за гораздо меньшую награду, чем та, которая была мне сейчас предложена вами.

Я принял предложение Кортеса в большей степени из любопытства и желания узнать, что же задумал дон Эрнан, нежели в расчете на обещанное вознаграждение: ведь Кортес не раскрывал мне, чего он от меня хочет, пока я не пообещал ему, что он может располагать мной по своему усмотрению. Только тогда он посвятил меня в свой план, о котором читателю известно из предыдущей главы.

Предложение, которое сделал мне Кортес, меня изумило: я предполагал, что он собрался отправить меня в португальскую часть Индий и потому расспрашивал, владею ли я португальским. Я никак не мог подумать, что придется ехать в Европу. Изумление мое было столь велико, что я на мгновение лишился дара речи, но вовсе не из страха перед этим рискованным предприятием, а будучи поражен смелостью того, что задумал дон Эрнан, который, впрочем, всегда утверждал, что неприятель никогда не ожидает, что противник двинется самым опасным путем, и потому именно этот путь сопряжен с наименьшим риском. Он не только говорил так, но так и поступал, в том числе и на поле боя, когда мы оказывались в окружении индейцев. Вместо того чтобы укреплять оборону, он давал команду идти в атаку, словно силы были равны. Именно таким образом мы многажды побеждали противника, пользуясь его удивлением и замешательством. Так произошло во время нашего бегства из Мехико, когда близ Отумбы нас настигло войско в несколько тысяч индейцев. Их было столько, что они заполонили всю долину, и Кортес, вместо того чтобы укрыться в языческих капищах, видневшихся поблизости, приказал нам двинуться на неприятеля так, чтобы центр атаки пришелся туда, где находился вождь индейского воинства. Мы атаковали и в итоге выиграли сражение. Так было и с Памфило де Нарваэсом, хотя в тот раз мне довелось сражаться против дона Эрнана. Все случившееся тогда можно в равной степени приписать и таланту Кортеса‑полководца, и недомыслию Нарваэса, который, подобно циклопу Полифему, уснул, предоставив полнейшую свободу действий своему врагу Улиссу, за что и поплатился глазом. И право, Кортес, совершивший столько подвигов, ни в чем не уступает, а быть может, и превосходит Улисса. Не то с Нарваэсом, который вовсе не походит на великана Полифема ни статью, ни мощью, хотя и тот и другой в равной степени отличались беспечностью. Правда, у Нарваэса есть преимущество перед одноглазым циклопом, который после встречи с Улиссом ослеп вовсе; дон же Памфило, потеряв один глаз, все же сохранил другой, что позволило ему продолжать плести свои интриги. Здесь, кстати, приходят на ум мексиканские божки, столь же уродливые и омерзительные, как Полифем, так что христианину трудно понять, почему, узнав небесную красу Пресвятой Девы и Божественного Младенца Иисуса, туземцы по‑прежнему держатся за своих отвратительных кровожадных идолов.

Возвращаясь от рассуждений о святой истинной вере к нашей истории, скажу, что Кортес подробно объяснил мне, что будет от меня требоваться, а я заверил его, что в точности все исполню. Он остался доволен моим ответом и пообещал по возвращении щедро одарить меня золотом и пожаловать энкомьенду, в случае же, если мне не суждено будет вернуться, он пообещал наградить моих родных, так что я сообщил ему их имена и рассказал, как их найти в Испании.

Больше всего дона Эрнана беспокоило, что его план может потерпеть неудачу, если о нем проведает какой‑нибудь недоброжелатель, который употребит во зло то, что ему станет известно. Поэтому он заставил меня принести присягу на Библии, что я буду хранить молчание и не скажу никому ни слова о том, что мы только что обсуждали.

— Ваш отъезд должен быть тайной даже для ваших ближайших друзей, — предупредил он меня.

Следуя его совету, я так старался сохранить в секрете наше предприятие, что даже вечером, накануне отъезда, как ни в чем не бывало, отправился в таверну, чтобы не возбудить подозрений, и изо всех сил старался не проболтаться и вообще не говорить ничего лишнего, ибо всякий знает: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке и под действием вина слова опережают мысли, так что потом остается лишь горько упрекать себя в несдержанности. А уже на следующий день я бесследно исчез из Мексики, так что многие расспрашивали, куда я подевался, и пытались меня разыскивать, опасаясь, не постигла ли меня участь троих Кастильо. Однако вскоре они оставили свои попытки, так как на все жалобы о моем исчезновении Кортес только улыбался, охлаждая пыл ретивых и успокаивая огорченных. Эти загадочные улыбки Кортеса дали повод думать, будто ему прекрасно известно, что со мной приключилось, и он просто не хочет об этом говорить. Уверившись, что за всем этим скрывается какая‑то тайна, некоторые из моих знакомых стали распространять всяческие слухи о моем местонахождении, и многие из этих предположений были еще более невероятными, чем то, что со мной произошло на самом деле.

Глава XXIX,

в которой рассказывается о том, как на бригантине мы отправились из Сан‑Хуан‑де‑Улуа, и о том, что с нами приключилось до нашего отплытия из Гаваны вместе с большой испанской эскадрой

Мы с Сикотепеком выехали из Мехико тайком, словно воры, чтобы никто не проведал о цели нашего путешествия. Кортес окружил все, что касалось нашего предприятия, такой тайной, что не стал посвящать в это даже самого Гонсало де Сандоваля. Я это знаю, потому что накануне отъезда провел немало времени с Сандовалем наедине, без лишних ушей, и при всем том он ни слова не сказал мне о нашем предстоящем путешествии, из чего я заключил, что если дон Эрнан и рассказал ему об этом деле, то уже после нашего отбытия.

Кортес так желал сохранить все в секрете, что даже не разрешил нам отправиться вместе, так что я выехал первым, еще затемно, за мной последовал огромный скарб, которого хватило бы на целый полк, и трудно было предположить, что все это принадлежит одному человеку, пусть даже богатому и знатному. Наконец с рассветом тронулся в путь и Сикотепек. Брат Эстебан выехал вскоре следом за нами, поскольку было решено, что он поедет в Испанию с той же эскадрой, но на другом корабле, и в пути мы с ним больше не виделись.

Я встретился с индейцем в Веракрусе, куда прибыл и наш скарб, который затем отправился дальше, в Сан‑Хуан‑де‑Улуа. Там его должен был принять на борт капитан корабля, заблаговременно предупрежденный о том, что по пути на Ямайку нас нужно высадить в Гаване.

Мы же решили в Веракрусе дождаться известия о готовности нашего корабля, поскольку гавань Сан‑Хуан‑деУлуа — весьма неприятное место для ожидания: климат там нездоровый, хотя, впрочем, и в Веракрусе он не намного лучше, так что единственное преимущество заключалось в том, что здесь можно разместиться с большими удобствами. Мы провели в ожидании неделю и сели на корабль в самом начале месяца апреля. Сикотепек играл роль моего слуги, а я, соответственно, его хозяина; мы старались держаться подальше от любопытных глаз, опасаясь встретить каких‑нибудь моих знакомых и тем навлечь на себя подозрения.

С самого начала Сикотепек стал расспрашивать меня, как устроена жизнь в Испании, Португалии и Франции, и я постарался объяснить ему так, чтобы ему было понятно.

— Эти три королевства, — рассказывал я, применяясь к его разумению, — можно сравнить с Мексикой, Тласкалой и Мичоаканом, но только все эти земли христианские и несравненно более могущественные, чем королевства Новой Испании. Потому там случается так много войн, вроде той, которую мы, испанцы, ведем с Францией.

Индеец также хотел знать о тех местах, где нам предстоит побывать, и я рассказал ему все, что сам знал о Кубе, Азорских островах, Португалии и Франции. Меньше всего его интересовало самое великое королевство — Испания, ведь туда мы не собирались заезжать, если только все пойдет так, как задумал дон Эрнан.

После девятидневного плавания мы без всякой задержки прибыли в Гавану. Почти все время пути Сикотепек провел на палубе, страдая животом и неудержимой рвотой из‑за морской болезни. Я сообщаю об этом вовсе не для того, чтобы посмеяться над индейцем, ведь почти все люди, которые не являются моряками, и даже многие из моряков плохо переносят плавание и страшно мучаются, пока не привыкнут к качке. На четвертый день Сикотепек пришел в такое отчаяние, что подумывал, не броситься ли ему за борт, так что капитан корабля, устав от его стонов и жалоб, решил приковать его к одной из мачт, чтобы тот немного успокоился. И он осуществил это свое намерение, невзирая на протесты Сикотепека, которого все на судне считали простым слугой, а вовсе не знатным мешиком, выполняющим особое поручение Кортеса.

Я не хотел заступаться за индейца, чтобы не возбудить подозрений, и лишь постарался утешить его.

— Сеньор Сикотепек, — сказал я ему, улучив момент, когда нас никто не слышал, — радуйтесь, что с вами обошлись так мягко из уважения к моей особе. Обыкновенно, если слуга или индейский раб причиняет кому‑либо на судне беспокойство, то он просто‑напросто получает добрую порцию палок.

Так полушутя‑полусерьезно я постарался дать понять, что ему надлежит привыкать к своей роли слуги, и пообещал ему, что если он будет вести себя тихо, я попрошу капитана освободить его.

На следующий день капитан отвязал индейца, так что моего вмешательства даже не потребовалось, зато понадобилось все мое терпение, чтобы успокоить Сикотепека и убедить его, что не стоит пытаться немедленно убить капитана.

— Подумайте, если вы его убьете, — внушал я ему самым почтительным образом, — вас тут же повесят, и вы никогда не попадете во Францию и не сможете рассчитаться с Феликсом де Оржеле.

Это был единственный довод, способный охладить гнев индейца, который порешил, что в таком случае он проведет остаток пути до Гаваны неподвижно сидя на палубе и уподобившись тем самым идолам, что были столь любезны его сердцу.

В Гавану мы прибыли уже под вечер, когда солнце склонялось к закату и его косые лучи озаряли великолепное зрелище, которое представляла собой эта местность и которым залюбовался Сикотепек. Вся огромная гавань была заполнена разнообразными кораблями, стоявшими у причалов. Здесь могли спокойно разместиться более тысячи судов. Гавань хорошо укрыта от непогоды и вдается в побережье не менее чем на десять морских саженей. В нее лучше заходить до полудня, потому что во второй половине дня с острова дует противный ветер, из‑за которого бывает нелегко причалить к берегу.

Скопление кораблей в Гаване на этот раз объяснялось подготовкой к отплытию большой эскадры: здесь были собраны суда со всех Индий, желавшие идти в Испанию. Чем больше флотилия, тем безопаснее плавание, во время которого можно было уже не бояться пиратов. Обычно такие эскадры отплывали в месяце апреле, когда стихает северный ветер, особенно сильный в открытом море. В летнее время путь проходит через Саргассово море и Азорские острова, так что прибытие в Испанию падает на июль или август, в зависимости от ветра. Мы направлялись не в Испанию, а в Португалию, но по срокам навигации большой разницы в этом случае не было.

Мы ожидали в Гаване десять или двенадцать дней, пока наконец портовая служба не решила, что все корабли, собиравшиеся в Испанию, уже прибыли. Этого, впрочем, никто не может знать наверняка, поэтому всегда ожидают еще некоторое время сверх положенного, чтобы запоздавшие имели возможность подоспеть к отплытию. Мы с Сикотепеком вынуждены были покинуть нашу бригантину сразу же по прибытии, так как она должна была продолжать свой путь, хотя в итоге ей все равно пришлось пробыть в Гаване несколько дней для пополнения запасов провианта и воды. Такая проволочка была связана с необходимостью удовлетворять потребности целого флота, собравшегося здесь. Кроме того, гавань плохо снабжается водой: хотя здесь и есть одна река, впадающая в море, но вода в ней соленая, так что приходится возить воду из местечка Лас‑Чорреас, что в двух лигах отсюда.

Следуя указаниям Кортеса, я разыскал в порту некоего Луиса де Товара, который состоял на службе у Андреса де Дуэро, важного сеньора и большого человека на Кубе. Он был секретарем Веласкеса и издавна питал дружеские чувства к губернатору Новой Испании.

Этого самого Товара несказанно поразило наше появление, и особенное его недоверие вызвал Сикотепек, который, хоть и облачился во всякое тряпье, вовсе не был похож не слугу, что было нетрудно заметить наметанному глазу, а этот помощник дона Андреса был человеком весьма опытным. Однако письмо от Кортеса, которое было ему передано, рассеяло все (или почти все) его подозрения, и он поспешил посадить нас на «Санта Элену», одну из каравелл, вместимостью в сто пятьдесят тонн, капитаном которой был некий Гарсиа Трильо. Он любезно принял нас на судне и устроил меня со всеми удобствами, но Сикотепека оставил на палубе, хотя мы пришли к нему по рекомендации Товара, человека, который пользовался в этом порту немалым влиянием.

— Простите великодушно, — рассыпался он в извинениях, — но ваша милость прибыли слишком поздно, так что почти все места уже оказались заняты.

Несмотря ни на что, моя каюта оказалось одним из лучших мест на корабле, а позже я узнал, что капитан попросил другого пассажира уступить ее мне. Сикотепек же вовсе не возражал против пребывания на палубе, и не только потому, что уже начал осваиваться с ролью слуги, но и потому, что не знал обычаев, существующих на корабле. Кроме того, для страдающих морской болезнью всегда лучше побольше бывать на воздухе.

Согласно бумагам, выданным мне доном Эрнаном, я был не кто иной, как португалец Родриго де Морантеш (именно это имя выбрал для меня Кортес). Я должен был представиться португальским торговцем; дом у меня был на Азорских островах, а семья — в Испании. Три года назад я спасся при кораблекрушении благодаря братьям‑доминиканцам с острова Эспаньола. Индеец, сопровождавший меня, был мне подарен миссионерами для услужения, так как все мое имущество пропало во время бедствия. Все это подтверждали письма брата Ольмедо, в которых он молился за меня Всевышнему и выражал надежду, что я наконец благополучно доберусь домой, на остров Терсейра, где найду отдохновение от беспрестанных невзгод, преследовавших меня на протяжении последних трех лет и сильно подорвавших мое здоровье.

Для того чтобы никто на корабле не сомневался в подлинности этой истории, я путешествовал с одним маленьким сундучком, а остальной скарб по просьбе Кортеса Товар разместил на другом корабле, и его должны были по прибытии на Терсейру передать Себастьяну Домингушу. Этому португальскому чиновнику надлежало вручить мне его под видом моего имущества, которое якобы ожидало прибытия хозяина все эти три года, а затем он же позаботится о моей отправке в Лиссабон и снабдит документами, удостоверяющими, что я действительно житель Терсейры: с ними я мог отправиться в Португалию, а затем во Францию.

Таков был план Кортеса, который постарался всячески облегчить наше путешествие в Лиссабон и снабдил нас письмами на все случаи жизни, так что нам оставалось лишь передать их нужным людям на Кубе и на Азорских островах. Губернатор, не полагаясь на удачу, предусмотрел все до мельчайших деталей.

Разместившись на «Санта Элене», мы еще несколько дней ожидали отправления флотилии. Все это время мы старались как можно меньше показываться на глаза окружающим, чтобы не привлекать к себе внимания, и только с наступлением темноты позволяли себе прогуляться по гавани, где никто не проявлял к нам интереса.

Там мы наблюдали за погрузкой кораблей; некоторые из них везли более двухсот бочек воды, не говоря уж о провианте и досках на случай кораблекрушения. И это не считая бесчисленных сокровищ, которые неизменно возбуждали алчность пиратов. Потому‑то и собирали такие огромные и хорошо защищенные эскадры, чтобы не пасть жертвой французских и английских корсаров, которые, особенно за Азорскими островами, рыскали в море, словно голодные волки в поисках добычи, и всячески старались завладеть золотом его величества.

Сикотепек был восхищен размахом и сложностью тех работ, что мы наблюдали в порту.

— Это все пустяки по сравнению с гаванями Севильи, Санлукара, Баррамеды или того же Лиссабона, как вы вскоре сами убедитесь, — улыбался я.

Удивление Сикотепека легко было объяснить: до сих пор он знал лишь такие города, как Мехико во времена владычества Монтесумы и другие индейские поселения Новой Испании. Потому‑то чудеса испанского ремесленного и мореходного искусства, увиденные им в Гаване, не шли ни в какое сравнение с тем, что он знал и видел до сих пор.

Схожие чувства испытали и мы, испанцы, прибывшие в эти земли и увидевшие индейские города, в которых было так же много жителей, построек и храмов, как в Вальядолиде или самом Толедо, и почти все они были окрашены в белый цвет для защиты от солнца, так что если смотреть на них с окрестных гор, они казались сделанными из чистого серебра. Но когда прошло первое удивление, вызванное созерцанием всех этих чудес, о существовании которых мы прежде и не подозревали, мы, приглядевшись повнимательнее, поняли, что, безусловно, города и селения, которые мы оставили в Испании, намного превосходят те, что мы нашли за океаном.

Глава XXX,

в которой рассказывается о нашем отплытии из Гаваны на каравелле «Санта‑Элена», о том, как проходило плавание, и о том, что случилось с нами до прибытия на Азорские острова

На исходе месяца апреля 1524 года от Рождества Христова мы отправились из Гаваны вместе с флотилией в двадцать пять кораблей, большинство из которых достигало ста пятидесяти тонн. Некоторые из них везли из Индий сокровища, жемчуг, золото и серебро, большинство же было нагружено различными дарами этих земель, столь ценимыми в Испании. Мы отправились утром, ибо в это время суток поднимается попутный береговой ветер. Моряки говорили, что расстояние до Азорских островов девятьсот или тысяча лиг, которые можно покрыть менее чем за месяц при благоприятной погоде и опытном капитане. В пути очень важно уметь пользоваться действием океанских течений и приливов, особая мягкость которых в летнее время значительно облегчает прохождение Багамского пролива, а оттуда корабли берут курс на Азоры. Летом путь пролегает по более высоким широтам, нежели зимой, и проходит через Саргассово море; его также называют Северным, поскольку, миновав Флориду, приходится брать севернее, чтобы попасть в область действия попутных ветров.

Итак, мы отправились ранним утром; я находился на палубе вместе с Сикотепеком, который с волнением следил за тем, как берег постепенно исчезает за горизонтом. Быть может, от охватившей его тоски по родным местам или от зрелища безбрежных океанских вод, со всех сторон окруживших корабль, бедняга пал духом, и мне пришлось подбодрить его, напомнив о том, что ожидало нас впереди. Ведь, хотя мы и рисковали жизнью, нам предстояло увидеть много чудесных стран, в которых он никогда не бывал.

Постепенно настроение его улучшилось, но едва индеец повеселел, как его вновь свалил приступ морской болезни. Впрочем, на этот раз он не стал жаловаться, во‑первых не желая испортить наше путешествие, а во‑вторых — из страха вновь оказаться привязанным к мачте.

В нескольких лигах от побережья поднялся резкий встречный ветер, и казалось, он вот‑вот отбросит нас назад на Кубу, однако этого не произошло. Один из моряков, посмеявшись над моей неопытностью, объяснил мне это явление:

— Не пугайтесь, течение здесь такое сильное, что оно протащит нас до самого Багамского пролива, несмотря на противный ветер.

Я поблагодарил его за это объяснение, и он ушел, довольный моим изумленным видом простака, которому только что открылось настоящее чудо: поистине природа в здешних краях таит в себе множество вещей, способных пробудить любопытство, и особенно у тех, кто, подобно мне, неискушен в искусстве мореплавания. Впрочем, эти чудеса вовсе не кажутся таковыми знатокам, осведомленным в том, как нужно пользоваться этими силами природы. И вот вся флотилия, искусно лавируя, без помех вошла в пролив.

Я уже говорил, что всего с Кубы отправилось двадцать пять кораблей, которые шли вслед за трехмачтовым фрегатом, возглавлявшим эскадру и прилагавшим путь. Это был военный корабль с двумя рядами пушек по обоим бортам для устрашения пиратов; замыкало строй флагманское судно, задачей которого было следить, чтобы никто не отставал и не нарушал стройное движение.

Таким образом, благодаря умной диспозиции и благоприятным течениям, мы быстро продвигались вперед. И вот перед нами показались острова с высокими скалистыми берегами. Я указал на них опытному моряку, который разъяснил мне действие морских течений, и тем вызвал мое уважение и особое доверие.

— Это острова Святых Мучеников, — объяснил он мне, — они отмечают границы полуострова Флорида.

— Они расположены так, что кажутся творением рук человеческих, созданным для того, чтобы оградить подходы к этим землям.

— Все это неудивительно: говорят, земля эта необычайно богата золотом, а кроме того, именно там находится источник, из которого бьет эликсир вечной юности.

— Что касается золота, то в этом я нимало не сомневаюсь, ибо вся благословенная земля Индий скрывает сказочные россыпи золота, серебра и драгоценных камней; что же до этого источника, о котором я тоже слыхал, то о нем говорят, что выпивший из него воды никогда не состарится и будет жить вечно. Но я сомневаюсь, чтобы это было так.

— Почему же вы сомневаетесь, если сами признаете, что Индии — это земля чудес? — возразил моряк.

— Если бы, выпив из источника, мы становились бессмертными, это было бы величайшим грехом против Создателя, ибо в таком случае мы стремились бы уподобиться Ему. Если же, как известно, все сущее сотворено Им и ничто тварное никогда не сможет сравняться со своим Творцом, то было бы неразумием предполагать, что сам Господь устроил во Флориде или в каком‑нибудь ином месте подобный источник, чтобы все, испившие от него, были как боги. Даже помышлять об этом значит впадать в смертный грех гордыни.

В ответ на мои богословские рассуждения моряк лишь пожал плечами. Я же продолжал размышлять вслух:

— Столь же неразумно полагать, что Господь мог устроить этот источник, чтобы испытать нас, как он испытывал Еву в Эдемском саду древом познания, ибо здесь, в земной нашей юдоли, мы постоянно сталкиваемся с самыми разными видами искушений и нам совершенно не требуется прилагать столько усилий, чтобы впасть в грех через поиски таинственного источника, где бы он ни находился.

Моряк, мрачно посмотрев на меня, отправился восвояси. Быть может, дело было в том, что я огорчил его, лишив надежды в один прекрасный день отыскать этот чудесный источник. Так или иначе, но в течение всего путешествия он старался держаться от меня подальше, к вящему удовольствию Сикотепека, который сразу проникся к нему антипатией.

Когда мы проходили острова Святых Мучеников, Сикотепеку уже полегчало, так как он начал привыкать к качке, и, хотя лицо его сохраняло зеленоватый оттенок до конца путешествия, он все же перестал то и дело свешиваться за борт и страдать животом.

Флотилия взяла курс на северо‑восток, чтобы выйти из Багамского пролива прямо в Саргассово море и затем продолжать идти до самых Бермудских островов, достигнув которых надлежит держать курс все время прямо, так как, по словам мореплавателей, Бермуды лежат на той же широте, что и Азоры. Все следующие дни плавание было спокойным, и только однажды ночью во время сильного тумана при начавшемся волнении моря произошло такое происшествие: два корабля, шедших очень близко, столкнулись бортами, затрещали доски, перехлестнулись канаты, суда накренились, их стало заливать водой. Команды охватила паника, и матросы с громкими криками, призывая всех святых, готовились прыгать за борт. Положение спасли четверо моряков с одной из каравелл, «Санта Каталины»: вооружившись топорами, они обрубили спутавшиеся снасти, так что освобожденные корабли могли спокойно двигаться дальше, хотя пришлось несколько задержаться, чтобы заняться их починкой.

В середине месяца мая после двадцати дней пути мы увидели Бермудские острова, что вызвало нашу неподдельную радость, ибо ни я, ни Сикотепек не привыкли к столь длительным путешествиям. В этой части море особенно коварно, здесь может внезапно налететь сильнейший шторм, приближение которого никак нельзя угадать заранее, и так и случилось однажды ночью: над нами раздались чудовищные раскаты грома, а молнии сверкали так часто, что было все прекрасно видно, как днем. И лучше бы нам ничего не видеть, ибо зрелище гигантских, тяжело перекатывающихся волн было поистине ужасно: огромный вал вздымал корабль, а затем вода уходила вниз, под корпус, так что казалось, что судно висит в воздухе без всякой опоры, словно под действием волшебства. В то же мгновение оно обрушивалось вниз, как будто стремясь достигнуть самого дна: между валами море образовывало зияющие пропасти. Валы же превосходили высотой знаменитую севильскую башню Хиральду: да не подумают читающие эти строки, что я преувеличиваю, скорее наоборот, мне не хватает слов, чтобы описать эту бурю.

Так мы провели всю ночь, хотя гроза уже давно унялась. Несколько человек пропало во время шторма: их смыло с палубы в море, и не было корабля, где кто‑нибудь не встретил бы свою гибель. У нас исчез тот самый моряк, который давал мне навигационные пояснения, пока не обиделся из‑за спора об источнике вечной юности.

Остальным удалось спастись от яростных волн: капитан отдал приказ, чтобы пассажиры спустились с палубы в трюм, а остальные, обмотавшись крепкой веревкой, привязали себя к мачтам. Именно так поступили мы с Сикотепеком. Хотя у меня и было право спуститься вниз, но я предпочел подбодрить индейца, который должен был оставаться наверху. Мы с ним переждали шторм, привязанные к мачте, и ужас, который пережил Сикотепек, не сравнится ни с чем, что прежде знал этот несчастный идолопоклонник. Впрочем, я боялся не меньше его.

На рассвете море успокоилось: казалось, злобный демон, без конца вздымавший валы, убоялся света дня и бежал прочь, скрывшись в морскую бездну, так что наконец наступило затишье.

Мы потеряли целый день, стараясь восстановить линию эскадры: суда разбросало по морю. Когда же все собрались, стало ясно, что недостает двух кораблей, в том числе «Санта Каталины»: как мы ни искали ее, все тщетно. На третий день волны принесли куски дерева и остатки одежды, и все решили, что обе каравеллы пошли ко дну. Еще два дня мы обыскивали окрестности в надежде найти кого‑либо из команды, спасшихся на досках, но так никого и не встретили.

Гибель именно «Санта Каталины» была, конечно же, чистой случайностью, а не результатом недавнего столкновения: оба получивших легкие повреждения корабля были полностью отремонтированы, и второе судно, название которого я не могу вспомнить, не пострадало во время бури.

Сикотепек, обычно сдержанный и немногословный, с этого времени проникся ко мне большим доверием, что я приписываю чувству благодарности, которое он испытал, когда в страшной опасности я не покинул его и остался на палубе, чтобы поддержать его дух.

Весь остаток пути до Азорских островов, который занял еще двенадцать дней, Сикотепек многое поведал мне о своей жизни и о своей семье, а также о богах и обычаях туземцев. Он стал относиться ко мне как к другу, но проявлял свои дружеские чувства, лишь когда нас никто не видел, поскольку подобная фамильярность в отношениях хозяина и слуги могла бы навлечь на нас подозрения.

Именно тут он признался мне, что узнал о донье Луисе и Хулианито вовсе не от своего демона Тецкатепуки.

— Мне открыл это не бог, а мой друг Атоксотль, — сообщил Сикотепек, — именно он узнал про донью Луису, когда отправился переводчиком в Мичоакан вместе с людьми Кортеса.

— Так я и знал, что этот ужасный божок не мог открыть вам такое важное обстоятельство, — произнес я, — поскольку высокомерному и гордому дьяволу несвойственно сообщать сведения, способные облегчить жизнь людям; более того, если бы дьявол провещал что‑нибудь устами идола Тецкатепуки, мы сейчас были бы где‑нибудь совсем в ином месте и, уж конечно, никогда ничего не узнали про допью Луису, а маленький Хулианито так и остался бы некрещеным.

Мои слова вызвали смех у Сикотепека, и он тут же постарался меня опровергнуть:

— Все, что вы говорите, звучит убедительно, если допустить, что мои боги по природе своей суть не кто иные, как бесы. Однако это ваше суждение ошибочно, ибо основано на ложной мысли о природе наших богов: боги мешиков вовсе не злобные демоны, но добрые и мудрые заступники, помогающие людям, точно так же как ваша Святая Дева или ваш распятый Христос.

Чтобы доказать это, он привел мне несколько историй из числа тех, что мешики сложили о своих богах и которые, по причине их грубого и кровожадного содержания, я здесь не буду пересказывать из уважения к чувствам моих читателей‑христиан. Скажу лишь, что Сикотепек, еще будучи ребенком, однажды избежал гибели столь удивительным образом, что приписал это богам, и с тех пор искренне почитает их, несмотря на то что все свидетельствует против этих ложных дьявольских идолов.

История же эта такова. Как‑то в Мехико началась ужасная засуха, и длилась они три года. Туземцы объясняли ее гневом бога воды Тлалока. В этом случае предписывалось принести в жертву четырех детей не старше четырех лет, чтобы смягчить рассерженное божество. Жители купили малолетних рабов и, следуя ритуалу, замуровали их в пещере.

Однако, несмотря на совершенный обряд, вновь в течение целого года на землю не упало ни капли дождя, и жрецы‑прорицатели, которые сообщают людям о решении богов, заявили, что Тлалок недоволен тем, что ему в жертву принесли рабов, и требует жертвоприношения знатных людей. Поэтому были выбраны еще четыре ребенка такого же возраста, на этот раз дети самых знатных семей, и среди этих детей был Сикотепек. Их уже закрывали в той же пещере, как вдруг разразилась такая страшная буря, что множество деревенек смело с лица земли, а дороги превратились в бурные реки. Сильный дождь шел тогда без перерыва несколько месяцев. Жрецы поняли, что это было вмешательством самого Тецкатепуки или Уйчилобоса, двух главных богов, стоящих над Тлалоком, которые воспротивились новым жертвоприношениям. Нашлись и такие жрецы, которые утверждали, что все произошедшее было знаком особого расположения богов к маленькому Сикотепеку и другим детям, которых вместе с ним должны были замуровать в пещере. Поскольку это были божества войны, то легко было сделать вывод, что спасенным суждено стать великими воинами, которые, когда вырастут, прославят богов, доставив множество пленников для жертвоприношений.

Сикотепек и впрямь стал великим воином, лучшим из тех, что служили Монтесуме.

— Другой мальчик, оказавшийся тогда со мной, — сообщил Сикотепек, — был Атоксотль, ставший отважным стражником, другие же, тоже прекрасные воины, погибли от рук Альварадо, когда он остался командовать в Мехико, поскольку Кортес отправился в поход на Нарваэса. Альварадо тогда устроил резню и убил наших лучших людей, приняв наш великий праздник за начало военных действий, — мрачно добавил он, охваченный печальными воспоминаниями.

Я сделал неловкую попытку оправдать поступок Альварадо.

— Христианам трудно усмотреть разницу между праздничными церемониями, принятыми у мешиков, и настоящей войной, — тихонько пробормотал я, но Сикотепек не удостоил меня вниманием.

— Поскольку благодаря нам пошел долгожданный дождь, от которого зависит, родит ли земля хороший урожай, — продолжал он, устремив взор куда‑то вдаль, за горизонт, — мы четверо обрели благословение вод и никогда не могли бы захлебнуться, ибо наши головы всегда оставались бы над водой.

Я весьма удивился этим словам, так как было непонятно, чем же тогда объяснить сильный страх, который Сикотепек испытал во время шторма, если он впрямь свято верил речениям своих жрецов. Впрочем, быть может, он боялся не моря, а того, что его пронзит молния. Так или иначе, я решил не указывать ему на это противоречие, чтобы не задеть его чувства.

Индеец рассказал мне эту историю так, как узнал ее со слов своих родителей, ибо в столь нежном возрасте сам он не мог помнить об этом происшествии. Однако рассказ о нем запечатлелся в его душе, и он до сих пор убежден, что от смерти его спасло лишь вмешательство богов, а потому хранит нерушимую верность Тецкатепуке и Уйчилобосу.

Я воспользовался случаем, чтобы еще раз указать ему на кровожадный нрав его идолов, которые вовсе не добрые боги, но настоящие бесы, желающие смерти и мучений для всех людей. Хотя Сикотепек и выслушал меня со вниманием, но не изменил своих убеждений, пообещав мне, однако, что причислит к своему пантеону Деву Марию и Младенца Иисуса, поскольку ни Тецкатепука, ни Уйчилобос не имеют ничего против этого.

Я также рассказал ему об обычаях христиан и о том, что он увидит в Португалии и в прочих цивилизованных странах, чтобы все это не застало его врасплох, и он слушал меня с великим вниманием. Он снова заинтересовался тем, что, оказывается, есть несколько христианских королевств, и я опять объяснил ему это на примере мешиков, тласкальтеков и мичоаканцев, у которых тоже разные обычаи, хотя они чтут одних и тех же богов. Подобно сему Испания, Португалия, Франция и Англия, веруя во единого Бога, составляют тем не менее разные государства, и в каждом свой язык, и они могут воевать друг с другом, так же как туземные королевства воюют между собой в Новой Испании.

Проводя время в таких беседах, мы без приключений подошли к острову Терсейра, и было это в седьмой день месяца июня того же самого года.

Глава XXXI,

в которой рассказывается о нашем прибытии на остров Терсейра, о том, как мы отыскали Себастьяна Домингуша, который должен был отправить нас в Лиссабон, и о том, что происходило до нашего отъезда с Азорских островов

Наша флотилия, двигавшаяся стройно и дружно, прибыла на остров Терсейра в полдень. Адмирал похода Хуан де Бургос не позволил ни одному из кораблей войти в гавань: заходить в португальские порты было запрещено, чтобы не лишиться золота и прочего ценного груза, так что вода и провиант подвозились к судам на шлюпках.

Благородным господам было разрешено сойти на берег, для чего с пристани прислали небольшой бот. Сикотепек в качестве слуги сопровождал меня, взяв лишь самую малую ручную кладь.

В гавани мы спросили, как разыскать Себастьяна Домингуша, португальского чиновника, доверенное лицо Кортеса. Нам указали, в какой стороне он живет, и заверили, что найти дом чиновника не сложно: на этом острове так мало жителей, что просто нельзя заблудиться. И действительно, очень скоро мы уже оказались на месте. Было обеденное время, и Себастьян Домингуш, которому подали наши рекомендательные письма, весьма учтиво встретил нас, провел в обеденную залу и усадил с собой за стол.

Должно быть, дон Эрнан очень доверял этому португальцу, и в своем письме он открыл ему гораздо больше, чем тем людям, с которыми мы имели дело до сих пор. Потому Домингуш отнесся к Сикотепеку не как к слуге, но как к великому касику, хотя на самом деле, мне кажется, происхождение Сикотепека было более скромным.

Во все время обеда мы лишь слегка коснулись цели нашей поездки; я и Сикотепек рассказывали о Новой Испании, а дон Себастьян поведал нам о достопримечательностях Португалии, так что беседа была любезной и приятной. Лишь в самом конце встречи, уже когда слуги принялись менять скатерти, португалец сказал несколько слов о нашем деле, но совсем немного: поручение это было для него неожиданным и ему нужно было обдумать, как лучше приступить к выполнению хитроумного плана. Он предложил нам свое гостеприимство, чтобы мы поменьше привлекали внимание посторонних, разгуливая по острову, и представил нас своей супруге сеньоре Марии де Тавира, после чего, распрощавшись с нами, отправился в гавань забрать наш скромный багаж. Его жена, которая не говорила по‑испански, помогла нам разместиться в просторной комнате наверху и, попрощавшись, покинула нас. Больше мы ее не видели во все те пять дней, что пробыли в этом доме. Мы также мало общались с самим Домингушем, в основном он появлялся к обеду, на который неизменно приглашал нас со всем радушием.

Эти дни мы провели вдвоем с Сикотепеком в предоставленных нам покоях, которые по своему внешнему виду скорее походили на амбар, нежели на гостевую комнату, хотя разместились мы со всеми удобствами и ни в чем не терпели нужды. Служанка приносила нам все необходимое, а Домингуш, встречаясь с нами за богато накрытым столом, рассказывал, как продвигаются наши дела.

Однажды, на третий день нашего пребывания в его доме, он пришел к нам и сообщил, что все нужные бумаги и документы уже готовы и мы можем спокойно отправляться в Португалию, а тяжелый багаж, отправленный Кортесом вслед за нами, он только что получил у адмирала испанской флотилии. И дон Себастьян изложил нам план дальнейших действий.

— В полном соответствии с указаниями Кортеса, — обратился он ко мне, — вы будете выступать под именем Родриго де Морантеша, жителя Терсейры, сына Антонио де Морантеша, мореплавателя из Браги, и доньи Хуаны Вальверде, испанки из Бадахоса.

Появление в деле моей матери‑испанки было для меня новостью, и португалец, заметив удивленное выражение моего лица, поспешил объяснить:

— Я решил подыскать вам матушку‑испанку на случай, если кто‑либо заметит ваш испанский акцент. Во всем остальном мы придерживаемся той истории, которую придумал Кортес, а именно, что монахи‑доминиканцы спасли вас при кораблекрушении, позаботились о вас, чтобы, поправив здоровье и по возможности наладив дела, вы вернулись к себе домой в сопровождении туземного слуги.

Домингуш снабдил нас немалым числом свидетельств и документом, которые удостоверяли, что я и в самом деле португалец, по роду занятий — торговец, житель Терсейры, имеющий на этом острове собственный дом, землевладелец и хозяин пары небольших кораблей. Кроме того, он вручил мне несколько чистых листов с печатью Португальского королевства, чтобы я мог распоряжаться этими бумагами по своему усмотрению.

Он договорился, что мы поплывем на «Тринидаде», португальском галеоне, который вместе с другими судами через два дня направлялся в Лиссабон, но предостерег нас, чтобы мы не доверялись никому, кроме капитана, предупрежденного Домингушем о нашей секретной миссии, и чтобы на корабле я ни в коем случае не представлялся жителем Терсейры.

— Остров очень невелик, и многие пассажиры наверняка знают всех или почти всех обитателей Терсейры, так что им нетрудно будет уличить вас во лжи. В огромном городе Лиссабоне гораздо легче вызвать к себе доверие, хотя и в этом случае, друг мой, я призываю вас сохранять благоразумие: никогда не знаешь, кто может встретиться тебе на пути, так что упаси вас Бог начать разыгрывать свою комедию перед каким‑нибудь жителем Терсейры: вас тут же выведут на чистую воду.

Я спросил Домингуша о Мартине ду Мелу, том самом португальце, чье имя было упомянуто в письмах Тристана, однако дон Себастьян ничего не смог мне ответить, поскольку не знал этого человека.

Вот то немногое, что приключилось с нами на Терсейре. Большую часть времени мы провели там взаперти, как настоящие узники, и даже нашим багажом занимался Себастьян Домингуш, который самолично проводил нас в гавань и посадил на корабль, выбрав для этого час, когда порт бывает особенно малолюден.

На прощание я вручил ему солидных размеров кошелек с золотом — благодарность от Кортеса за помощь в нашем деле и за прочие бывшие и будущие его услуги губернатору Новой Испании, о которых я ничего знать не знаю и ведать не ведаю, кроме того единственного случая, когда мне лично довелось обратиться к любезному португальцу.

Глава XXXII,

в которой рассказывается об отъезде с Терсейры, о плавании на португальском галеоне и о том, что произошло с нами по прибытии в Лиссабон

Галеон «Тринидад», на котором мы отправились в Лиссабон, отчалил от берега на заре вместе с другими четырьмя кораблями, шедшими тем же курсом. Когда мы отплывали, испанская флотилия, прибывшая с Кубы, еще стояла на якоре, пополняя запасы пресной воды и провианта. Между Терсейрой и Лиссабоном примерно двести пятьдесят лиг, чтобы покрыть их, требуется от пятнадцати до двадцати пяти дней пути в зависимости от направления ветра, который нередко бывает неблагоприятным, так что судам часто приходится лавировать и отклоняться от прямого курса.

Плавание было спокойным, море тихим, ветер несильным, и спустя девятнадцать дней мы безо всяких происшествий добрались до места. Надо отметить, что за это время мы несколько раз встречали проходящие французские и английские суда, но ни одно из них не выказывало враждебных намерений.

Мы с Сикотепеком избегали показываться на палубе, чтобы не привлекать к себе внимания команды и пассажиров. В результате это путешествие показалось нам гораздо утомительнее всех предыдущих, а индеец из‑за нехватки свежего воздуха вновь почувствовал себя прескверно: у него болела голова, его тошнило, так что когда мы спустились на берег в Лиссабоне, ему пришлось довольно долго просидеть в гавани между разными тюками и прочим грузом, чтобы прийти в себя, поскольку, даже сойдя с корабля, он еще долго ощущал последствия морской качки.

Ему было так дурно, что он почти не замечал ничего вокруг и никак не реагировал на новый для него мир. Но на следующий день, придя в себя, он испытал настоящее восхищение: все казалось ему чудесным, так что он готов был без устали осматривать город и беспрестанно тянул меня на улицу. Все это было уже после того, как мы разместились на постоялом дворе. На этот раз мы не скрывались, а остановились в самом лучшем месте, которое нам указали. Ведь я был Родриго Морантешем, богатым торговцем, прибывшим ко двору, чтобы вновь приступить к делам по прошествии трех лет, проведенных им в испанских Индиях, где он приходил в себя после кораблекрушения. Я прослыл человеком щедрым, так как сыпал деньгами направо и налево, и добрым господином, поскольку обращался со своим слугой гораздо лучше, чем большинство знатных сеньоров.

Мне было нетрудно заручиться расположением хозяина постоялого двора, некоего Гарсии или, может быть, Гарсеша, точно не припомню. По прошествии четырех дней он предложил нам переехать в другие, лучшие покои, которые он приберегал для особых случаев. Там было гораздо прохладнее, а меж тем в Лиссабоне стояла июльская жара.

Огромный скарб, который приготовил нам Кортес, занимал половину моей спальни. Сикотепек разместился в комнате по соседству, которая была поскромней, но тоже весьма прохладная. Индеец презирал кровати и предпочитал спать прямо на полу, постелив циновку поближе к окну.

Когда я убедился, что хозяин проникся ко мне полным доверием, я поведал ему кое‑что о моих невзгодах, о том, как я, больной, провел три года в монастыре на острове Эспаньола, и о потерях, которые понесла моя торговля за то время, что меня не было дома.

— Я приехал в Лиссабон, — сказал я ему, — чтобы завязать отношения с владельцами богатых лавок, которые мне посоветуют, где выгоднее торговать, но я так давно не был в Португалии, что не знаю, как приняться за дело.

Гарсиа или Гарсеш, который считал меня важным сеньором, назвал мне лучших лиссабонских торговцев, и я притворился, что имена эти мне знакомы. Я в свою очередь спросил, не знает ли он Мартина ду Мелу, чем несказанно удивил его. Презрительно скривив рот, он осведомился:

— Какие дела могут быть с ним у такого сеньора, как вы?

Я тут же сообразил, что человек, чье имя назвал Тристан в своем письме, отнюдь не пользуется безупречной репутацией в своем родном городе. Я постарался вывернуться из неловкого положения, в котором оказался:

— Я его совсем не знаю, но мне его рекомендовали в Гаване.

— И напрасно, поверьте. Это ростовщик, и к тому же, говорят, большой мошенник. Так что вам лучше позабыть о нем.

— Благодарю вас за добрый совет. Но мне говорили, что у него хорошие знакомства во Франции, и это меня заинтересовало.

— Поступайте как вам угодно, — сказал он несколько обиженно. — Я же вас, однако, предупредил, что ему не стоит доверять.

Хозяину постоялого двора не понравилась моя настойчивость, и он уже собрался отправиться по своим делам, но я вновь обратился к нему с вопросом, который на этот раз касался такой области, где я намеревался последовать его совету.

— Хочу попросить вас еще об одной услуге, друг мой. Вы хорошо приняли меня, но не могу же я, право слово, квартировать у вас до конца жизни. Я собираюсь поселиться в Лиссабоне и снова начать дело. Постарайтесь свести меня с каким‑нибудь надежным человеком, у которого я мог бы снять виллу.

Лицо хозяина вновь озарилось улыбкой, и он сразу же назвал мне имена трех или четырех подходящих людей, и я выразил желание поскорее повидать их.

— Не стоит так торопиться, дон Родриго, — сказал хозяин, лукаво подмигнув мне, — право же, вы вряд ли найдете место, где вам будет так же уютно, как у меня!

Глава XXXIII,

в которой рассказывается о поисках дома, предпринятых нами в Лиссабоне, о том, как мы в конце концов поселились в окрестностях города, и о беседе, которая состоялась у нас с Мартином ду Мелу

Хозяин постоялого двора рассказал мне, как отыскать Мартина ду Мелу, но мы решили не спешить встречаться с ним. Прежде мы направились к тем людям, которых отрекомендовал нам Гарсиа и которые могли оказать помощь в поисках виллы, где можно было прочно обосноваться или по крайней мере создать видимость такого намерения. Сикотепек, который под конец морского путешествия все время выказывал нетерпение и горячее желание поскорей осуществить свое мщение, за исключением разве тех моментов, когда его терзала морская болезнь, оказавшись в Лиссабоне, несколько успокоился и уже не так торопился во Францию, наслаждаясь прогулками по городу. Правда, во время этих прогулок он вынужден был играть роль слуги и почтительно следовать за мной на некотором расстоянии; для того чтобы индеец мог поделиться со мной своим удивлением, которое вызывало у него буквально все, что он видел вокруг, нужно было улучать те редкие мгновения, когда нас никто не видел. Прохожим на улице он казался большим ребенком, не способным совершить что‑либо дурное, и даже я, наверное, мог бы так подумать, если бы не знал о тех жестокостях, что были совершены им во имя его богов, — о чудовищном убийстве троих Кастильо и о том, как он с помощью жрецов содрал с них кожу. Если бы я поведал об этом обитателям Лиссабона, которые улыбались, завидев детское удивление на лице Сикотепека, они, конечно, ответили бы мне, что такого просто не может быть и все это какие‑то дикие, ни с чем не сообразные небылицы.

Чтобы не возбуждать подозрений, индеец шел позади меня, когда улица была свободна, а в многолюдных местах — впереди, прокладывая мне дорогу. Я объяснил ему, что именно так ведут себя слуги в христианских странах, так что старательный индеец не останавливался и перед тем, чтобы в нужном случае дать кому‑нибудь тумака, освобождая для меня путь. Потому у нас не было возможности обсудить впечатления Сикотепека до тех пор, пока мы не вернулись на постоялый двор. Там, укрывшись от посторонних глаз, он с восторгом поведал мне, что более всего восхитило его в первом христианском городе, в который он попал, выехав за пределы Индий. Его особенно поразили огромные церкви, а также благочестивый трепет, который выказывали христиане, припадая к изображениям распятия и Пресвятой Девы. Сикотепек уверял, что запах ладана и воска вселяет мир и покой в души входящих в храм.

— Хотя в Лиссабоне множество церквей, построенных и украшенных искуснейшими зодчими и мастерами, в Мексике храмов гораздо больше, — однажды заявил он.

Нельзя было отказать ему в правоте, ведь у индейцев, по крайней мере в тех местах, где я побывал, святилища встречаются буквально на каждом шагу. Богов у них множество, для каждого возводят свой храм, и таким образом число их необыкновенно велико повсюду, и строятся они не только в городах и селениях, но и в полях, лесах и даже на скалах, наподобие наших отшельнических скитов. Почти всегда мексиканские храмы выполнены с большим искусством, а иные из них столь величественны и грандиозны, что вполне могут сравниться с нашими соборами.

Вот только воздвигнуты они для поклонения сатане и суть рассадники злодейства и кровавых жестокостей, потому‑то многие из них были разрушены с нашим приходом в Новую Испанию.

По прошествии нескольких дней я уговорился с одним богатым торговцем о том, чтобы снять у него по сходной пене небольшой домик с прислугой за городом примерно в полулиге от Лиссабона. Он сделал мне такое выгодное предложение в расчете на то, что вскорости мы начнем совместное дело в Африке и в Индиях, причем не только португальских, но и испанских, поскольку я постарался убедить его, что у меня есть для этого все возможности.

Наше новое жилище находилось к северу от Лиссабона. Дом стоял у моря, долину вокруг покрывали виноградники, дававшие хорошие урожаи для доброго вина. Расположившись там, мы решили наконец навестить Мартина ду Мелу и постараться что‑нибудь разузнать о тех отношениях, что связывали его с Тристаном.

Однажды поутру мы отправились к его дому, который, как рассказал нам хозяин постоялого двора, находился неподалеку от пристани на реке Тахо на крутой, темной улочке. Гарсиа довольно точно описал нам это место. К нам вышел слуга и, проводив в комнату, отправился доложить хозяину. Вскоре появился и сам Мартин ду Мелу: слуга наверняка сообщил ему, что посетитель — богатый человек, а у того был исключительно тонкий нюх на все, что пахло большими деньгами.

Он был со мной отменно любезен, даже пригласил к столу откушать и угоститься вином и всячески выказывал свое расположение — не столько, впрочем, к моей особе, сколько к моим деньгам: вся эта приветливость показалась мне насквозь фальшивой. Было ясно, что его интересует только одно: постараться как можно глубже залезть в мой кошелек.

Когда наконец поток его льстивых слов несколько иссяк, я смог перейти к делу, ради которого и пришел. Стараясь не выдавать своих истинных намерений, я осторожно начал:

— Мне бы очень хотелось начать дело во Франции, чтобы поставлять туда товары из Индий и из Африки: я уверен, что дело это прибыльное и принесет немалые барыши. Вылазки корсаров и захват испанских судов все же не могут вполне обеспечить спрос на ткани и драгоценности, столь ценимые француженками, или на экзотические яства, способные украсить обед вельможи.

Эти мои речи удивили португальца, который, будучи просто‑напросто вороватым ростовщиком, никак не мог усмотреть для себя выгоды в таких делах, как торговля с французами.

— Не вижу, чем бы я мог быть вам полезен.

— Неужели? — Я разыграл удивление. — Так, значит, у вас нет полезных знакомств во Франции?

— Нет и никогда не было.

— Так, значит, мне дали ложные сведения! Какая досада: ведь сюда уже направляются несколько кораблей, которые везут из Индий немало ценностей, так что человек сметливый, ловкий и имеющий хорошие связи смог бы развернуть такую торговлю, которая прежде никому и не снилась.

— А кто вам посоветовал обратиться ко мне, сеньор? — спросил ду Мелу, глаза которого уже загорелись жадным блеском.

— К чему продолжать разговор, раз вы, видимо, не тот человек, про которого мне рассказали на Кубе, — с деланным безразличием проговорил я, изобразив, что собираюсь уходить.

— Нет‑нет, сеньор, постойте! Зачем же сдаваться так быстро? Все‑таки скажите, кто вам рассказал обо мне?

— Сеньор Феликс де Оржеле, с которым мы познакомились на Кубе. Он‑то и направил меня к вам, сказав, что вы — его доверенное лицо в Лиссабоне и что всегда сможете сообщить мне, как его найти, если мне понадобится его помощь в ведении дел. В то время я не думал возобновлять торговлю: я был болен и с большим трудом смог восстановить свое состояние, немалая часть которого погибла при кораблекрушении. Но, впрочем, зачем все это рассказывать, если вы ничем не можете помочь мне.

Я умолк, поклонился на прощание и направился к двери в сопровождении Сикотепека, который все это время молчаливо ожидал меня в глубине комнаты, как заправский лакей. Португалец ответил не сразу, и я было подумал, что придется так и покинуть этот дом, не сумев войти в доверие хозяину. Но когда я уже выходил на улицу, ду Мелу вдруг бросился за мной и ухватил меня за рукав.

— Подождите же, дон Родриго! — завопил он, испугавшись, что я и впрямь уйду и ускользнет возможность нажиться на этом деле. — Не торопитесь уходить: я действительно могу кое‑что сообщить вам об этом сеньоре.

— Правда? — вопросил я, прикинувшись изумленным. — А я подумал, что вы никак с этим французом не связаны.

— Нет, я знаком с ним, но он запретил мне признаваться в этом и просил соблюдать осторожность. Видите ли, у него здесь есть кое‑какие дела, которые он не может вести самолично…

— В чем же причина такой таинственности? Я вел торговлю во многих гаванях и никогда не просил моих помощников, чтобы они скрывали свои отношения со мной или стыдились их.

— Это не одно и то же, — произнес ростовщик, понизив голос. — Те дела, которые ведет маркиз де Оржеле, нельзя сравнивать с вашими. У него есть кое‑какие интересы в Испании, и это требует соблюдения секретности, ведь Испания и Франция ведут войну.

Меня удивило, что португалец величает Тристана маркизом, и я притворился, что не расслышал этого, не зная, следует ли принимать как должное то, что он, оказывается, имеет такой титул, или же, напротив, выразить удивление. Я решил последовать правилу Кортеса, учившему нас, что на войне внезапная атака часто приносит успех, и как ни в чем не бывало заявил:

— Все это мне отлично известно, приятель, я, конечно, три года был болен, но с головой у меня по‑прежнему все в порядке.

— Конечно, конечно. Постарайтесь понять меня правильно: я не хочу быть нескромным в том, что касается тайных дел маркиза: он сильно рискует, и я тоже. И кроме того, я не могу подвергать опасности его друзей в Испании.

— Прекрасно, отныне дела маркиза станут и моими делами, если только вы и впрямь не против получить изрядный куш от продажи моих товаров. Обещаю вам, что если вы поможете мне, то получите достаточно, чтобы по крайней мере выбраться из этой дыры и переехать во дворец, более приличествующий вашему положению.

Это мое замечание не понравилось Мартину ду Мелу, ведь он жил здесь вовсе не потому, что не мог позволить себе приобрести жилье получше, но только из скупости, не желая тратить накопленные деньги. Однако он предпочел пропустить мои последние слова мимо ушей и не ссориться со мной: я ведь обещал ему выгодную сделку. Такова участь алчных скупцов: сносить оскорбления и терпеть все, что угодно, если только перед глазами мелькнула надежда заполучить горсточку золота.

Он согласился помочь мне найти маркиза де Оржеле, рассказал, что тот живет во Франции, в Париже, и дал все необходимые указания, чтобы я смог отыскать его дом. Я воздержался от дальнейших расспросов, чтобы не возбудить подозрений, однако же не переставал размышлять о том, кто такие эти друзья Тристана в Испании, при помощи которых он строил свои вражеские козни. Один из них был, несомненно, Нарваэс, который уже находился при дворе и плел интриги против Кортеса, стараясь не упустить собственной выгоды, хотя награждать следовало вовсе не его, а других достойных людей. Кроме того, португалец мог иметь в виду и любовницу Тристана Мариану Лопес де Инчаусти. Впрочем, встреча с ней была поручена брату Эстебану, и он, должно быть, уже прибыл в Севилью вместе с направлявшейся туда испанской флотилией.

Мы покинули дом алчного ростовщика и спустились в гавань, чтобы разузнать, какие корабли в ближайшее время отплывают во Францию. Когда мы уже подошли к дому, в котором размещались службы порта, Сикотепек внезапно шепнул мне на ухо, что у него есть срочное дело и что отлучка его будет недолгой. Я даже не успел ничего ответить, как он уже стремглав бросился бежать вверх по улочке, энергично расталкивая прохожих. Все это мне крайне не понравилось: было неразумно отпускать его одного бродить по городу, где он вполне мог потеряться. Однако делать было нечего, нельзя же поднимать шум при всем народе да еще стоя у самых дверей портовой службы.

Глава XXXIV,

в которой рассказывается о том, как Сикотепек самовольно вернулся в дом алчного Мартина ду Мелу, и о том, что случилось дальше

Мне пришлось довольно долго ждать возвращения Сикотепека, стоя в гавани на том месте, где мы расстались, рядом с портовой службой. Меня сильно беспокоила его выходка, ведь из‑за неосторожности индейца наш план мог провалиться. Когда тревога моя достигла предела и я собрался было отправиться на поиски, то вдруг увидел его в толпе народа: он шел робкой походкой подневольного носилыцика‑тамеме. Такой вид он принимал каждый раз, выдавая себя за слугу, и это составляло резкий контраст с его обычной манерой держаться.

Мне не пришлось спрашивать его, где он пропадал, так как, едва подойдя ко мне, он тут же заговорил сам:

— Я вернулся в дом Мартина ду Мелу. Он назвал имена испанцев‑изменников, впрочем, они и так нам были известны.

— Что вы говорите? Вы в открытую решились расспрашивать его о тайных интригах Тристана в Испании? — закричал я, совсем позабыв, где мы находимся. Индеец кивнул и быстро огляделся, проверяя, не вызвал ли мой срыв каких‑нибудь подозрений. Однако никто не обращал на нас внимания: не было ничего необычного в том, что господин кричит на своего слугу. Сикотепек потянул меня за рукав, предлагая найти местечко поукромнее. Мы вышли из гавани, поднялись по крутым улочкам и зашли в одну из церквей. Там мы встали в сторонке, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Не беспокойтесь, — заговорил Сикотепек, когда мы оказались в безопасности. — Мартин ду Мелу ничем не сможет нам повредить, так как он уже покинул этот мир.

С этими словам индеец извлек из складок одежды тонкую веревку и сделал красноречивый жест.

— Сначала я прикончил слугу, который открыл дверь, а затем заставил этого жадного негодяя рассказать мне все, что он знает. Мужеством он не отличался, так что стоило мне слегка придушить его, как он тут же выложил мне все.

— Что за дикарская выходка! — упрекнул я его. — Теперь нам придется бежать и скрываться, как обычным разбойникам, и я уже не смогу выдавать себя в Париже за богатого торговца…

— Меня никто не видел, так что мы в безопасности.

— Хотя вас никто и не видел, но хозяин постоялого двора знает, что мы собирались навестить ду Мелу. Когда распространится весть о его смерти, хозяин укажет на нас, и нам придется давать показания по этому делу, и при этом будет невозможно скрыть, кто мы такие.

Сикотепек опустил голову, стыдясь, что не принял во внимание это обстоятельство.

— Что же вам рассказал ду Мелу? — наконец поинтересовался я.

— То, что нам уже было известно. Нарваэс и Тристан связаны друг с другом, они знакомы много лет, поскольку Тристан некоторое время жил в Толедо. Что касается доньи Марианы — то эта особа не кто иная, как куртизанка.

— И все? — сердито спросил я.

— Донья Мариана вступала в связь со знатными придворными и во время любовных утех выпытывала у них разные секреты. Ночью, на горячих от любви простынях, ей поверялись важные тайны, касавшиеся войны и безопасности королевства. Много людей прошло через ее постель, и среди них попадались и епископы, — с истинным увлечением рассказывал индеец. — Она писала ду Мелу обо всем, что ей удавалось узнать в своей опочивальне, а тот давал в этом отчет Тристану и другим его сообщникам. Дама эта пользовалась особым покровительством Нарваэса, и, вероятно, именно он поставлял ей любовников, осведомленных в государственных делах.

— Он сказал вам, где она сейчас? — спросил я.

— Уехала с Тристаном в Париж. Ду Мелу рассказал, что Тристан получил титул маркиза и невероятно разбогател, после чего решил удалиться в поместье в окрестностях Парижа. Прошел уже почти год с тех пор, как по его приглашению она отбыла из Лиссабона во Францию.

— Ну, хорошо, — произнес я, слегка успокоившись. — По крайней мере, мы теперь точно знаем, что донья Мариана — шпионка и изменница.

— Что же нам делать? — спросил индеец.

— Меня удивляет этот ваш вопрос, Сикотепек. Странно слышать, что у вас нет собственных соображений, за кого следующего нам надлежит приняться, — с издевкой заметил я. — Итак, на чью шею мы теперь накинем веревку?

— Довольно шуток. Быть может, я и впрямь поступил неразумно, но, согласитесь, нас нелегко будет обвинить в этом убийстве. Почему, как вы думаете, хозяин постоялого двора говорил, что этот самый ду Мелу неподходящее общество для честных и благородных людей? Потому, что он замешан в темных делишках и якшается с разбойниками и проходимцами. Так что убить его мог кто угодно.

— Ладно, пусть расследованием занимаются судейские чиновники, которые наверняка очень скоро узнают о смерти ростовщика, потому что дом ду Мелу посещает множество людей. А мы меж тем должны готовиться к отъезду.

Прежде я предполагал, как и подобает богатому сеньору, без спешки выбрать лучшее место на каком‑нибудь судне, которое должно отправиться во Францию дней через десять, но непредвиденная смерть ростовщика вынудила меня поторопиться, так что я приобрел пропуск на корабль, который отходил через два дня. Нужно было, во‑первых, успеть покинуть Лиссабон до начала расследования, а во‑вторых, прибыть в Париж до того, как маркиз де Оржеле получит известие о гибели своего сообщника.